Весь апрель никому не верь Борисова Ариадна

– Федора Юрьевна! – не выдержал нотариус. – Вы согласны подписать отказ от доли наследства?

Она не успела ответить: зашла Анюта и робко встала у двери. Федора протянула к девочке руки. Поливанов внезапно полыхнул глазами. Не человек, а кот, следящий за рыбкой в аквариуме…

– О-о, какая прелестная малышка!

Матвея охватило чувство нереальности. Почудилось, что лощеный декорум скрывает хищника более страшного, чем братцы-мерзавцы. Средневековые замки, легенды о вампирах, жертвоприношения, оргии, пытки… В настороженном взгляде нотариуса из-под очков читалось, что любование прелестными малышками, так же как знакомство с нежелательными свидетелями, не входило в его крысьи планы.

– Чья девочка? – поинтересовался нотариус у Вадима.

– Это не важно, – встрял Поливанов. – Ручаюсь, что органы опеки и попечительства вас не побеспокоят. Федора Юрьевна, заполните, пожалуйста, форму заявления, и вы сейчас же навсегда избавитесь от нас.

Гена сбоку с восторгом заглянул Поливанову в рот – как в карман, полный ассигнаций. Лицо Федоры было мертвенно белым, левой рукой она прижимала к себе Анюту.

– Постойте! – воскликнул Робик. – Но ведь этот участок принадлежит не ей?

– Это наш участок, – пропыхтел Вадим. – То есть моей матери.

– Значит, если Федора Юрьевна отречется от своей части дома, ей с ребенком негде будет жить?..

– Тебе-то какое дело?

– Не волнуйтесь, все утрясем. – Поливанов улыбнулся натянуто, уже совсем не по-голливудски. Будто и не улыбнулся, а беззвучно сказал: «Мышь».

– А не подпишет – пожалеет! – взвизгнул Гена.

– Закон не допускает влияния на наследника при отказе от имущества, – заявил нотариус, пугливо стрельнув в Матвея стеклянными глазами, и сделал попытку подняться.

– Немного терпения. – Поливанов придавил плечо нотариуса властной дланью и, наклонившись к Федоре, вкрадчиво проворковал: – Вам ли упрямиться? Неужели вы хотите, чтобы ваша драгоценная девочка попала в детдом?

Пальцы Федоры стиснули ручку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Где тут нужно заполнить?

Она чего-то боялась и уже сама торопилась покончить с мучительной ситуацией независимо от ее исхода, лишь бы обрести крохотную надежду на безопасность, хотя, кажется, никогда не чувствовала себя в безопасности.

Сдунув с бумаги опилочную пыль, нотариус поместил в папку подписанный документ и удовлетворенно произнес:

– Вы разумная женщина, Федора Юрьевна, и приняли собственное решение. Никто вас к этому не принуждал, так ведь? Вот и прекрасно, все сделки должны быть заключены по закону.

Чем правильнее слова продажного юриста, тем сильнее по нему плачет тюрьма. И тем бесполезнее ему возражать. Матвей и не стал. Движимый внезапным импульсом, он просто заговорил. Он сказал, что для дельцов не существует отказа. Им надо много, и нет конца этому «много», потому что нет предела человеческой алчности. Их идеалы лежат в банке, их ценности имеют только вещественный эквивалент, а закон – прейскурант. Особо пресыщенные, сказал Матвей, не довольствуются материальной наживой. Они разграбливают и обсасывают жизнь вокруг себя. После их людоедских пиршеств от человеков, когда-то разумных, остаются только косточки первобытных инстинктов.

Нотариус тихо исчез. Поливанов смотрел с ироничным любопытством. Братцы ворочали заржавленными шестеренками. А Матвея несло. Чувствуя себя семнадцатилетним мальчишкой, революционером и древним пророком, он трещал, как автомат: тра-та-та-та, тра-та-та-та. Так черти в преисподней расстреливают зарвавшихся крезов пульками, выплавленными из золотых слитков. Обличитель жаждал проверить, не вхолостую ли представители нынешнего пупер-сословия украшают себя разноцветными поясами восточных единоборств. Но Поливанов был обидно спокоен, и Матвей переключился на гавриков. Он рассчитывал уязвить их, пока от него не ушел запал вдохновения, и они не ушли.

