Черный легион Сушинский Богдан

56

Приказ об организации покушения на «большую тройку» Скорцени получил еще в Северной Италии, в штабе обер-группенфюрера Карла Вольфа. Поэтому, вернувшись в Берлин, сразу же потребовал сосредоточить в его руках всю информацию, связанную с подготовкой к операции как СД, так и абвером, и в тот же день наладил связь с группой Майера и пггурмбаннфюрером СС Романом Гамотой, который должен был подготовить его прибытие в Тегеран.

Замысел, связанный с похищением папы римского и последующей ссылкой его в Авиньон, древнюю столицу опальных ватиканских императоров, как бы отошел на второй план. Скорцени понимал, что это лишь на время. Как только удастся операция «Большой прыжок», фюрер вновь потребует вернуться к делам Ватикана.

Однако, стараясь не выпускать из виду свои итальянские дела, он все же понимал: покушение на руководителей трех стран — задание особое. Скорцени давно предчувствовал, что настанет время, когда высшие интересы рейха заставят его прибегнуть к покушению на Черчилля и уж, конечно, на Сталина. Правда, не предполагал, что наступит оно столь быстро и неожиданно. Хотя момент выбран удачно. Конференция в Тегеране — идеальная возможность одним ударом посеять ужас в трех основных станах врага.

Вот только активная подготовка к операции продолжалась недолго. Через два дня, когда Скорцени казалось, что пора перебраться поближе к Тегерану, в его кабинет неожиданно ворвался адъютант Родль.

— Штурмбаннфюрер, к вам гауптштурмфюрер Ольдер, из отдела радиоперехвата.

— Ну и что? — устало спросил его Скорцени, в деталях изучавший в это время план той части Тегерана, где находились посольства Советского Союза и Великобритании.

— Пригласить?

— Его откровения касаются Италии?

— Хуже. Персов.

— Тогда какого черта тянете? Сюда его.

Приземистый, худощавый, со старчески изможденным лицом, Ольдер вполне мог бы сойти за недавнего узника Заксен-хаузена или любого другого концлагеря. В самом выражении физиономии гауптштурмфюрера было что-то страдальческое, взывающее к сдержанности и милосердию всякого, кто с ним общался.

От одного вида этого недочеловека в эсэсовской форме Скорцени воротило. И он сделал бы все возможное, чтобы давным-давно убрать Ольдера со своих глаз, если бы не знал, что в своем кругу гауптштурмфюрер считается одним из лучших специалистов по радиоаппаратуре, овладевшим к тому же почти виртуозным мастерством радиоперехвата. Утверждали, что этот человек, по-монашески умевший на сутки приковывать себя к рации, обладал каким-то особым чутьем на эфир, позволявшим ему «вылавливать» самые осторожные и засекреченные вражеские рации.

— Чем утешите, гауптштурмфюрер?

— Только что расшифровали текст двух радиоперехватов, последний из которых осуществлен четыре часа назад.

— Четыре часа, гауптштурмфюрер. За это время выигрывают сражение или теряют короны. Нередко вместе с головой.

— Я знаю, — невозмутимо согласился Ольдер. — Некоторые расшифровки требуют до шести суток. Шифруют их ведь тоже мастера своего дела.

— Ясно, ясно, — недовольно поморщился Скорцени. — Что вы там выудили? Кому-то не терпится сообщить приятные новости друзьям в Тегеране?

— В Швейцарии.

— Опять?

— И мне не хотелось бы комментировать то, что вы сейчас прочтете. Кое-какие соображения, касающиеся местонахождения радистов, — в окрестностях Цюриха и в Берлине, — я изложил письменно.

— В самом Берлине?

— Почти рядом с нами, — бесстрашно подтвердил Ольдер. Чеканным шагом приблизился к столу Скорцени и положил на него папочку, га которой торчали уголки листов белой бумаги.

— Если я понадоблюсь…

— То будете ждать вызова в моей приемной, — отрубил Скорцени.

