Жребий вечности Сушинский Богдан

34

Как только машина с фюрером и Скорцени покинула пределы «Бергхофа», Браун тотчас же пригласила к себе коменданта ставки.

Появившись в гостиной, где рейхсналожница по-прежнему оставалась в кресле у камина, штандартенфюрер долго и терпеливо переминался с ноги на ногу. Наконец не выдержал и прокашлялся, требуя, чтобы Ева не то что заговорила, а хотя бы соизволила заметить его.

В последнее время эта приживалка виллы вела себя с ним все более высокомерно, однако фон Кефлах понимал свое бессилие перед избранницей фюрера. Одного ее слова достаточно, чтобы он лишился должности коменданта и оказался на фронте.

– Хотите что-либо сказать, господин комендант? – строго спросила она. Так могла спрашивать разве что королева, к ногам которой швырнули провинившегося слугу, чья вина предопределена не столько его проступком, сколько самим положением при дворе.

– Нет, фрейлейн Браун, – вежливо, как и полагается в присутствии высокородной хозяйки, склонил голову фон Кефлах.

– Странный визит, не правда ли?

– Странный. Впрочем, – тут же спохватился штандартенфюрер, – визит как визит.

– Вам ничего не показалось подозрительным в нем? Только откровенно.

– Подозрительным? Нет, – принял комендант стойку «смирно». – Что вы имеете в виду?

– Я пригласила вас не для того, чтобы отвечать на вопросы, а для того, чтобы задавать их. Значит, ничего… Даже то, что при фюрере не оказалось ни одного из адъютантов, вас не смутило?

– Скорцени способен заменить любого из них. И всех вместе.

– Вы тоже не откровенны со мной. Царство оловянных солдатиков.

«Первым неоткровенным оказался сам Скорцени», – понял фон Кефлах, но выяснять не стал. За время службы в «Бергхофе» ему приходилось выслушивать и не такое. Чин штандартенфюрера, заставлявший на фронте вздрагивать вермахтовских генералов, почитался здесь не выше «титула» дворника.

– В чем я должен быть откровенен с вами, фрейлейн Браун? Что вас тревожит? Требуя откровенности от меня, сами вы все еще не решаетесь быть откровенной.

Фон Кефлах старался говорить как можно вежливее. Он с благодарностью помнил, что именно Ева посоветовала Гитлеру назначить его – тогда еще офицера охраны «Бергхофа» – комендантом. Она же дважды спасала его от гнева фюрера: в первый раз уговорила Гитлера не изгонять коменданта, во второй, с чисто женской коварностью, подставила под меч своего разъяренного любовника другого офицера. Вот и получалось, что фон Кефлах обязан этой женщине всем: чином, должностью, спасением от фронта, безбедственным существованием его семьи…

– Присядьте, господин штандартенфюрер. – Ева выждала, пока комендант несмело опустится на краешек соседнего кресла, и продолжала. – По-моему, нам обоим ясно, чту имеет в виду каждый из нас.

– И все же?

– Страшно произносить это вслух, но у меня закралось подозрение, что это был не Адольф.

Фон Кефлах ухмыльнулся, но это была ухмылка идиота. Он так и не понял: шутит Ева или же говорит серьезно.

– Кто же тогда?

– Очевидно, двойник.

– Такого не может быть, фрейлейн Ева.

– Вы видели его?

– Видел.

– Ну и что?

– Я видел фюрера.

– Вы в этом уверены?

– Я видел фюрера, – как можно убедительнее подтвердил фон Кефлах, и Ева заметила, что переносица его побледнела, как это случалось всякий раз, когда фон Кефлах ощущал испуг. В том, что он был отчаянным трусом, она убедилась настолько давно, что уже перестала удивляться этому.

– Но вы действительно видели его?

– …Фюрера, – фон Кефлах вдруг понял: коль уж у Евы в самом деле закралось подозрение в том, что их посетил двойник, то она, конечно же, поделится им с Гитлером. Если Скорцени, этот рейхсдиверсант, подсунул ему двойника, не согласовав это… фюрер, в лучшем случае, сгноит его, начальника охраны, в концлагере. В лучшем случае.