– Во время ожидания «родственного разговора» Роберт Альбертович позвонил отцу в Германию. Господин Ватсон был страшно огорчен вестью о гибели талантливой художницы и попросил от его имени пригласить Федору Юрьевну в Магдебург. Ей предложено с нашей помощью доставить туда творческое наследие сестры. Федора Юрьевна представит экспозицию ее картин в одной из лучших художественных галерей Европы. Господин Ватсон уверен, что выставка станет хитом нынешнего сезона в изобразительном искусстве, ведь оглушительным успехом у знатоков живописи уже пользуется единственная картина Марины, приобретенная галереей у ее учителя, художника Вермеерского. Если Федора Юрьевна пожелает переменить место жительства, ее ждет увлекательная работа, общение с крупными мастерами современности…

Матвей быстро передохнул и, отведя глаза, поклонился Федоре:

– Простите, что не успели передать вам предложение сразу. Мы готовы к услугам и, если согласитесь, отправимся немедля. Вермеерский мечтает встретиться с вами до вашего отъезда в Магдебург.

В длинной тишине было слышно, как от кружения земного шара из щелей потолка летят опилки. Каждый думал о чем-то своем, даже Анюта. Матвей думал о преимуществах практики дворовых драк над тренировочной борьбой. У него все еще чесались руки.

Очнувшись, Поливанов насмешливо вымолвил:

– Спасибо за проповедь, Михаил Васильевич. Признаюсь, не ожидал столь ребячьей реакции на… – он пожевал губами и нашел нужные слова: – …обыкновенный договор между соседями. Вы польстили мне, преувеличив размер моего благосостояния. Вынужден огорчить вас: я не олигарх. Я бизнесмен чуть выше среднего, и до демонических злодеяний «пресыщенных дельцов» мне как рабочей лошадке до космоса… А за вас, Федора Юрьевна, я искренне рад. Надеюсь, что таможня без проволочек пропустит картины сестры за кордон. Удачи на аукционах и достойной оправы красавице, которая вырастет из вашей малышки.

Он откланялся, включив в улыбку максимум обаяния. Братцы растерянно зашевелились. Вадим извлек из кармана брюк тряпочку, напоминающую носовой платок, и вытер пот с загривка. Матвею очень хотелось сказать, чтобы дедовская земля набилась в глотки им и соседу, но «пожелание» смахивало на языческое проклятие, к тому же он выдохся и смотрел на злосчастное отребье с невольной жалостью.

В лице блатаря проявилось заискивающее выражение. Выходя, он невнятно кинул Федоре что-то вроде «поздравляю». Вадим выдавил вполне корректную ухмылку:

– Прощай, что ли… Повезло тебе. Ключ под ковриком оставишь.

28

– Зачем вы солгали?

Матвей не смел повторить: «Если согласитесь, отправимся немедля». Усевшись за стол, он уткнул подбородок в скрещенные пальцы. У лжи десятки вариантов, у правды – один. Предложение завалила гора его же вранья.

Подражая гостю, Анюта подняла локотки на стол и утвердила лицо в ладонях. Носик ее покраснел, она переводила взгляд с тетки на мужчин и обратно.

– Дядя Матвей, вы сказали неправду? Мы с тетей Дорой никуда не поедем, и я не стану красавицей?..

– Красавицей ты станешь непременно, где бы ни находилась, – заверил Робик.

Матвей решил действовать обходным путем:

– Анюта, можно дать тебе важное поручение?

Девочка моргнула. Будто сквозь дождливую ночь засияли мокрые звезды.

– Да.

– Уговори, пожалуйста, тетю Дору, чтобы она согласилась ехать. У моего дяди есть свободная квартира, где вы могли бы пожить некоторое время, потом мы что-нибудь придумаем.

– Разве у дядей бывают дяди?

– Бывают. У меня и папа есть.

– Вы… не врете? – смущенно спросила Анюта, и Матвей тоже смутился.

– Не вру.

– Честное слово?

– Честнее этого честного слова на свете нет.

– А Пенелопа Круз с нами поедет?

– Обязательно. Это честь для меня и дяди Робика.

Девочка порывисто обняла Федору, заглядывая ей в глаза:

– Тетя Дора, поедем?.. Пожалуйста! А то ведь нас завтра выгонят!