— Если только понадоблюсь, — стоял на своем Ольдер.

Он знал, что говорил. Уже через минуту Скорцени — как только он понял, какая информация легла ему на стол, — было не до какого-то там гауптштурмфюрера из отдела радиоперехвата.

Штурмбаннфюрер был потрясен. Источник га Берлина нагло сообщал агенту в Швейцарии именно о том, что СД готовит покушение на «большую тройку». Причем сообщал со всеми возможными подробностями, указывая, что главным исполнителем акции назначен он, Отто Скорцени. Еще несколько деталей, выловленных в текстах двух сеансов радиосвязи иностранных агентов, свидетельствовали: засевший в Берлине агент имеет доступ к самой секретной информации. Сведения, которые даже самим Скорцени воспринимались как особо секретные, этому источнику были известны до мельчайших подробностей.

— Кому же тогда доверять в этом государстве?! — грохнул Скорцени кулаком по столу так, что, казалось, верхняя доска должна была расколоться вместе с кистью. — Существует в рейхе что-нибудь такое, что можно было бы хоть на какое-то время держать в секрете?

Он поднялся и ринулся к двери. Ринулся в такой ярости, словно намерен был пристрелить каждого, кто окажется в приемной. Ибо любой человек, находящийся там, уже должен быть расстрелян. Только так нужно поступать в стране, где тайна самого высокого руководства через сутки становится предметом язвительных ухмылок каких-то вшивых агентиков, рассаженных врагом по нейтральным странам.

Остановило Скорцени лишь осознание того, что каждое слово, которое он в гневе молвит своему адъютанту или гауптштурмфюреру Ольдеру, как и сам факт того, что ему известно о донесении берлинского источника, — сразу же станет темой следующего сообщения в Швейцарию.

57

Через несколько минут штурмбаннфюрер Скорцени уже входил в кабинет Кальтенбруннера. Прежде чем хотя бы взглянуть на положенные перед ним бумажки, обергруппенфюрер достал из-под стола бутылку коньяка, налил в рюмки себе и Скорцени и спрятал бутылку назад в свой «подстольный бар». Вся эта процедура была воспринята штурмбанн-фюрером с плохо скрываемой брезгливостью, но, к счастью, начальник Главного управления имперской безопасности не заметил этого.

— Попробуйте, Скорцени. Райский напиток. Просветляет мозги и отрезвляет душу.

— Отрезвляет душу? — обреченно уточнил Скорцени. — Тогда это действительно райский напиток.

Отказаться нельзя было. Особенно сейчас. В коридорах управления утверждали, что единственным, кто всячески противится угощениям шефа, остается бригадефюрер Шелленберг. Хотя и его время от времени Кальтенбруннеру удавалось уламывать.

Но если обергруппенфюрер и недолюбливал «юного красавчика» больше остальных своих непосредственных подчиненных, то прежде всего из-за того, что тот брезговал разговорами с ним за стопкой коньяка или бокалом шампанского. Кальтенбруннер, который и не пытался в последнее время скрывать, что все чаще прибегает к «просветлению мозгов», простить ему такого не мог. Несмотря на то, что Шелленберг упорно ссылался на больную печень. В самом деле больную.

— За отрезвление душ, — поддержал мысль своего шефа Скорцени. — Прекрасный тост.

— «Венцев» в этом змеюшнике все еще не очень-то жалуют. И уж во всяком случае считают, что нас собралось здесь слишком много.

— «Венцев» не может быть слишком много, — решительно заявил Скорцени, бравируя своим неистребимым воинственным духом. — Чем больше их собирается под одной крышей, тем становится очевиднее, как нас катастрофически мало.

— Я хочу, чтобы над вашей шуткой они смеялись под дулами пистолетов, — зло улыбнулся Кальтенбруннер.

— Рано или поздно они дождутся этого, — угрожающе прорычал Скорцени. Сейчас у него были все основания для подобных эмоций.