– То есть вы уверены?..

– Абсолютно. А вы?

– Нет.

– Странно. Кто еще способен определить: фюрер это был или двойник, если не вы? – пошел в наступление фон Кефлах. – Кто еще может сделать это с такой достоверностью?

Ева хотела что-то ответить, но вместо слов у нее рождались какие-то странные движения рук, как у неумелого или основательно подвыпившего дирижера.

– Во всяком случае, он показался мне очень странным. Не таким, как обычно.

– Извините, Ева, но фюрер никогда не бывает «как обычно». Фюрер всегда предстает, как… фюрер. Если же у вас возникли подозрения, почему не высказали их Скорцени?

– Можно подумать, что Скорцени привезет двойника, не ведая об этом.

– Почему не заставили двойника раскрыться?

– Каким образом?

– Любым.

– Что вы имеете в виду, штандартенфюрер? – угрожающе приподнялась Ева. Из глубины кресла она восставала, как кобра из кошелки факира.

– Любым приемлемым.

– В постель ложиться с ним, что ли?

– Вы же не были уверены, что это двойник. Так ведь? И потом, почему не поделились своими сомнениями сразу же, в их присутствии?

– Можно подумать, что вы решились бы арестовать Скорцени вместе с его двойником, – скептически осклабилась рейхсналожница и, безнадежно махнув рукой, вновь погрузилась в безмятежность кожаного кресла.

С минуту они угрюмо молчали. У каждого из них была своя правда, свои сомнения и, конечно же, свое оправдание всему тому, что здесь произошло.

– Допустим, что мы все же видели двойника, – первым заговорил фон Кефлах. – Зачем он появился здесь?

– Хотел проверить, признаю ли его. То есть проверить, ясное дело, желал не он, а Скорцени.

– Втайне от фюрера?

– Иногда меня посещает догадка, что и Третий рейх был сотворен втайне от фюрера.

– Может, Скорцени хотел проверить надежность охраны?

– Если ему понадобится расстрелять вас, он сделает это без всякого повода. Никакими утомительными проверками утруждать себя не станет.

Фон Кефлах почувствовал, что Ева пытается если не оскорбить его, то хотя бы мелко, по-женски, досадить.

– Мой вам совет, Ева: не пытайтесь выяснить истину с помощью самого фюрера. Если это был двойник, то он появился здесь с согласия вождя. Если же вас навещал Гитлер, то ваше подозрение способно смертельно оскорбить его.

– То есть вы считаете, что вообще не следует извещать его о моих сомнениях?

– Ни в коем случае.

– А вдруг появление двойника связано с какими-то замыслами заговорщиков?

– С ним был Скорцени, а Скорцени никогда не предаст фюрера. Будь при двойнике любой другой офицер или генерал, тогда еще можно было бы усомниться. Но коль уж его доставил сюда сам Скорцени! И потом, стыдно, что вы не сумели распознать…

– Он ведь не был со мной в постели! – взорвалась Браун, пораженная тем, что комендант осмелился вернуться к столь неприятной теме.

– Ваши сомнения могла развеять только постель? – искренне удивился фон Кефлах.

– Постель способна развеять многое. Вот только она уже давно ничего не развеивает.

– Мне это известно, – сочувственно вздохнул фон Кефлах, поднимаясь. – Вы живете здесь, как затворница. Хотя достойны совершенно иной участи. Но такова эта жизнь, будь она проклята.

– Не нужно говорить об этом. Мне неприятно выслушивать…

– Но и делиться с фюрером своими сомнениями тоже не следует.

Ева удивленно взглянула на коменданта: он хоть понимает, что пытается шантажировать ее?

– Извините, – пробормотал фон Кефлах.

Рейхсналожница поднялась, и несколько минут они молча стояли по разные стороны камина.

– Если не возражаете, этой ночью в здании будет дежурить лейтенант Карнер.

– Кто это?

– Тот новичок, баварец, которого я представил вам три дня назад.

Штандартенфюрер помнил, что этот гигант-красавец заставил Еву задержать на нем взгляд дольше того, чем требовала процедура представления. Рослый, светловолосый, с накачанными бицепсами штангиста, он не мог не запомниться тоскующей рейхсналожнице.

