Жребий вечности Сушинский Богдан

37

Тропа упорно пробивалась через каменные завалы и сосновую поросль, чтобы где-то там, на вершине холма, слиться с поднебесьем, с вечностью, и уйти в небытие.

Фельдмаршала Роммеля потому и влекло к ней, что тропа зарождалась у стен древней, позеленевшей ото мха каменной часовни, неподалеку от его родового поместья Герлинген, – прямо у подножия усыпальницы знатного рыцаря-крестоносца, над которой и была сооружена часовня, – и уводила… в вечность, в легенды. Всей тайной сутью своей указывая тот, истинный путь, которым прошло множество поколений потомков крестоносца – являвшегося, как утверждают, одним из его, Эрвина Роммеля, предков, – и которым, как следует понимать, предначертано было пройти ему самому. Не зря этот холм называли Горой Крестоносца.

Маршальский жезл, выношенный в его солдатском ранце, вновь и вновь уводил его то к родине рыцарства Франции, то к болотам Мазовии, то к гробницам фараонов, на виду у которых разбивали свои бивуаки маршалы Наполеона Бонапарта.

Остановившись у первого изгиба тропы, Роммель некоторое время прислушивался к боли, которой давала знать о себе рана. Она была какой-то пульсирующей, однако Роммель воспринимал ее появление совершенно спокойно. Знал бы тот американский парень, который нажимал на гашетку пулемета, что он расстреливает фельдмаршала Роммеля! Но еще больше он удивился бы, узнав, как признателен был ему командующий группой армий «Б» во Франции за то, что вовремя «списал» его с передовой.

Не потому, что фельдмаршал вдруг разуверился в своей фронтовой судьбе, а потому, что еще в то время, когда он находился в госпитале, на стол ему начали ложиться газеты с целыми списками «предателей рейха» и «личных врагов фюрера», осрамивших себя заговором против вождя. Генерал-фельдмаршал Витцлебен, генералы Бек, Ольбрих, Хазе, Геппнер, Фромм…

Узнав о попытке самоубийства командующего Парижским гарнизоном генерала Штюльпнагеля, он так явственно ощутил приближение гибели, как если бы это происходило в последние секунды жизни, которые он проживал… с собственными внутренностями в руках.

Смерть представлялась ему такой, какой Роммель видел ее однажды вблизи – в образе солдата, стоящего на коленях, с окровавленными внутренностями в руках. Этим несчастным оказался водитель армейского грузовика. Когда в июле неподалеку от его штаб-квартиры в Ла-Рош-Гюйоне американский штурмовик спикировал на машину фельдмаршала, собственная гибель почему-то явилась ему именно в таком видении.

Преодолев небольшой овражек, пятидесятитрехлетний фельдмаршал начал медленно подниматься по склону возвышенности. Вообще-то врач еще запрещал ему находиться на ногах более получаса и решительно противился его желанию отправляться на прогулки за пределы парка. Однако советы его Лиса Африки не интересовали. Он решил во чтобы то ни стало выкарабкиваться. Правда, так, чтобы в ставку фюрера попасть не раньше Рождества.

Только что командующий прочел статью Геббельса, в которой тот упоминал об акции «Гроза» – второй волне арестов, связанных с покушением на фюрера. Теперь на гильотину, виселицы и в концлагеря шла мелкая офицерская труха, родственники и знакомые генералов-заговорщиков; гестапо яростно прочесывало дипломатический корпус рейха. Это когда-то гитлеровская Германия содрогалась при воспоминании о «ночи длинных ножей», а теперь она молчаливо содрогалась от ужасов целого «года длинных ножей». Штюльпнагель осужден. Фельдмаршал фон Клюге удачно распорядился своей ампулой с ядом. Многие десятки офицеров из штабов этих командующих казнены, загнаны в концлагеря или, в лучшем случае, отправлены на Восточный фронт. Но вряд ли в этой кровавой кутерьме фюрер успел забыть, что где-то там все еще обитает герой Африки. Точно так же, как невозможно предположить, чтобы его, Роммеля, имя не всплывало в показаниях путчистов из штаба армии резерва.

Роммель понимал, что вершины холма ему не достичь, тем не менее упорно, превозмогая боль и усталость, поднимался все выше и выше. Он помнил, что тропа обрывается на самом пике этой возвышенности, у кромки внезапно открывавшегося обрыва, поэтому ее издревле называли тропой самоубийц, хотя нездешнему человеку вообще трудно было понять, что влекло на нее людей. А ведь влекло. Поверье так и гласило: стоит один раз подняться на вершину и постоять на краю каменного утеса, как тебя начинает тянуть туда вновь и вновь. Пока однажды какая-то неведомая сила не сбросит тебя с обрыва.

Где-то на полпути к вершине тропу раздваивал огромный плоский валун, и фельдмаршал решил, что на первый случай вполне хватит того, что он доберется до камня, на котором можно передохнуть. А решив это для себя, вернулся к мрачным воспоминаниям.