Женщина вздохнула, бессильная против далеко зашедшей Матвеевой уловки.

– Анюта права, – усугубил Робик. – Вы ничем не рискуете и ничего не теряете, в этом городе у вас, похоже, нет будущего…

В багажник свободно вместились небольшая кладь и ценности – скатанные в рулоны Маринины картины. Федора накинула тонкое пальто из дешевой серой плащовки. Обретя форму на стройном теле, неказистое пальто чудесно преобразилось в скромную, но вполне элегантную вещь. Матвей неожиданно для себя подумал, что купит одежду, достойную этой красивой женщины.

Они заезжали то в паспортный стол, то в детскую поликлинику за Анютиной медицинской картой, то в библиотеку сдать книги (по их подбору Матвей отметил литературный вкус читательницы), взяли ребенку креслице в автошопе и поужинали в кафе, пока мойщики приводили в порядок извозюканную в грязи «Шкоду».

Выполнив необходимые формальности, Федора, кажется, уморилась, под глазами легли синеватые тени. Ей осталось проститься с могилами родных, да и Матвей хотел положить букет на могилу Марины. Нехорошо, конечно, в поздний час тревожить кладбищенский покой, но другого времени не будет.

Кладбище находилось в лесном массиве неподалеку от улицы, где стоял дом сестер, теперь уже бывший, и пришлось возвращаться туда через весь город. Здания наступали и отлетали назад, словно в нескончаемом хороводе. В текучем мельтешении света глаза Федоры отливали всеми оттенками зеленого. Женщина покидала не просто город – она уносилась от дорогих ей улиц детства, бульваров юности, и Матвей был рад хотя бы тому, что не видел в ее лице обреченности. Анюта спала с куклой в обнимку на прихваченной подушке. Креслице пока отставили, вряд ли в вечернем городе остановит дорожный патруль.

Матвей заново переживал то, что им было сказано Поливанову, воображая более взыскательную и лаконичную речь. Из ума не выходила угроза дельца: «Неужели вы хотите, чтобы ваша драгоценная девочка попала в детдом?» Отнять ребенка у Федоры при его возможностях – раз плюнуть…

Машина сгустком тьмы благополучно въехала на территорию кладбища и тихо покатила мимо бесхозных еще стел, выставленных на продажу. Из леса доносилось чистое дыхание сосен. По две розы осталось на могилах матери и деда сестер. Перед могилой, огороженной простым штакетником, Матвей направил фары автомобиля на деревянный памятник с фотографией Марины. На холмике упокоились остатки букета с вынутым нечетным цветком. Розы начали вянуть, их обманчиво свежее благоухание стало слаще. На лес опускался мрак холодной ночи, и вдруг выплыла из облаков луна.

Федора плакала – плечи дрожали. Матвей привлек ее к себе и обнял по-дружески, как обнял бы Эльку, но женщина отстранилась, овеяв прохладой. Озябла, пора ехать. Матвей обернулся, уверенный, что Робик стоит рядом, и не увидел его. В машине тоже не оказалось. Что за ерунда? Куда ушел, как давно?..

Девочка безмятежно спала. Пенелопа Крус смотрела из-под ее локтя недреманным оком. Самые нежные существа на земле – это цветы и маленькие спящие девочки. За гранью печального мира раздавался машинный гул, брехали собаки. Матвей вгляделся в глубину меченого пирамидками леса. Пойти, что ли, поискать Робика? Не кликать же на весь погост.

– Федора, погрейтесь в машине.

– А вы?

– Я поищу господина Ватсона.

– Он… где?!

– Не бойтесь, я скоро.

Светлое пятно замаячило вдали у дороги. В голову Матвея полезли дурные мысли. Те лишенные разума мысли, которые иногда заставляли его с подозрением относиться к числу 13, стучать по дереву и поплевывать через плечо. Решительно шагнув вперед, он остановился: Федора звала. Казалось, ушел далеко, а обратно прибежал за несколько секунд.

– Матвей, может, нам поехать навстречу Роберту?

– А если он придет по другому пути и не застанет нас?

– Тогда… подождем? – неуверенно попросила она.

Матвей курил сигарету за сигаретой. Пять минут… десять… Луна сияла в полную силу, черный лес возвышался, как чугунные ворота в преисподнюю. Три минуты. Пять. Семь… Да что такое! Он больше не мог ждать.