Другое дело, что он не собирался уточнять, кому именно адресуются их угрозы. В то же время он прекрасно понимал, о чем идет речь, когда в стенах этого здания упоминаются «венцы». В конце концов обергруппенфюрер уже несколько раз начинал с ним разговор на эту тему.

В управлении давно известно, что некоторые «пруссаки» заподозрили Кальтенбруннера в том, что он стремится наводнить СД австрийцами, полностью окружив и обезопасив себя земляками. И что возмущение их дошло до Гиммлера, который вынужден был лично заняться этим «новым аншлюсским потоком». Особого прока от этого разбирательства не было. Зато обергруппенфюрер получил право в беседе с любым австрийцем убедительно намекать на свое высокое покровительство.

— Я хочу, чтобы вы внимательно просмотрели эти донесения, обергруппенфюрер, — столь же решительно напомнил Скорцени о цели своего визита. — Пока они находятся только в наших руках, руках австрийцев.

Кальтенбруннер осушил рюмку, вопросительно взглянул на Скорцени, однако, поняв, что дальше «отрезвлять душу» тот не намерен, спрятал ее куда-то в недра своего необъятного стола.

58

Донесения и предварительные соображения гауптштурмфюрера Ольдера Кальтенбруннер читал молча, долго, сосредоточенно. И чем больше вчитывался, тем все меньше понимал, ЧТО все это значит. Возможно, поэтому перечитывал трижды. Тем более что особой сообразительностью этот фюрероизбранный «венец» никогда не отличался.

— И после всего этого они хотят забрасывать вас в Иран? — наконец потряс он бумажками. — Если кто-то решится сделать это, пусть лучше сразу передает вас энкавэдистам или аристократам из британской контрразведки.

— Дело не только в моей личной безопасности, обергруппен-фюрер. Все намного сложнее. Вопрос в том, насколько глубоко проникла вражеская агентура в кабинеты рейхсканцелярии. Считаю, что фюрер обязан знать об этих донесениях.

— Конечно, обязан! Он должен узнать о них как можно скорее. Впрочем… — Кальтенбруннер вдруг укротил свой пыл и с безнадежной грустью уставился на Скорцени.

«Господи, — умоляюще вопил его взгляд. — Чего вы все от меня хотите?!»

— Стоит ли торопиться? — обергруппенфюрер оставил в покое расшифровки, закурил и откинулся в кресле. — Ваши соображения, Скорцени? От кого и кому могла поступать эта информация?

— Имен я пока назвать не могу.

— Дело не в именах.

— Радиоперехватчики утверждают, что адресат базируется в районе Люцерна.

— Так что, опять «Красная тройка»?[27]

— Возможно.

— У этих-то информаторов хватает. На их осиное радиогнездо в Берлине работает как минимум три-четыре генерала[28], в том числе из тех, что засели в Генеральном штабе сухопутных войск.

— У меня создается подозрение, что против нас работает уже не только русская «Красная тройка», но и все Бюро «Ха» во главе с капитаном Хансом Заусманном вместе с недавно созданной группой «Викинг»[29] майора Вейбеля. Я уже не раз говорил: эти предатели — решившие, что если они оказались в Швейцарии, то зов немецкой крови уже не должен порождать у них никаких чувств к своей истинной родине, — давно перестали быть нейтралами. Непонятно только, какого дьявола мы все же терпим их.

— «Терпим», — проворчал Кальтенбруннер, отлично понимая, что упрек первого диверсанта империи напрямую относится к нему. Ибо это он — прежде всего он — обязан был принимать решения. И добиваться их осуществления. — Вот так и терпим. Разве только их? Посмотрите, как решительно избавляется от врагов своего коммунистического рейха Сталин. Так почему бы и нам?..

— Значит, давайте действовать решительнее. У нас и так уже осталось слишком мало времени…

— Что вы предлагаете? — Не совсем корректно прервал этот монолог Скорцени. Подобных монологов он уже наслу-шалея.