Свою фронтовую «рану чести» он выхлопотал у бога войны всего за три дня до путча. Если бы не она – разделить бы ему участь фельдмаршала Витцлебена! Так, может, и впрямь сам Господь наводил ствол пулемета этого летчика? Оказавшись в госпитале, Роммель, таким образом, формально избежал непосредственного участия в путче, но в то же время не предал своих друзей, генералов-заговорщиков. А потому остался чист перед армией, Германией, перед самой историей.

Иное дело, что ему давно следовало действовать решительнее. Были минуты, когда Роммель упорно твердил себе: «Ну, все, все, решись! Ты прошелся по Франции, прославился в Африке. Твои солдаты истоптали половину Польши. Какие еще знамения нужны, чтобы ты поверил в свою “звезду Бонапарта?” Так решись же! Отправляйся в Берлин. Врывайся в штаб армии резерва, принимай на себя командование всеми верными заговорщикам частями. В то же время преданные тебе офицеры будут поднимать части группы армий «Б». И тогда Германия увидит, что против фюрера выступил сам Роммель… За тобой потянется лучшая часть генералитета и высшего офицерства…»

Устремляясь со своей дивизией к французскому побережью Ла-Манша, Роммель надеялся, что фюрер назначит его своим наместником в этой стране. Оказавшись в Африке, он начал переговоры с вождями некоторых племен, недвусмысленно намекавших ему, что, когда он пойдет на Каир, их люди помогут не только овладеть столицей, но и взойти на египетский престол. Но и там «Роммель-Бонапарт» не состоялся. Он вновь во Франции. Уже не командиром дивизии, а командующим группой армий…

Почему он так и не смог решиться? Не хватило воли? Не воли – идеи. Одержимости этой идеей. Той одержимости, что сопутствовала Цезарю, Тамерлану, Македонскому, Наполеону, Гитлеру, наконец.

– Господин фельдмаршал! Вы слышите меня, господин фельдмаршал?!

Роммель вздрогнул от неожиданности и медленно, словно уже стоял на краю пропасти, оглянулся.

У подножия стоял унтер-офицер Штофф. Он жил по соседству и до войны работал в его усадьбе. Теперь же, вернувшись на побывку после тяжелого ранения и контузии, все дни проводил в доме фельдмаршала, добровольно взвалив на себя обязанности адъютанта и денщика.

«Неужели вспомнили? – ледяной лавиной взорвалось давно накапливавшееся предчувствие. – Вспомнили и решили, что пора».

– К вам прибыл полковник Крон!

– Кто?

– Господин Крон.

– Ах, Крон! – облегченно вздохнул фельдмаршал. Разволновавшись, он не сразу вспомнил, что у него связано с человеком, носящим это имя.

– Так зовите же его!

Вдали, на дороге, пролегавшей мимо усадьбы и холма, замаячила едва различимая в предвечернем мареве одинокая фигура. Еще неделю назад Роммель послал депешу фельдмаршалу фон Рунштедту с просьбой срочно направить к нему полковника Крона. И уже потерял надежду на то, что получит хоть какой-то ответ. Фельдмаршал расценивал молчание штаба как циничное, предательское неуважение. В конце концов, формально он все еще оставался командующим группой армий. Приказа о его смещении, насколько он помнит, не поступало.

«Ну, вот он, “дантист”, появился!» – как-то сразу просветлело на душе у Роммеля. Когда эта чертова война кончится и каким-то чудом нам с ним удастся уцелеть, этот полковник может оказаться единственным человеком, которого мне захочется видеть у себя в Герлингене.

– Постойте, унтер-офицер! Полковник прибыл один? С ним никого?

– Нет, господин фельдмаршал. Остальные воюют.

– Вы правы, унтер, они все еще воюют, – мстительно улыбнулся Роммель. Мысленно он уже находился далеко – от этих мест, от войны. Слишком далеко – во времени и пространстве – он находился сейчас, этот опальный герой рейха, фельдмаршал старой, «наполеоновской», гвардии фюрера. – Или, может, я несправедлив?

– Сама праведность, господин фельдмаршал.

38

– Перед вами штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени. Да-да, Кларетта, тот самый Скорцени! Именно этому человеку мы обязаны моей честью. Да, прежде всего – честью, а уж затем – и моей жизнью.

До сих пор женщина смотрела на Отто с нескрываемым любопытством. Так глядят, узнавая тех, о ком давно и много наслышаны. Но так глядят и женщины, которым далеко не безразлично, как их воспримут и каковым будет первое впечатление о них.

Пока что впечатление было явно не в ее пользу: удлиненное лицо, завитые кудряшки подкрашенных волос, чувственные, ярко накрашенные, припухшие от недавних страстных поцелуев (интересно, с кем, неужели с Муссолини?!) губы; утолщенный, а потому далекий от римского идеала, нос; большие, темные, с поволокой грустной усталости глаза…

В общем-то, ее можно было бы считать смазливой, если бы не печать любовницы самого Муссолини. Но, поскольку печать все же имелась, каждый, кто видел эту женщину впервые, задавался вопросом: «Неужели дуче не мог подыскать себе что-либо более аристократическое или уж, во всяком случае, менее вульгарное?» О том, что такое мнение бытовало, Скорцени слышал даже от «специалиста по Италии» из Главного управления имперской безопасности, который консультировал его перед вылетом в Верону.