– Какое это имеет значение – он, другой?

– Имеет, Ева, имеет. Эрнст – прекрасный собеседник, холост. Если понравится, могу назначать его как можно чаще. В виде наказания, естественно…

– В виде наказания?

– Будет ли сам унтерштурмфюрер воспринимать эти дежурства как наказания или как награду, это уж зависит не от меня.

Ева хотела что-то возразить, однако штандартенфюрер решил, что все, что можно было сказать по поводу баварца Эрнста Карнера, уже сказано. И вышел.

«А ведь ты мечтала подтолкнуть коменданта к идее назначить дежурным в здании именно этого лейтенанта, – молвила себе Ева. – Просто не знала, как это сделать. – Уже третий день она тайком подсматривала за этим парнем, радуясь каждому его появлению в здании или хотя бы у караулки, где могла разглядывать лицо, всю фигуру в оставленный фюрером полевой бинокль. – И не пытайся, хотя бы для виду, возражать. Комендант затеял эту интригу, пусть и ведет ее на свой страх и риск».

35

– Так это, значит, вы, ротмистр? Простите, полковник Курбатов.

– Я, господин генерал. Никогда не думал, что судьба сведет меня с самим генералом Красновым, легендой белого движения.

– Теперь уже я должен быть польщен тем, что имею честь… Если уж говорить о современной легенде белого движения, то героем ее являетесь вы. Не спорьте, ротмистр. Ну вот, опять. Ничего не поделаешь, вы стали известны нам как ротмистр.

– Но каким образом, господин генерал? От кого сведения?

– Источник более чем надежный – военный атташе японского посольства. По просьбе атамана Семенова. Понимаю, что он позаботился о вашей славе, надеясь, таким образом, основательно напомнить всем «европейским белым» о самом себе. Однако сути дела это не меняет. Так или иначе, все наши эмигрантские газеты…

Они сидели в домашнем кабинете генерала Краснова, единственное окно которого было завешено плотной черной портьерой, и прислушивались к шуму дождя, омывающего улицы только что отбомбардированного Берлина. Эта бархатная портьера, как повязка на глазах слепого, отгораживала писателя-генерала от реального мира, погружая в мир сладостных воспоминаний и самолюбивых гаданий о будущем.

Хотя Краснов ждал появления полковника Курбатова, вызванного с помощью Розенберга из особой диверсионной школы, тем не менее до последней минуты, пока не прозвучал дверной колокольчик, продолжал работать над рукописью нового романа, как работал над ней и во время налета английской авиации.

Эта черная портьера, свечи, полки книг, с трех сторон теснившиеся у письменного стола, да еще небольшой камин создавали неповторимый мир отрешенности, который позволял Петру Краснову на какое-то время забыть о том, что он все еще генерал и что где-то в мире идет война; ощутить себя причастным к сонму творцов, судья которому – его талант и вечность. Неподсудный талант и безрассудная вечность.

– Военный атташе Японии еще не приглашал вас для личного знакомства?

– Пока нет.

– Явное упущение. А ведь ощущается, что японская разведка гордится вами.

– Но я не являюсь японским разведчиком, – возразил Курбатов, – и никогда не был им.

Однако генерал предпочел пропустить его слова мимо ушей. С тоской взглянув на разложенную на столе рукопись, страницы которой уже были испещрены карандашными правками, Краснов наполнил рюмочки из розоватого хрусталя румынским коньяком.

– За славу русского оружия, славу белого движения, на каких бы фронтах ни сражались его воины.

– За мужество, – поддержал Курбатов.

– То, что мы сражаемся как союзники фашистов, особой чести нам не делает, – генерал взглянул на Курбатова, ожидая его реакции. – Но и холуйского жеста генерала Деникина, вызвавшегося возглавить одну из большевистских дивизий[65], тоже не одобряю. Во всем остальном нас рассудит история.

– В Европе не существует союзника, который бы решился противостоять Советскому Союзу. Поэтому оснований для самобичевания у нас нет.