— Не предлагаю, обергруппенфюрер, а требую приказа. Выполняя который, мог бы бросить к вашим ногам не только Зауеммана и Вейбеля, но и полковника Массона. С очень «удачной» массонской фамилией.

59

Кальтенбруннер покачивался в кресле и с ответом явно не спешил. Он знал, что Скорцени давно порывается обезглавить швейцарскую разведку. Оставшимся в ней должно было хватить их презренного нейтралитета ровно настолько, чтобы полностью подчиниться его отделу.

Штурмбаннфюрер не мог простить военной разведке Швейцарии, почти сплошь укомплектованной швейцарскими немцами, которая, прикрываясь нейтралитетом, все больше склонялась к сотрудничеству с явными врагами Германии. Люди Массона уже давно путались у него под ногами, позволяя русским свить у себя под боком мощное разведывательное кубло.

— У нас нет возможности открыто действовать на территории Швейцарии, — наконец изрек Кальтенбруннер то самое безобидное, что только возможно было изречь в данной ситуации. — Это не поощряется ни нашим руководством, ни швейцарским. Оно в общем-то и понятно: «последний мирный банк Европы», — презрительно осклабился он, явно цитируя кого-то, возможно, фон Риббентропа.

— Кроме того, в последнее время над ведомством Массона вдруг ни с того ни с сего взял шефство бригадефюрер Шел-ленберг.

— Он встречался с полковником, — подтвердил Кальтенбруннер. — Если не ошибаюсь, трижды. В последний раз, что весьма любопытно, на юге Германии, недалеко от швейцарской границы. Очевидно, это свидетельствует о полном взаимопонимании между ними.

— Не мешало бы выяснить, на чем оно зиждется, это их взаимопонимание, — решительно предложил Скорцени. Ему известно было о встречах Шелленберга с Массоном, но до сих пор особого интереса подобные встречи у него не вызывали.

Скорцени ждал от Кальтенбруннера разъяснений. Прежде всего — состоялись ли эти встречи с его, обергруппенфюрера, ведома. Первому диверсанту было крайне важно знать этот нюанс. Для него не являлось секретом, насколько обострились в последнее время отношения между двумя генералами отСС.

— Кое-что уже известно.

— Какова же цель этих встреч? Контакты с западными союзниками России?

— В дальней перспективе, — с наслаждением затягивался ароматным дымом Кальтенбруннер. — Что больше интересует Гиммлера, нежели нас с вами.

— Тогда это уже не ни с того ни с сего.

— Меня держат в курсе. Уже есть договоренность с Массоном. В недрах его военной разведки даже создана специальная группа радиоперехвата, которая пеленгует и дешифрует все радиоисточники, работающие на наших противников. Не могу сказать, чтобы эта группа, которую возглавил лейтенант Трейер, сумела добиться чего-либо существенного. Но сам факт…

— Если швейцарцы действительно опомнились и решили не наживать в лице рейха серьезного врага — нужны аресты. Их пока что не видно.

— Последуй они, возможно, мы уже смогли бы выйти на предателей, которые сидят не в далекой Женеве, а здесь, допускаю, что даже в наших стенах, — постучал грубым корявым ногтем по столу Кальтенбруннер.

— Если такое и произойдет, то не скоро. Вы сами сообщите фюреру о раскрытии операции «Большой прыжок»? Если да, то когда? Для меня это важно.

— Не следует торопиться, Скорцени, не сле-дует, — назидательно возразил обергруппенфюрер. — После таких докладов должны последовать четкие решения фюрера. И для нас не безразлично, какие именно.

— Естественно.

— В таком случае что мы приложим к этим радиоперехватам? Чем подкрепим? Рассуждениями о женевских антипатриотах Зауеммане и Вейбеле? Смешно.

60

Молчание Кальтенбруннера Скорцени воспринял как вынужденную передышку, в которой в равной степени нуждались они оба.