«Существуют женщины, – утверждал этот специалист, – на которых лежит клеймо экзальтированных любовниц и полуаристократических проституток. Так вот, Кларетта – классическая кукла этого пошиба».

«Интересно, приходилось ли “специалисту” видеть эту куклу в такой близи, в какой приходится мне? – решил не согласиться с ним Скорцени. – Или все ограничивается любованием фотографией? Она, конечно, явно уступает Лилии Фройнштаг. Но ведь, дьявол меня расстреляй, Фройнштаг – это Фройнштаг! О Лилии не скажешь, что на этой женщине лежит печать вечной любовницы и полуаристократической проститутки. Хотя экзальтации тоже хватает».

– Чтобы понять чувства, которые вызывает у меня появление здесь этого человека, нужно понять чувства узника горной тюрьмы «Кампо Императоре», когда его вырывают из-под стволов двухсот тюремщиков, похищая у земли и неба, на каком-то самолетике, который, по всем законам аэродинамики или чего-то там еще, вообще не должен был взлететь с горы…

– Бенито часто вспоминает о вас, Скорцени, – словно бы перевела Петаччи со вполне сносного немецкого Бенито Муссолини на свой, тоже немецкий, но уже исковерканно-милый. – Как о самом храбром из рыцарей этой войны.

– Польщен. Постараюсь действительно оставаться самым…

Появился официант в белом цивильном костюме, сшитом по военному образцу, очень напоминающем мундир Верховного главнокомандующего воздушными силами Германа Геринга, всегда вызывающий у остальных обитателей «Вольфшанце» чувство неловкости. От этого официанта на версту веяло офицерским одеколоном и карабинерской выправкой. Однако бокалы с вином он подносил вполне учтиво и почти профессионально.

Яхта, на которой они встретились, была одним из «королевских жестов» Муссолини. Он решил встречать у себя освободителя, почти как первое лицо государства. «Империя» казалась настолько огромной, что ее вполне можно было считать океанским судном. Мотор освобождал ее палубу от парусов, а низкие борта позволяли чувствовать себя так, словно прогуливаешься по пристани. В эти предвечерние часы озеро Гарда было божественно-спокойным, и медленно двигающаяся «Империя» не способна была по-настоящему всколыхнуть его зеркало.

– Даже когда вновь покорю Рим, все равно северная резиденция моя останется здесь, в Рокко делле Каминате, – кивнул он в сторону островерхих черепичных крыш местечка, просматривающихся между кронами деревьев. – А возможно, здесь появится моя столица, – Муссолини расстегнул френч и подставил вызывающе выпяченную грудь предвечерней озерной прохладе. – Мой Северный Рим.

Следуя его примеру, Кларетта ослабила повязочки, схватывающие ее короткую шерстяную накидку, еще больше открывая уже основательно загоревшую грудь, декольтированную зеленой парчей.

– Тогда – да здравствует северная столица Великой Италии! – добродушно провозгласил Скорцени, демонстративно задерживая взгляд на груди женщины. – Пусть каждый город, в котором останавливается великий дуче, чувствует себя столицей.

Постояв еще немного на палубе и отдав дань красотам озерных берегов, Муссолини и Скорцени зашли в просторную каюту, стол в которой уже был сервирован на две персоны. Заводя туда гостя, дуче даже не извинился перед Клареттой за то, что оставляет ее на палубе одну. Женщина тоже не пыталась последовать за ними, а сразу же отправилась в отдельную каюту на носу яхты.

– Вы знаете, зачем я пригласил вас, оберштурмбаннфюрер?

– В общих чертах.

– Кто раскрывал вам эти черты?

– Вы приближаетесь к тайнам службы безопасности.

– Просто для меня важно знать, кто именно по-настоящему поддерживает меня в Берлине.

– В той или иной степени – все, от кого хоть что-либо зависит в отношениях между Германией и Италией. До сих пор мне не приходилось обнаруживать открытых врагов нашего союза, ибо они стали бы врагами фюрера. Вы знаете, как мы поступаем…

– Я имею в виду не Италию как государство, а себя лично, – прервал его Муссолини, берясь за бутылку с вином. – Лично меня, господин штурмбаннфюрер. Я – человек, привыкший мыслить трезво. И для меня не секрет, что теперь в Берлине все чаще приходится выбирать между мной и королем, который присвоил себе неограниченную власть в Риме.

– Власть королю дана вместе с его короной, – напомнил Скорцени, заставив бутылку в руках дуче стукнуть горлышком по хрусталю бокала.

– Это не совсем так.

– Именно так, господин Муссолини. Вы должны были помнить об этом, когда покоренный Вечный город лежал у ваших ног. Коль уж вы терпели у себя под боком короля, то должны были терпеть и связанную с его присутствием в Италии концепцию высшей государственной власти.