– Основания всегда найдутся, – вновь взялся за бутылку Краснов. – Национал-социалисты не та сила, которая способна… Впрочем, вы правы: иного союзника Господь не ниспослал – следует исходить из этого. Счастливый вы человек: прошли всю Россию.

– Почти всю.

– Как она там? Во что превратилась под властью большевиков?

– Трудно так сразу найти точное определение. Иногда сужу о ней с нежностью, иногда с ненавистью. Я ведь не прошел Россию, я ее прострелял. Всю. Насквозь. Даже красотами любовался через мушку прицела.

– Ностальгия… – понимающе кивнул Краснов. – Она здесь многих извела. Похлеще сабельной атаки.

– Я капризам этой дамы не подвержен.

– Смею полагать. О вас отзываются как об очень твердом, порой до бездушности, жестоком человеке.

– То есть как об истинном диверсанте – вы это хотели сказать, господин атаман Всевеликого войска донского?

– Напомнили, что я казак? Правильно сделали. Не верю, что вы станете служить под командованием этого мерзавца Власова, который вначале сражался в рядах большевиков против нас, затем с большевиками против германцев, а теперь вот вместе с германцами – против большевиков.

– Но я и не собирался служить под началом Власова.

Краснов снял пенсне, долго, старательно протирал его, и только вновь водрузив на переносицу, внимательно присмотрелся к выражению лица Курбатова. Этот парень нравился ему, и генерал опять подумал, что было бы крайне несправедливо, если бы он вдруг переметнулся к РОА.

– Однако слух такой пошел. Не сомневаюсь, что он появился не случайно. Очевидно, торг за вашу душу уже начался. Власов и Благовещенский[66] сделают все возможное, чтобы заполучить Маньчжурского Легионера, использовать его ореол героя для привлечения добровольцев из числа эмигрантской молодежи и пленных красноармейцев.

– О Власове слышать приходилось. Второе же имя абсолютно ни о чем не говорит.

– Заговорит. Сейчас многие в Генеральном штабе вермахта делают ставку именно на этих мерзавцев из своры Власова. Словно белого движения никогда и не существовало. Это обидно, полковник. Мне, генералу Краснову, это обидно.

– Я вижу, у вас здесь свои свары, господин генерал. Честно говоря, мне не хотелось бы заниматься ими.

Краснов недобро блеснул голубоватыми стеклами пенсне. Слишком уж резковат этот забайкальский выкормыш Семенова. Слишком независимо для новичка держится.

– Придется, полковник. И чем ближе поражение Германии, тем явственнее будут обостряться наши отношения. Но вы – казак. Здесь, в Германии, это имеет решающее значение. Вам не попадалась составленная моим отделом[67] «Декларация казачьего правительства»?

– Пока нет. Что это за декларация?

Краснов не стал ничего объяснять, поднялся, отыскал в столе лист бумаги с отпечатанным типографским текстом и подал Курбатову.

Несколько минут полковник молча изучал это послание, которое в подзаголовке было названо «Особой грамотой». Но чем внимательнее он вчитывался в смысл, тем въедливее становилась его ухмылка. В декларации говорилось о том, что германское правительство считает казаков своими союзниками и обещает – как только Германия одолеет Советский Союз – осчастливить их всеми привилегиями, которыми они пользовались до расказачивания. Вернуть всю их собственность, включая прежние наделы, а до окончания войны выделить для казачьих поселений те земли, которые окажутся в распоряжении германских властей.

– Похоже, лично вас, князь Курбатов, все эти посулы совершенно не прельщают? – не удержался Краснов, четко уловивший настроение полковника.

– И не только потому, что до облагодетельствования забайкальцев дело в любом случае не дойдет. Уверен, что казачество получит только то, что сумеет завоевать собственным оружием. Кстати, совершенно непонятно, ваше превосходительство, почему «Декларация казачьего правительства» подписана начальником штаба Верховного главнокомандования Кейтелем и министром восточных территорий Розенбергом[68]? Что-то я таких атаманов не припоминаю. Зато помню генералов Краснова, Шкуро, Деникина…

– О Деникине просил бы не упоминать, – поморщился Краснов, вновь принимаясь за протирание своего некстати вспотевшего пенсне. – Я уже объяснил, что сей генерал отказался выступить во главе нашего движения.