— Вчера вечером я связался со штурмбаннфюрером Романом Гамотой. Обязан был предупредить его, понимая, что первая волна провалов прежде всего ударит по его людям в Тегеране, — нарушил их молчаливое единодушие Скорцени.

— Ну и?..

— Гамота заявил, что в последнее время агентура абвера ведет себя крайне подозрительно. Независимо от моего сообщения, он давно почувствовал, что окончательно теряет доверие к ней.

— Теряет доверие к агентуре абвера? — ударил ребрами ладоней по ребру стола Кальтенбруннер и возбужденно подхватился.

— Уже потерял.

— У вас есть запись его заявления, касающегося этой самой агентуры?

— Есть.

— При этом вы лично полностью доверяете штурмбанн-фюреру Гамоте?

— У нас с вами нет оснований не доверять ему, — осторожно откорректировал Скорцени саму постановку вопроса. — Тем более, что такого же мнения придерживается и Майер. Несколько агентов из его группы иранское правительство уже выслало из Ирана. Причем в спешном порядке. И произошло это буквально на днях.

— Вот видите, Скорцени. А вы кладете мне на стол свои радиоперехваты и настаиваете, чтобы я немедленно отправлялся с ними к фюреру. Не доложив о главном. О том, что подозрение падает на агентуру абвера в Иране, то есть на людей Канариса. Совместно с которыми разрабатываем план операции. И с которыми придется действовать в Персии.

Кальтенбруннер опять умолк, но на этот раз — свирепо уставившись в окно, словно решался выброситься в него. Молчание длилось слишком долго, чтобы его можно было считать обычной паузой. Обергруппенфюрера словно заклинило на какой-то идее, которую он то ли не в состоянии был полностью осмыслить, то ли не осмеливался высказать. И скорее всего, второе вытекало из первого.

— К фюреру пойдете вы, Скорцени. Лично вы, — вдруг проговорил он таким заговорщицким тоном, словно собирался отправить своего подчиненного в приемную фюрера, снабдив его миной. — По многим соображениям это куда удобнее сделать именно вам.

«Особенно удобно будет отвести от себя неприязнь Шел-ленберга, вашего основного соперника, обергруппенфюрер», — мог бы заметить по этому поводу Скорцени, если бы подобное замечание когда-нибудь простилось ему.

Однако в стенах управления СД следовало отказываться от подобных диверсантских замашек и примерять фрак придворного дипломата. К его величайшему неудовольствию, потребность в таком перевоплощении возникала все чаще. В зависимости от настроения и обстоятельств это приводило первого диверсанта империи то в унылую ярость, то в яростное уныние.

— Не знаю, готов ли я к этому визиту. А главное — готов ли к нему фюрер.

— Вы отправитесь к нему завтра же, — не вникал в смысл его слов Кальтенбруннер. — Я помогу пробиться к фюреру, как бы он ни был занят. Вы должны будете сказать ему все то, что должны сказать именно вы, человек, которому он безраздельно доверяет.

— И на которого возложено выполнение операции «Большой прыжок», — все еще озадаченно напомнил Скорцени о главном аргументе и тем самым по существу дал согласие на рейд в рейхсканцелярию.

— После того как фюрером будут сделаны надлежащие выводы, мы получим возможность основательно заняться и агентурой, и берлинскими штатами абвера. Не мешало бы полностью перемолотить его и заставить работать на нас. Это невыносимо, что нам приходится соперничать не столько с вражескими разведками, сколько с контрразведкой собственной армии.

— Я доложу об этих наших соображениях Гитлеру.

— Вот тогда мы, наконец, докопаемся до тех генералов и прочих предателей, которые непонятно за какие вознаграждения продают все самое святое, что только способно рождаться в наших умах и штабах. Я сам готов встретиться с полковником Массоном. И, если потребуется, вытряхнуть из этого магистра идиотской ложи всю его гнилую душу. Они у меня быстро обнаружат стольких русских агентов, скольких в Швейцарии не работало за всю историю их меняльной конторы.