– На что вы намекаете? – окаменело полнощекое и почему-то не совсем опрятно выбритое лицо дуче. Похоже, сегодня он брился сам, не доверяя ни парикмахеру, ни зеркалу, наощупь, по-холостяцки. – Что я должен был свергнуть короля?

– Почему вы восприняли мои слова как намек? Свергнуть ли, заставить отречься – это уже детали. Но вы должны были знать, что Рим никогда не терпел двоевластия, и никогда не потерпит его. Рим никогда не потерпит двух императоров, дьявол меня расстреляй! – грохнул кулаком по столу Скорцени, заставив дуче буквально опешить от столь свободного поведения гостя. – А вы пытались заставить его смириться с этим. Мог бы пойти на такое двоевластие Гитлер? Никогда! А генерал Франко? Или горячо любимый всеми нами «отец народов» Сталин?

– Я презираю Сталина.

– Тем более.

– Что «тем более»?

– Порой кажется, будто мы зря презираем вождя пролетариев. Нет, чтобы повнимательнее присмотреться к тому, как он создавал свою империю, на какой демагогии возводил свою власть в абсолют и с какой неистребимой жестокостью истребляет всякого, кто попытается хотя бы усомниться в его непогрешимости.

«А ведь столь развязно вести себя со мной, – решил Муссолини, – этот горлорез может лишь в одном случае – получив на это право от самого фюрера». Только эта догадка и спасла Скорцени от его гнева!»

– Италия – это вам, дорогой Скорцени, не Германия и не Россия, – мрачно объяснил дуче, стараясь не встречаться взглядами с обер-диверсантом. – Италия есть Италия, как бы мы ни мудрили по этому поводу. За наше братство по оружию. За последних рыцарей Европы.

Появился все тот же слуга в «мундире Геринга», однако небрежным движением руки Муссолини заставил его попятиться за дверь. Они выпили, закусили и вновь молча выпили. Это было похоже на застолье двух давнишних друзей, случайная размолвка которых мешала им вернуться к тому разговору, ради которого встретились. Оба они полагались теперь только на мудрость вина. Которая должна была снизойти на них вместе с определенной дозой.

– Знаю, что не так давно вы были в гостях у князя Боргезе…

– Я назвал бы это служебной командировкой.

– Вам я могу сказать откровенно: есть информация, что в Берлине полковника Боргезе рассматривают как возможного премьер-министра Северной Италии. То есть моего преемника. Это правда?

Скорцени улыбнулся про себя и посмотрел в иллюминатор. Они проходили мимо крохотного скалистого островка. На полянке, посреди карликовых сосенок, произрастал ствол зенитного орудия, рядом с которым не было ни одной живой души. «Наверняка пьянствуют где-то на материке», – сказал себе Скорцени. Итальянская армия по-прежнему оставалась для него воплощением воинского разгильдяйства.

– Скажем так: в Берлине помнят, что в Северной Италии есть влиятельный политический деятель, который остается преданным рейху и который отличается от многих других итальянских политиков своей решительностью. Такой ответ вас устроит?

– Только потому, что другого, более содержательного, мне не дождаться, – мрачновато произнес дуче. – Если это не тайна, что приводило вас к Боргезе?

– Мы заняты были созданием нового вида оружия. Вы, очевидно, знаете, что я имею в виду.

– Диверсанты-лягушки[71], и камикадзе-торпеды, – презрительно процедил дуче. – От которых никакого проку.

– Все зависит от того, кто, в каких целях и с какой эффективностью их использует.

– Как считаете, я могу надеяться на поддержку или хотя бы лояльность со стороны этого полковника, теперь уже любимчика фюрера?

«Дьявол меня расстреляй! Да он то ли помешан на подозрительности, то ли принимает меня за агента собственной разведки», – иронично возмутился Скорцени. Как дуче, как глава государства Муссолини перестал существовать для него еще там, на вершине горы Абруццо. И вовсе не потому, что был свергнут и арестован. Просто Скорцени понял, что Италии досталось ничтожество. И был согласен с мнением по этому поводу и Кальтенбруннера, и Шелленберга. Ничтожество – оно и есть ничтожество, независимо от того, кому достается: Италии, Румынии или России. Но вслух произнес:

– Вполне, господин Муссолини. Полковник Боргезе стоит того, чтобы на него рассчитывать. Имея хотя бы десяток таких высших офицеров, вы можете воссоздать свою армию заново, такой, какой вам хотелось бы ее видеть – с духом римских легионов.

– Но он и сам мыслит себя вождем Италии. Еще бы: древний княжеский род Боргезе! Сама история взывает к полковнику: «Явись же, явись отечеству! Стань апостолом его возрождения!» Я не уверен, что должен был бы возрадоваться, узнав, что у меня появилось еще несколько таких полковников. Впрочем, у меня их и так уже немало.

Скорцени интересно было наблюдать за тем, как менялось выражение лица дуче. Мимика его была неподражаемой. Если он говорил напыщенно, то напыщенность эта демонстрировалась с выразительностью китайской маски – оттопыренные губы, поджатый подбородок, вскинутая вверх голова. Если же удрученно – удрученность эта была написана на нем почерком идиота, не ведающего о том, что существуют чувства и эмоции, которые от окружающих лучше скрывать.