Развернутые фары высветили Робика. Матвей обмяк от радости и только поэтому не пристукнул его на месте.

– Где ты был?!

– Где ты был, Робин Крузо, где ты был? – весело передразнил Робик голосом грассирующего попугая. – Вынеси, пожалуйста, бутылку воды из машины, руки вымою.

– От крови! – ужаснулся Матвей. – Ты грохнул Поливанова?!

– Я не киллер. Я – оператор.

– В смысле операций?.. – Ничего не понимая, Матвей лил Робику на руки воду.

– Да, в некотором смысле. Примерно столько же времени уходит на аппендэктомию.

Робик тер пальцы так тщательно, будто впрямь вырезал кому-то аппендикс без перчаток.

– Зачем ты туда пошел?

– Во-первых, близко. Во-вторых, душа просила. В доме – гудеж на всю улицу! Люди с «бабками» решили погулять напоследок. Я сильно жалел, что под рукой не было селитры и клея «Момент». Хотелось устроить гадюшнику небольшой праздничный салют…

– Опять пиротехника?!

– В этот раз просто техника, – успокоил Робик, закуривая. – Строительная, с которой ты работаешь. Пригодилась практика у тебя на полигоне: я использовал экскаватор в операции «Роза». У машинистов и хирургов одна функция – они оперируют.

– Разве двор Поливанова не на сигнализации?

– Не заметил признаков. Поливанов доверяет охранникам, и зря. Я сидел в экскаваторе, когда они обошли усадьбу зигзагами и вернулись к соседям догуливать.

– А если бы поймали?!

– Не поймали же! Хотя было, конечно, чего бояться. Могли заметить мою возню с проводками, свет лампочек, услышать рев двигателя. Потом экскаватор въехал в палисадник под окна, и я думал, как бы вовремя дать деру.

– Ну, ты наглый…

– Не наглый, а смелый. Они на другой стороне пировали. Я без проблем загреб помойку ковшом, вернулся к вилле и вывалил мусорный бак в окно башни, где пошире. А на подоконнике оставил розу. Ту, лишнюю.

Таким взбудораженным Матвей не видел друга, пожалуй, со времени драки в «Пятом элементе». Все еще пребывая в эмфатическом состоянии, Робик сел за руль, и машина резво затряслась по весенним ухабам.

– Мелодраматично вышло с розой, – заметил Матвей.

– Ты считаешь? – непритворно огорчился Робик. – А я-то радовался, что Поливанова роза особенно взбесит…

– Охранникам завтра попадет.

– Пусть не пьянствуют на службе, – ухмыльнулся он.

– Хозяин их вышвырнет.

– Псам полезно менять хозяев. Кстати, собака сильно лаяла, и хоть бы хны… Ты зацени работу оператора, наставник! Я ни одного действия не перепутал: вперед, назад, поднять ковш, опустить ковш…

Он еще жаждал лавров!

– Поливанов посадит тебя за хулиганство.

Робик засмеялся.

– Кто будет искать Ватсона с Куприяновым в Германии и художника Яна Ивановича Вермеерского в стоге географического сена?

– А «Шкода»?

– Номер был заляпан грязью. – Робик лихо свиражировал на шоссе. Вечер перешел в ночь, транспортный поток поредел.

– Удивляюсь, как тебя до сих пор терпят коллеги.

– На работе я в детство не играю, – усмехнулся он.

– Мой друг детства не был придурочным рецидивистом.

– А мой – патетичным лгуном.

– Я не лгал. Это была фантазия правды.

– Ладно, попробую объяснить тебе свои мотивы. Когда я делаю операцию, передо мной болезнь, которую нужно уничтожить или ослабить и спасти человека. Я делаю все, что в моих силах. Но я давал клятву Гиппократа спасать тела, не души, и, если вне работы вижу в некоторых людях сволочей, альтруизма я не испытываю. Даже наоборот.

– Поэтому твое «наоборот» выступает из тебя, как мистер Хайд из доктора Джекила?

– Думаешь, патология? – засмеялся Робик.

– Ты просто делаешь прежние глупости.

– Только не говори, будто твои глупости предпочтительнее моих.

– Жаль, что ты в свое время Серому витрину не попортил.

Крутанув руль, Робик оживленно обернулся:

– Может, не поздно?