— Хорошо, я готов к докладу фюреру, — еще прочнее утвердил его во всех замыслах Отто Скорцени.

— Я же тем временем встречусь с Борманом. Нам тоже есть о чем поговорить.

«Наконец-то названо имя того человека, который и поможет мне попасть на прием к Гитлеру, и поддержит в поединке с абвером. Если только поддержит, — подумал Скорцени. —

А ведь «особые» отношения Кальтенбруннера с Борманом уже ни для кого не секрет. И это только Кальтенбруннер с его медвежьей неповоротливостью не пользуется подобной дружбой».

61

— Ну все, все! — почти в отчаянии прокричала Анна. — Насытились, хватит! Уходите, убирайтесь вон. Да уводите своего померанца, иначе сам он отсюда не выберется.

Только этот решительный и властный приказ хозяйки квартиры заставил Фройнштаг немного повременить с исходом из райского ложа. Она не собиралась выметаться отсюда вместе с целым табуном потных жеребцов.

— Пожалуй, она права, — растерянно проговорил обер-лейтенант, сделав робкую попытку подняться. — Самое время уходить.

— Вы тоже лежите, обер-лейтенант, — вновь перешла на «вы». — Можете считать, что вас эта истерика пока не касается, — налегла Фройнштаг рукой ему на грудь.

Это был жест почти мужской солидарности. Она не могла допустить, чтобы с парнем, который только что страстно ласкал ее, обходились столь же негостеприимно, что и с теми, кто, ворча и похихикивая, одевался в комнате Анны Коргайт.

Ухажеры Анны еще попробовали намекнуть, что не мешало бы подлечить свои головы и немного подкрепиться, однако она была настроена воинственно, и вскоре вся компания оказалась выдворенной на лестничную площадку. Хорошо еще, что при этом мужчинам не пришлось выметаться через их комнату.

— Святая заступница… — взмолилась Анна, прикрыв дверь и бросаясь на свою скрипучую кровать. — Когда же ты, стерва, наконец насытишься и угомонишься?

— Это она о себе? — прошептал обер-лейтенант.

— Нет, о Марии Магдалине, святой заступнице, — съехидничала Фройнштаг.

— Сколько раз ты давала себе слово, — продолжала нравственное истязание Анна. — Сколько раз проклинала и заклинала себя…

— Зачем она так? — сочувственно покачал головой обер-лейтенант. — Ведь ничего особенного не произошло, — шепотом убеждал он Лилию, проводя теплой, слегка подрагивающей ладонью по ее шее, лицу, волосам…

— Пусть облегчит душу. Нам с тобой не мешало бы сделать то же самое.

— На фронте вы не были. Иначе не считали бы трагедией то, что всего лишь является очередной причудой жизни.

— Слушай, ты, «причуда жизни», — не сдержалась Лилия. — Отвернись, я поднимусь первой. Теперь мне бы только добраться к себе и залечь в ванную. Внемля раскаяниям Кор-гайт, я и сама раскаялась.

Тем временем в комнате неумолимо быстро светлело. Утро обещало явиться сюда если не теплым, то по крайней мере сухим и солнечным. Фройнштаг это вдохновляло. Вчерашний холодный, туманный Берлин отторгал ее от себя.

— Постой, так ты что, эсэсовка? — приподнялся на локте Гардер.

— Я ведь просила вас отвернуться, обер-лейтенант, — резко напомнила Лилия.

Но Гардер уже подхватился с кровати и, совершенно забыв, что предстает перед женщиной в чем мать родила, приблизился к Лилии, присмотрелся к знакам различия:

— Унтерштурмфюрер? Лейтенант СС? Уму непостижимо! — неожиданно громко рассмеялся он. И тотчас же схлопотал такую оплеуху, что едва вновь не оказался в кровати.