– Поскольку не желал воевать на стороне германцев. Но, может быть, вошел бы в состав правительства.

– Не будем обсуждать подобные перспективы, – еще болезненнее поморщился начальник Главного управления казачьих войск. Чем очевиднее становились итоги этой войны, тем болезненнее воспринимал бывший атаман Всевеликого войска донского всякое противопоставление его позиции и позиции Деникина. – Пока этот чистоплюйчик отсиживался то в Париже, то за океаном, тысячи солдат и офицеров белого движения сражались с большевиками. А теперь получается, что все они оказались в роли предателей, прислужников, то есть в роли идиотов.

– Простите, господин генерал, я этого не говорил.

– Речь не о вас. Понимаю, что многим, – почти выхватил он из рук Курбатова декларацию, – подобные документы могут показаться слишком запоздалыми. Но не советую забывать, что война продолжается. И мы все еще обладаем немалыми воинскими силами.

– Наше движение? – вырвалось у Курбатова. – Какими?!

– Что вас так удивляет, князь? Еще в прошлом году на территории Польши была сформирована белоказачья добровольческая дивизия. А в нынешнем году в Белоруссии, уже в основном из казаков, служивших ранее в Красной армии, сформирован «Казачий стан»[69], вокруг которого группируются все донские, кубанские, уральские, терские, забайкальские, амурские и прочие казаки, которые оказались на освобожденных немцами территориях.

– Что ж, для нас и это сила, – согласился Курбатов. – У вас есть для меня конкретное предложение?

– Естественно. Предлагаю принять один из наших казачьих полков, сражающихся сейчас под командованием генерала фон Паннвица. Понимаю, тоже не казак, но ничего не поделаешь. Еще при формировании дивизии многие командные посты заняли немцы, в основном из наших, прибалтийцев. Командиры полков и бригад, разведка, особый отдел… Но вы-то возглавите сугубо русский полк, с правом формирования дивизии. Что со временем позволит ставить вопрос о генеральском чине.

– Я и не скрываю, что принадлежу к чинопочитателям. И жутко самолюбив, – Краснов так и не понял, было ли это сказано в шутку или же полковник действительно почувствовал, что задето его самолюбие. Хотя, казалось бы, при чем здесь самолюбие? – Но от командования полком отказываюсь.

Атаман вновь сел за столик, взялся за бутылку, однако, поняв, что никакими дозами коньяку противоречия не разрешить, оставил ее в покое.

– Как это понимать, князь? Считаете, что навоевались?

– В общем-то да, ваше превосходительство, навоевался. Но отказываюсь по иной причине. После рейда по России я почувствовал, что уже никогда не смогу командовать какой-либо фронтовой частью. Я – диверсант. Это моя стихия. Моя анархическая натура требует свободы действий. И чтобы не из окопов, а лицом к лицу с врагом.

– Понимаю: «Специальные курсы особого назначения Ораниенбург». Школа и выучка Скорцени. Тот, кто попадает к нему хотя бы на один день, в армию вернуться уже не способен, – кивал после каждого его слова генерал. Сейчас – в цивильном костюме, с осунувшимся лицом и огромными коричневатыми мешками у глаз – он казался глубоким старцем. Курбатов вообще с трудом мог представить этого человека в мундире генерала. И совершенно ясно было, что говорить о его казачьем атаманстве уже поздно. – Единственное, что утешает, – что и власовцам вы тоже не достанетесь. 

36

Над горами Северной Италии связной «Хейнкель-111» швыряло, как оставшийся без руля и парусов челнок, и Скорцени свирепо посматривал то в иллюминатор, то в сторону кабины пилота. Он приглушал в себе страстное желание выхватить пистолет и заставить летчика прекратить это уродование духа и тела самым решительным образом, используя любую подвернувшуюся равнину.

– Нашу слишком затянувшуюся подготовку к визиту спокойно можно было отложить до еще более лучших времен, – на ухо ему прокричал Родль, переносивший подобные болтанки со стойкостью бывалого пирата. – Если так пойдет и дальше, на виллу Муссолини нас доставят в совершенно непотребном виде.