– Очевидно, вы правы: Италия есть Италия. Но вспомните, что и Германии ее полковники и генерал-полковники достались не лучше. Считаю, мне нет смысла напоминать, каким образом фюрер укрощает их.

– С помощью крючьев в тюрьме Плетцензее, – мстительно рассмеялся дуче. Напоминание явно пришлось ему по душе. – А что, у меня крючьев тоже хватит. На всех.

– Не хотелось бы, чтобы на одном из них оказался Боргезе. Это по-настоящему боевой офицер.

Считая, что с раздачей крючьев покончено, Скорцени взглянул на часы.

– Когда вы собираетесь отбыть в Берлин?

– Поначалу – к полковнику Боргезе. Взглянуть на базу подготовки его морских камикадзе. – Обер-диверсанту рейха не хотелось, чтобы Муссолини заранее узнал об истинной причине его вояжа на Лигурийское побережье Италии. Нанести же визит княгине Сардони он собирался под прикрытием парней генерала Вольфа. – Что ни говори, а опыт Японии в подготовке самураев и камикадзе – бесценен. Кого нам сейчас по-настоящему не хватает, так это камикадзе, готовых отдать свою жизнь за вождя, прекрасно зная при этом, что ни вождя, ни сам рейх жертвой своей им уже не спасти.

– То есть вы уверены, господин оберштурмбаннфюрер, что у Берлина нет фигуры, которой там хотели бы заменить человека, похищенного вами из отеля «Кампо Императоре»?

– Пока что – нет, – заверил его Скорцени, и виду не подавая, что вопрос этот для него полнейшая неожиданность. – Но в дальнейшем все будет зависеть от вашей твердости.

– В таком случае вам, наверное, захочется узнать, чего я жду от вас.

– Вот именно, синьор Муссолини, чего вы ждете от странствующего диверсанта Скорцени?

39

Теперь, когда экипаж «Империи» заглушил мотор и поднял паруса, яхта с королевской грациозностью проходила мимо высоких, поросших соснами мысов, скалистых островков и заползавших далеко в озеро рыбачьих причалов, увенчанных лавровыми венками из лодчонок и баркасов. И никаких следов войны! Озеро продолжало жить какой-то своей, отделенной и независимой от внешнего мира жизнью, и эти два человека – низвергнутый с вершин власти и славы диктатор Италии и еще только восходящий на вершину своей славы первый диверсант рейха – представали перед ним людьми из иного времени, иного измерения.

– Господин Скорцени, я не стану изощряться в дипломатии и печь пиццу на давно остывшей сковородке. Вы помните наш первый разговор, сразу после Абруццо?

– Наши встречи незабываемы, синьор Муссолини, – уклончиво ответил Скорцени, пока что не совсем ясно осознавая, к чему клонит великий дуче.

– Тогда мне казалось, что удастся заманить вас сюда, в Италию, где вы сможете возглавить службу безопасности. Естественно, уже в чине генерала. Муссолини и Скорцени – эти имена могли бы стоять в истории Великой Италии рядом.

– Будем надеяться, что они и так окажутся не слишком далеко.

– Мне бы не хотелось, чтобы наш второй и, возможно, последний разговор воспринимался вами с такой ироничной беззаботностью, – мгновенно побагровел дуче, и обер-диверсант понял, что Муссолини расценивает их встречу с куда большей ответственностью, нежели он.

– В таком случае будем считать всю нашу дальнейшую встречу переговорами, – попытался Скорцени придать их разговору некое подобие респектабельности.

– …Но я понял, что вы не готовы были к такому повороту событий. Да и Гитлер тоже не отпустил бы вас. Во всяком случае, в то время – Муссолини вопросительно взглянул на гостя и, вяло пожевав буженину, вновь взялся за бокал. – Тогда он бы вас не отпустил – это уж точно. А сейчас?

– Вопрос стоит обдумать, – теперь Скорцени старался быть осторожнее. – Очевидно, имеется в виду – возглавить диверсионную службу, оставаясь в рядах СД. О переходе в итальянскую службу безопасности не может быть и речи.

– Почему не может? – проворчал дуче. – Кто помешает?

– Еще не известно, кто и что именно. Например, обстоятельства, складывающиеся и здесь, у вас, и в Германии. И вообще, все больше людей задумывается уже не о том, что еще можно изменить в ходе этой войны, а как быть после ее неминуемого окончания.

К удивлению обер-диверсанта, Муссолини никак не отреагировал на его совет. Словно речь шла о чем-то несущественном.

– От кого конкретно могло бы зависеть ваше решение: от Кальтенбруннера, Гиммлера? Нет, только от фюрера? А до того, как мое письмо и ваш рапорт лягут на стол Гитлеру, кто мог бы способствовать или, наоборот, пытался бы препятствовать?

– Это зависит от всех вместе, включая обергруппенфюрера Вольфа.