— Так их, Фройнштаг! — поддержала ее Анна, лежа в своей комнате. — Виноваты, само собой, мы. Но бить нужно их.

— Вот теперь я вижу, что действительно имею дело с офицером СС, — все еще не потерял Гардер чувства юмора, а главное — храбрости. Или по меньшей мере — наглости. Чего именно — определить Фройнштаг пока не решалась.

— Вы, обер-лейтенант, были в постели не с офицером СС, а с женщиной. Но и это тоже советую забыть*. Поняли, или необходимы какие-то дополнительные разъяснения?

— Так ты еще, очевидно, из гестапо?

Фройнштаг взглянула на него с откровенным презрением и, поправив френч, вошла в комнату Анны.

— Три минуты на сборы, обер-лейтенант Гардер, — бросила уже от двери. — И не заставляйте нас с хозяйкой напоминать вам о времени.

62

Анна лежала на подушке, положив босые ноги на спинку кресла. Полы халата разметались, оголяя матово-белые, налитые икристые ноги.

«Такие мужчинам нравятся, — с легкой завистью отметила про себя Лилия, приближаясь к столу, стоявшему рядом с кроватью. — Их можно понять».

С Анной она встретилась случайно, в продуктовом магазине. Собственно, подругами они никогда не были. Единственное, что их сближало, — что год назад вместе начинали служить в концлагере. Только Анна была медсестрой санитарного блока. «Медсестра-палач» — узницы лагеря называли ее между собой только так.

Продержалась там Коргайт недолго. Удачно завела знакомство с овдовевшим штурмбаннфюрером из «СС санитетсхауптамт»[30] .

Фройнштаг не знает, что там потом между ними произошло, однако майоршей унтершарфюрер от медицины так и не стала. Остановилась в своем восхождении на должности любовницы. К которой штурмбаннфюрер тоже очень скоро охладел.

Другое дело, что Анна не была на него в обиде. Как-никак майор повел себя по-джентльменски: помог перевестись в Берлин, устроил в госпитале для служащих СС и даже сумел выхлопотать для нее эту, «освобожденную от еврейской семьи», квартиру. Пусть почти в пригороде столицы, зато вполне приличную и рядом с госпиталем.

— Только ничего не говори мне сейчас, — раздраженно предупредила Анна, когда Лилия уселась в старое расшатанное кресло. — Посыпать голову пеплом и исповедоваться будем потом. К тому же я и так все сама о себе знаю.

Лилия действительно хотела упрекнуть Коргайт в том, что та умудрилась втянуть ее в эту попойку и этот «унтер-офицерский секс-бордель», как они называли подобные вечеринки в лагере, имея в виду те дни, когда с их подопечными развлекались унтер-офицеры и фельдфебели. Но, услышав предупреждение Анны, попыталась улыбнуться:

— Мы с тобой такие же солдаты, как и те, что насиловали нас здесь. Вся трагедия наша в том и состоит, что мы — солдаты в юбках, под которые лезет каждый, кому этого хочется.

— И даже если не очень… хочется. Только я ведь предупредила: не надо сейчас об этом.

Фройнштаг взяла первые попавшиеся рюмки, налила вина себе и Анне, и они пили молча, сосредоточенно, словно поминали кого-то очень близкого им обоим.

В проеме двери возник обер-лейтенант, немного постоял молча и несмело предложил:

— Если желаете, я бы провел вас, унтерштурмфюрер.

— Это еще что за явление? — только сейчас, оторвав голову от подушки, заметила его Анна.

— Что вам еще нужно от меня, обер-лейтенант? — незло, устало отмахнулась Фройнштаг. — Все, что вы способны были получить в эту ночь, вы уже получили.

— Платы, как видите, не просим, — добавила Анна.

— Извините, — буркнул Гардер. — Я подумал было… Слишком раннее утро.

— Нет, постойте, откуда вы все-таки взялись? — настояла на ответе Анна.

— Пришел по приглашению фельдфебеля, этого, как его там?..