– Если только доставят, – проворчал Скорцени. – Все кончится тем, что я заставлю пилота спикировать прямо на резиденцию дуче в этой его чертовой Рокка делле Каминате. Я верно произношу название, дьявол меня расстреляй?

– С итальянской певучестью.

– Теперь главное не сфальшивить относительно «итальянской певучести», – еще более грозно прорычал Скорцени, как только «хейнкель» остановил свое падение в образовавшуюся над каким-то горным озерцом воздушную яму.

Свой визит в Италию Скорцени откладывал, сколько мог. У него не возникало абсолютно никакого желания вновь встречаться с Муссолини – людей такого склада характера и такой мнительности он попросту не терпел. Но пока Отто возился с двойником Гитлера, представляя Имперскую Тень первой фрейлейн рейха, дуче вновь обратился к Гитлеру с целой связкой всяческих просьб о финансовой, военной и дипломатической поддержке и среди прочего напомнил, что уже давно приглашает в гости своего спасителя. И что было бы крайне невежливо и негостеприимно с его стороны не принять у себя с надлежащими почестями первого диверсанта рейха, «руководителя операции, которая вернула Италии надежду».

Зачитывая ему эти слова, выписанные кем-то в штабе Верховного главнокомандования вермахта из официального приглашения, Кальтенбруннер поиграл презрительной улыбкой. «Оказывается, единственная надежда Италии – Бенито Муссолини. Вот в чем трагедия миллионов потомков гордых римских легионеров!»

– Но ведь никакой иной надежды наши политики ей не подарили. Сама же эта страна рожать новых дуче уже не способна.

– Устала?

– Историческое бесплодие.

– Но учтите, что теперь там вся надежда на вас, господин обер-диверсант. – Кальтенбруннер еще явно не успел поглотить свою ежедневную норму коньяку, поэтому пока что сохранял некое подобие юмора. Точной дозы его никто не знал. Под столом у него всегда стояла целая батарея бутылок. Зато всяк входящий знал, что чем больше обергруппенфюрер выпивал, тем он становился мрачнее и, как это ни странно, вдумчивее. Сотрудники старались заходить к начальнику Главного управления имперской безопасности в те часы, когда он основательно «утолял жажду». Только тогда он и готов был спокойно выслушать любого из них, что на трезвую голову давалось ему с трудом.

– Приглашение Муссолини поддержал и Карл Вольф – высший фюрер СС и полиции в Италии. Причем сделал это через Гиммлера. Отношение рейхсфюрера к Вольфу вам известно[70]. В общем-то Вольф прав: появление в ставке Муссолини «самого страшного человека Европы» должно поднять дух его гвардейцев. Напомнить итальянцам, что в Берлине об их дуче все еще помнят.

– Все еще, – хмыкнул Скорцени.

– К тому же лишний повод хоть чем-то занять надоедливую итальянскую прессу. Все остальное вам известно. Заодно проинспектируете своих коллег из диверсионного отдела итальянской службы безопасности, тогда ваша поездка никому не покажется увеселительной прогулкой.

Уже завершая этот разговор, Скорцени вдруг вспомнил, что, кроме виллы Муссолини, в Италии есть еще и вилла «Орнезия», в которой хозяйничает княгиня Мария-Виктория Сардони. И что было бы непростительным разгильдяйством не воспользоваться хоть какой-то возможностью побывать там. Когда он сказал об этом Кальтенбруннеру, тот дважды грузно отмерял шагами расстояние от письменного стола к двери и обратно.

– Старательно скрываете от меня, что тайно создаете в Италии свою базу, свою агентурную сеть, подпольное лежбище, способное приютить вас после войны?

– Только не в тайне от вас, обергруппенфюрер. Эта берлога понадобится не только нам обоим, но и многим другим патриотам рейха.

– Кто бы мог предположить, что придется заботиться и о таких пристанищах? – примирительно сказал Кальтенбруннер. – Причем делать это уже сейчас. Когда вернетесь, я должен получить всю возможную информацию о вилле и ее хозяйке. Как ее там?