– Вольф. Опять Вольф… – еще больше помрачнел Муссолини. – Шагу ступить нельзя, чтобы не оглянуться. Везде этот Вольф. А я считаю, что вы вполне могли бы заменить его. Вот то, чего я еще не говорил вам и что стоило бы предложить фюреру.

– Гиммлеру.

– Кому?

– Вам придется иметь дело с рейхсфюрером Гиммлером. В таких вопросах перешагивать через него непозволительно.

– А вы говорите, что Берлин не потерпит двух императоров. А двух фюреров?

– К тому же никто не гарантирует, что я оказался бы покладистее, – ушел от ответа Скорцени.

– Неправда, с вами мы вполне могли бы найти общий язык.

Они выпили еще по полбокала вина и вышли на палубу. Муссолини сразу же поинтересовался у одного из офицеров охраны, где Кларетта, и тот ответил, что синьора спит.

– Как всегда, когда оказывается на озере, – почти с нежностью объяснил Муссолини.

«На твоем месте я бы поинтересовался, каким образом офицер узнал об этом», – мысленно молвил Отто.

Все вокруг изменилось. Берег по левому борту был теперь равнинным. Солнце скрылось за белесой пеленой, а волны, поднявшиеся на озере так, словно яхта выходила в штормовое море, становились все более грозными, и даже пенящиеся гребешки их таили в себе некую зловещую черноту ночной бездны. Да и северный ветер тоже становился все более прохладным.

Однако перемена погоды Муссолини не огорчала. Он стоял на палубе, держась рукой за угол надстройки и широко, по-матросски, расставив ноги. Скорцени казалось, что в эти минуты дуче перебарывает не только силу ветра, но и что-то в самом себе: то ли неожиданно сошедшую на него слабость, то ли давно укоренившуюся в душе безысходность.

– И все же вы не правы, Скорцени. Вместе мы сумели бы закрепиться в этом крае на многие годы. Я верю в вашу звезду. Такие люди, как вы, способны подчинять свою судьбу великой идее. Почему вы молчите?

– Сейчас многие думают не столько о том, как бы продлить агонию войны…

– Опять «агония войны»? – поморщился Муссолини.

– Да, агония… Так вот, они больше заботятся не о том, чтобы продлить эту агонию, а о том, как бы покомфортнее устроиться в послевоенном мире, – стоял на своем оберштурмбаннфюрер.

– Вы тоже мудрите над этим, упрямец?

– Над тем, как спасти остатки Третьего рейха. Лучших его людей. Наши ценности, наши идеалы.

– Ради чего?

– Ради сотворения Четвертого рейха. Но уже учитывая все те уроки, которые преподнесла нам угасающая война.

– В этой акции спасения способна сыграть какую-то роль и моя Италия?

– Несомненно. Мы создадим здесь пункты, через которые сможем переправлять преданных нам людей в Африку, Латинскую Америку, Испанию. В любом случае оккупационный режим здесь будет значительно мягче, нежели в Германии.

– Вы уже осмеливаетесь вести речь об оккупации? – горделиво взглянул на оберштурмбаннфюрера Муссолини.

– По понятным причинам до окончания войны я вряд ли смогу появиться в ваших краях, – не удостоил его ответа обер-диверсант рейха. – Но очень скоро направлю сюда одного из своих офицеров. Вам представят его. Он и его люди не только будут заниматься охраной наших секретных баз, но и примут меры по вашей личной безопасности. Не сейчас, – упредил его возражение, – а когда настанет время перейти на нелегальное положение и тайно, до лучших времен, покинуть страну. Для этого я создам здесь мобильную группу – пять-шесть человек. Из опытнейших, умеющих в любой ситуации сохранять хладнокровие агентов.

Муссолини несколько минут молча всматривался в береговую линию, которая опять становилась холмистой и постепенно растворялась в прибрежном лесу. Небольшая стайка чаек с воплями носилась между яхтой и берегом, ностальгически оплакивая море своих предков, которое пришлось променять на жалкое, затерянное посреди лесов, скал и рыбацких селений озерцо.

– Считаете, что все настолько безнадежно? – упавшим голосом спросил Муссолини, приказав капитану поворачивать назад, в Рокка делле Каминате. – Что нам уже не подняться?

– Как диверсант я предпочитаю готовиться к нескольким исходам. Война имеет свои законы и свою неизбежность. К ним нужно быть готовыми.

– Если все действительно выглядит так… Тогда нам с вами нет места в послевоенном мире. Он попросту не воспримет нас.

– Главное, чтобы мы восприняли его, – угрожающе парировал Скорцени. – Пусть мир молится, чтобы мы его восприняли, чтобы мы с ним смирились, дьявол меня расстреляй!

Дуче проследил, как яхта ложится на обратный курс, а затем, словно бы вспомнив о последних словах Скорцени, покровительственно похлопал его по плечу.

– Понимаю, что фюрер очень неохотно согласится на то, чтобы направить вас ко мне. Но все же я добьюсь этого.