— Курзеля, что ли? — ухватилась пальцами за виски Анна, словно пыталась припомнить, каков он на вид, этот Курзель.

— Кажется, с ним. Точно, с Курзелем. Мы'познакомились лишь вчера.

— В пивной, конечно. За кружку пива он пообещал вам хорошую девку.

— Пообещал.

— Сволочь, — вновь опустила голову на подушку Анна. — Впрочем, как и все вы.

— Так уж получилось… — развел руками Гардер. Он явно не принадлежал к тем окончательно потерявшим стыд и совестливость армейским офицерам, которых вдоволь пришлось повидать обеим женщинам. — Но ведь ничего страшного. Чудесная компания. Хорошая попойка. На фронте мы только и мечтаем, что о таких вечерах. И таких женщинах.

— Сколько вас пришло с фельдфебелем? — допила Анна содержимое своей рюмки.

— Вместе с ним — трое. Ошибаюсь, четверо. Вместе со мной. Я пришел чуть позже. Последним. По адресу.

— Четверо? — переспросила Анна. Вновь поднялась и удивленно уставилась на Фройнштаг. Но та лишь рассеянно пожала плечами и рассмеялась. Недавно о том же спрашивала обер-лейтенанта она сама.

— Ты уже, очевидно, была в постели, — безнадежно махнула пустой рюмкой Анна. — Оказалась готовенькой еще раньше меня. Никогда не умела пить. Мы заметили это еще в лагере.

— В лагере? — насторожился Гардер.

— В лагере, в лагере, — въедливо подтвердила Анна. — Что вы так смотрите на меня, обер-лейтенант? Может, вам еще объяснить, в каком именно лагере?

— Значит, вы тоже эсэсовка, — холодно, словно приговор, произнес Гардер. — Куда я попал, черт возьми? Эсэсовцы из охраны лагерей. На фронте вас просто ненавидят.

— В тылу еще больше, — хихикнула теперь уже Коргайт.

Но Фройнштаг так хихикать не умела. Ухватив бутылку с остатками вина, она изо всей силы запустила ею в дверь, рядом с головой обер-лейтенанта. Если бы тот не успел отклониться за порог, осколки наверняка иссекли бы его лицо, не хуже чем осколки гранаты.

— Прекрати! Что ты делаешь?! — окрысилась Анна. — Соседи и так уже трижды доносили в полицию. Если бы не мой покровитель-штурмбаннфюрер…

— У каждой из нас свой покровитель-штурмбаннфюрер, — только сейчас вспомнила Фройнштаг о неожиданной встрече со Скорцени и телефонном звонке.

Вспомнила и ужаснулась: в каком же виде она предстанет перед «самым страшным человеком Европы»?

63

Женщины умолкли и слышали, как негромко захлопнулась дверь за убравшимся восвояси офицером-фронтовиком. Фройнштаг сразу же стало немного жаль парнишку — уже успевшего навоеваться, но все еще чувствовавшего себя неловко от того, что здесь происходило в эту ночь.

— Надеюсь, это последний. Разве что под твоей кроватью завалялся еще один? — скабрезно рассмеялась Анна. — Когда мы с тобой садились за стол, мужчин было… четверо. Разве не так?

— Тогда ты еще рассчитывала, что подойдут две подруги.

— Вместо них появились эти три болвана — санитары и фельдшер.

— Затем, судя по всему, появилась четверка во главе с фельдфебелем. Потому что этих твоих санитаров я еще помню.

— Хочешь сказать, что всего их было одиннадцать? — прикуривала Анна. Пальцы ее дрожали, как у хронической алкоголички. — Что, в самом деле одиннадцать?

— Не верю, — испуганно покачала головой Фройнштаг.

— Ну, может, не все они… способны были беситься?

— А если все?

Анна хитровато сощурилась и пожала плечами.

— Тогда я должна молиться на тебя. Иначе они бы меня попросту растерзали.

— Молись, глядя на себя в зеркало.