– Княгиня Сардони.

– Не нервничайте, Скорцени, все равно мне вряд ли удастся предстать перед ней достойным соперником.

* * *

На посадочную полосу Скорцени и Родль вышли, пошатываясь, словно только что спустились с покоренной вершины. Для того чтобы понять, как прекрасна земля, нужно, оказывается, побывать на небе. Чистый воздух, спасительная твердь под ногами, горный ветерок, гонявший по аэродрому охапки рано пожелтевших листьев; солнце – нежаркое и ласковое, как улыбка любящей женщины.

– Италия – это все еще Италия, – предстал перед ними тучный багровощекий оберштурмбаннфюрер, решивший поразить Скорцени оригинальностью доклада. – Несмотря на все усилия англо-американцев.

– …И Муссолини, – заметил постепенно приходящий в себя обер-диверсант рейха.

– Не советую выражаться в подобном духе в присутствии самого великого дуче. Ибо формально правит здесь все еще он.

– А неформально?

– Оберштурмбаннфюрер СС Вильд.

– Это еще кто такой? – поморщился Скорцени.

– Это я, оберштурмбаннфюрер Эмиль Вильд. – Сбить с толку этого борова оказалось не так-то просто.

– Ага, значит, вы и есть правитель Северной Италии? – не покидал обер-диверсанта его невозмутимо-мрачный юмор.

– Нет, это я всего лишь представился. Что я – это я.

– А Италия – это Италия.

– И правитель здесь тот, кому повелит стать таковым фюрер Германии и обергруппенфюрер Карл Вольф. Но если учесть, что фюрер далеко… Мне продолжать?

– Боже упаси.

– В таком случае мои объяснения исчерпаны.

– Их вполне достаточно, – примирительно согласился Скорцени, садясь в предложенный Вильдом «мерседес». Обергруппенфюрер почтительно уступил ему место рядом с водителем. – Как чувствует себя сам Вольф?

– Просит извинения, что не может встретить лично, – Родль прекрасно видел, как на расплывшемся, растаявшем от пота мясистом лице адъютанта Вольфа вырисовывалась ликующая улыбка мести. – Государственные дела.

– Простим ему этот акт негостеприимности, – устало молвил Скорцени, блаженственно откидываясь на спинку сиденья. И Родль так и не понял, уловил ли Вильд насмешку или же высокомерно не пожелал заметить ее. Но в подобных ситуациях Скорцени обычно не церемонился.

– А между тем положение Муссолини, насколько нам известно, не из радостных, – спасительно перевел Родль разговор в иное, более безопасное русло.

Вильд высокомерно оглянулся на него: «Это еще кто такой?»

– Всего лишь слухи. Мы здесь все еще держимся. Англо-американцы сюда не добрались, партизан развеяли. Нам бы еще хорошо поставленную разведывательно-диверсионную службу. С чем обер-группенфюрер уже не раз обращался в «Вольфшанце» и к вашему шефу Кальтенбруннеру.

– У самих не получается?

– Не хватает специалистов, профессионалов. Кстати, это одна из причин, по которой генерал Вольф столь рьяно поддержал просьбу Муссолини о вашем прибытии.

– Причины и поводы мы обсудим с самим генералом, – прервал его Скорцени, и в машине сразу же воцарилось напряженное молчание.

Как только в Главном управлении имперской безопасности узнали, что Скорцени вновь отправляется в Италию, сразу же появилась на свет Божий шутка по поводу того, что ему во второй раз предстоит похитить дуче, на этот раз – чтобы отдать итальянским партизанам.

В офицерском ресторанчике посвященные изощрялись по этому поводу, как могли. В отношении Муссолини проходили и не такие остроты.

«Доставьте его сюда, Скорцени, спасите Германию!» – иронично напутствовал его сам Вальтер Шелленберг.

«Почему Германию, а не Италию?»

«Потому что Италии уже все равно не поможешь, с ней все решено. А для Германии режим дуче губительнее двух Сталинградов», – напропалую кощунствовал Красавчик. Обычно ему это позволялось.