«Пока что своим упрямством ты окончательно добил меня». Отто совершенно не хотелось, чтобы кто-то там, в Берлине или в «Вольфшанце», решил, будто настойчивые просьбы дуче подпитываются его, Скорцени, подсказками. Вмешиваться во все то, что сейчас происходит в Италии, у обер-диверсанта не было никакого желания. Достаточно с него похищения Муссолини и несостоявшейся операции по «изъятию» папы римского.

В то же время он давно предчувствовал, что Италия окажется именно той страной, где после войны у него обнаружится немало друзей и союзников и благодаря которой ему легче будет уходить из Германии. Так стоит ли и здесь оставлять после себя кровавый след?

40

– Догадываетесь, почему вы здесь, полковник?

– Д-догад-ды-ваюсь.

Они сидели в домашнем кабинете фельдмаршала, окна которого выходили на поросшую сосняком холмистую гряду, уже разукрашенную осенним багрецом. Однако оба чувствовали себя так, словно все еще находились в шатре командующего Африканским корпусом, где-то в пустыне под Бенгази, Тобруком или Эль-Аламейном. Но уже после сражения – того, единственного, решающего, в котором потерпели сокрушительное поражение.

– Все мы очень волновались, как бы вас не сочли связанным с заговорщиками. Особенно нервничала наша гвардия – африканские легионеры.

– Вас все еще называют именно так – африканскими легионерами?

– Чаще всего – легионерами Роммеля. И мы не позволим предать этот титул забвению. Сражение под Эль-Аламейном – когда мы были истощены, остались без прикрытия с воздуха, с двумя десятками издырявленных танков – еще ни о чем не говорит. И в Германии это понимают – что бы там ни твердили о нас по ту сторону Ла-Манша и Атлантики.

– Титул как титул.

Полковник страшно заикался. Каждое слово давалось ему с трудом. Однако не любивший многословия фельдмаршал все же терпеливо выслушивал его. В конце концов, Крон был первым гонцом с фронта, из его штаба. Остальные, даже оказываясь неподалеку, не решались навещать его. Слишком многие если не знали наверняка, то, во всяком случае, догадывались, что Лис Пустыни являлся единомышленником Штюльпнагеля и фельдмаршала фон Клюге.

– Когда меня вызвали в штаб, я решил, что что-то случилось и нужна моя помощь.

– Но я вызвал вас не в связи с заговором, – упредил Роммель дальнейшие расспросы полковника. – Африка часто вспоминается? – И Крон заметил, что фельдмаршал почти с надеждой всматривается в его глаза.

– Почти всегда. Особенно Тобрук. И еще – плато неподалеку от Эс-Саллума.

– «Африканский жертвенник» – так мы его, кажется, называли? Забыть такое просто невозможно, – проскрипел зубами бывший командующий Африканским корпусом, словно воспоминания бередили не только его душу, но и старые раны. – Даже там, во Франции, я все еще жил жизнью африканского легионера, подобно тому, как странник-монах – вечными воспоминаниями о своем паломничестве к Гробу Христову.

Роммель взглянул в окно. Чуть откинувшись на спинку кресла, он мог видеть краешек Горы Крестоносца и тусклый, все еще отливающий позолотой шпиль часовни. В Ливии он боялся не гибели, а того, что его могут похоронить в песках. Ему же хотелось, чтобы могила была у подножия Горы Крестоносца, напротив часовни. Что было бы совершеннейшей справедливостью и перед ним, и перед его славными предками.

– Это и есть наше фронтовое паломничество, – с трудом совладал со своим заиканием Крон.

– И все же в последнее время я слишком часто обращаюсь мыслями не к Ливии, а к Корсике.

– Почему к Корсике? – поморщился Крон.

– Линкор «Барбаросса».

– Вот оно что… – удлиненное, как у крота, лицо полковника стало еще более крысоподобным. Постоянно выступающий из-под верхней губы частокол длинных узких зубов теперь хищно оголился и замер, будто перед схваткой.

– Значит, Корсика… Там, на Западном фронте, я все время опасался, что меня тоже арестуют. Еще раньше, чем вас. Уже хотя бы потому, что мы с вами в довольно близких отношениях. Вы уж извините, господин фельдмаршал, – нервно передернул плечами, – но после двадцатого июля страх перед крючьями тюрьмы Плетцензее не покидает меня ни на минуту.

– Сейчас он не покидает многих, – сурово заметил Роммель. И массивные челюсти его замерли, словно застыли в бронзе.

– Извините, но я был среди тех, кому пришлось видеть кинохронику казни фельдмаршала Витцлебена. Это не в оправдание, к слову…

– Казнь – она и есть казнь, – проговорил Роммель, почти не шевеля желваками. – Такое же солдатское дело, как и все прочее, что связано со смертью.

– Это пострашнее гибели в песках, – отчаянно покачал головой полковник. – П-пос-страшн-нее.

– Так что… неужели действительно ходят слухи о моей причастности к заговору против фюрера? – не удержался Роммель от вопроса, который намеревался задать лишь в самом конце встречи.

– Упорные, господин фельдмаршал. Иногда создается впечатление, будто есть люди, которым очень хочется, чтобы ни на Западном фронте, ни в «Вольфшанце» никто ни на минуту не забыл, что вы все еще на свободе.

«Вот оно как оборачивается! – проскрипел зубами Роммель. – Полковник прав. Опасности фронта ничто в сравнении со страхом, который преследует тебя в виде висельничной петли на крючьях Плетцензее».

– Но, очевидно, это всего лишь маневры. Гитлер не решится. Мы, африканские легионеры, уверены в этом, – несколько запоздало попытался успокоить командующего полковник. Однако фельдмаршал воспринял его слова с мрачной улыбкой обреченного, давно сумевшего презреть и собственный страх, и собственную обреченность.

– Верю в вашу преданность, полковник.

– Преданность всех африканских легионеров. И если вы прикажете…

«В том-то и дело, что не прикажу. Не хватит силы воли».

– И все же вернемся на борт линкора «Барбаросса», полковник. Существует нечто такое, что претит вам возвращаться в своих воспоминаниях на борт этого корабля?

– Там я чуть было не погиб. Но это не повод.

– Не повод, полковник. Где мы только чуть было не погибли. Весь фокус в том, что на борту «Барбароссы» находилось наше будущее. Как в планах «Барбаросса» – будущее рейха. Вы не забыли, где покоятся контейнеры с драгоценностями? Хорошо запомнили эти места?

Роммель мельком взглянул на дверь. Когда речь шла о сокровищах, он не доверял никому. Даже африканским маскам на стенах своего кабинета. Ибо кто знает, какие духи вселились в них.

– Единственная карта находится у оберштурмбаннфюрера фон Шмидта. У меня есть копия. Но без указания примет. А по системе координат район получается довольно обширным.

– Оберштурмбаннфюрер Шмидт предал меня.

– Мне это понятно было еще на линкоре. Тем не менее вы – фельдмаршал и можете приказать.

– Не могу. Карту он отдаст только Гиммлеру.

– А ведь был офицером вашего Африканского корпуса… – угрюмо осудил его Крон.

– Этот человек никогда не был африканским легионером. Никогда! Я могу заявить об этом под присягой на Библии. Предатель недостоин именоваться легионером Роммеля. Поэтому все надежды мои связаны с вами, полковник Крон.

– Во мне можете не сомневаться. Просто раньше, после моего доклада, вы никогда не говорили со мной на эту тему.

– Не до того было. Кроме того, честно признаюсь, я еще рассчитывал на Шмидта. В какой-то степени… рассчитывал. Но сейчас самое время вспомнить о сокровищах. Как только кончится война, о них вдруг вспомнят сотни людей, которые хоть когда-либо хоть что-либо слышали о таковых. Сознаете это, полковник?

– Начнутся маневры, тут все ясно. Но кроме меня, Шмидта, капитана корабля и еще лейтенанта Кремпке вряд ли кто-нибудь сумеет привести водолазов к этой отмели.

– А штурман?

– Наутро нас вновь обстреляли, и он погиб. И если учесть, что оберштурмбаннфюрер и Кремпке – люди Гиммлера…

– Кремпке – нет. Но и нам он тоже не понадобится.

– Боюсь, что когда закончится война, Гиммлеру будет не до сокровищ. Мы-то с вами солдаты. А Гиммлер со своими эсэсовцами из «Мертвой головы» – военный преступник, на совести которого концлагеря и газовые камеры. Лондонского радио вы наслушались и без меня. А тем временем до окончания войны осталось три-четыре месяца – не больше…

– Не будем сейчас об этом.

– Что от меня требуется, господин фельдмаршал? – поднялся со своего кресла полковник, однако Роммель жестом усадил его обратно.

Служанке было за пятьдесят, и она явно выглядела ровесницей фельдмаршала, но по тому, как она игриво поводила все еще нерасполневшими бедрами и выпячивала не утратившую своей былой задиристости грудь, полковник мог определить, что возраст в их отношениях с хозяином поместья никакой роли не играет. Или, во всяком случае, они стараются не придавать ему никакого значения. Их чувства и связи освящены самой жизнью и, вполне возможно, зарождались еще в сладких мечтаниях детства.

На подносе покоилась бутылка французского коньяку, а в чашках дымился ароматный кофе, оставшийся, очевидно, еще от египетских припасов Роммеля. Чудная домашняя идиллия, которой Крон по-доброму позавидовал: ему бы познать такую, хотя бы на склоне лет.

Когда женщина уходила, Эрвин не удержался и провел ладонью по бедру. Причем постарался сделать это так, чтобы полковник не заметил.

– За ваше выздоровление, – молвил Крон, мгновенно овладев бутылкой и лично, вместо служанки и хозяина, наполнив рюмки.

– За Корсику. Я несправедлив?

Они выпили, закусили бутербродами с ветчиной, и полковник вновь задал вопрос, на который так и не получил ответа.

– Так все же, что от меня требуется, господин фельдмаршал? Вы так и не ответили на мой вопрос.

– Уцелеть.