– На встречку не вылети! Лучше поздно, чем никогда. Я бы тоже не прочь морду этому волку наквасить – за Великанову.

– А что с Великановой?

– Элька говорила, Серый сына собирается у нее отнять. У жены бесплодие.

– С каких это пор Элька задружилась с Великановой? – удивился Робик.

– Много общего. Мальчишки вместе в первый класс пошли, интересы похожие, книги, музыка…

– Великанова изображала из себя скинхедку.

– Вот именно что изображала. Глупая была. Ты же тоже бываешь свиньей.

Вздохнув, Робик нажал на кнопку радио в тихом звуке, чтобы не проснулась Анюта. Под тихий оркестр необычайно тихо запел Магомаев: «Излом судьбы моей, излом твоих бровей вдруг на песке, на рисунке моем…»

Матвей посмотрел на Федору – она спала, откинувшись в кресле. Мягко рокоча, машина шла как по бархату. Сбоку над горой катилась луна, на свет отзывались клеточки последних окон. Выехали на свободную дорогу в звезды за границу оседлости. На таком кадре завершилась в этом городе история друзей в жанре роуд-муви с элементами мелодрамы.

29

…Перед Матвеем мелькало множество губ, тронутых помадой. Превращаясь в лепестки роз, они уносились вверх в рубиновом вихре, пока не исчезли. Вместо них возникли две черные точки, приблизились, и скоро к Матвею слетели два очкарика с унылыми носами, в расстегнутых офисных пиджаках, – роль крыльев играли развевающиеся полы. Совсем не такими представлял он ангелов… Сотрудники небесной канцелярии взяли его под руки и куда-то помчали, не отвечая на вопросы. Затем он обнаружил себя в кромешной тьме. Он лежал на чем-то твердом, скрестив на груди руки, весь в холодном поту. По лицу пот струился, как дождь, не попадая в глаза, потому что их прикрывали кусочки металла. Сверху раздавался шум, напоминающий звуки весенней реки. Матвей мотнул головой, сбрасывая с глаз круглые железки, и сообразил, что снаружи действительно идет дождь: вода сочилась сквозь туго обтянутую скользкой тканью крышку. Ощупывая обитые тем же материалом стенки, ежась от падающих на лицо и под ворот капель, Матвей с ужасом понял, что находится в гробу. В панике повернулся набок и, стуча кулаками в стенку, закричал. Прислушался – никакой реакции. Но страшное вместилище не стояло на месте, оно плыло, как лодка по волнам, покачиваясь размеренно и неспешно. Матвея несли на кладбище!..

В стенках приглушенно засветились тонкие лучи. Он возблагодарил мастера ритуальной «мебели», оставившего на уровне глаз щель, достаточную для наблюдения, прорвал ткань и прильнул к отверстию.

Вначале ничего не было видно, кроме серых потоков воды. Потом в чуть изреженном водопаде, словно водоросли на дне озера, стали проявляться расплывчатые очертания деревьев и более четкие кресты. Внизу показались темные шары, прилизанные дождем, в волосах и с проплешинами, в матерчатых, гладких и конусообразных накидках. Вскоре Матвей стал различать под шарами лица людей и не нашел среди них ни одного знакомого. Он снова застучал в стенку, крича во весь голос, заворочался в тесной домовине, пытаясь как-нибудь выбить крышку. Ее, очевидно, прикрыли из-за дождя, а возле свежевырытой могилы должны были отворить для прощания.

Глухая к воплям и мольбам процессия неотвратимо двигалась к невидимой яме. Мертвые люди собирались заживо похоронить человека, полного сил и здоровья. Абсурдность этой мысли заставила подумать о сне. Разумеется, сон! Надо просто проснуться. Но ничего не получалось, зажмуренные глаза открывались все в тот же мрак, кое-где треснутый тусклым светом щелей. Внезапно тонкая рука обвила шею Матвея, и он чуть не потерял сознание. Мало того, что Матвей лежал в гробу, он был в нем не один!..

«Соскучилась по тебе», – шепнула женщина, и, узнав голос Марины, он замер. Марина что-то говорила, тихо и быстро, Матвей не мог разобрать слов, но успокоился. Какая разница, где они наконец встретились? Разве не этого он ждал столько лет? Матвей обнял ее, неживую, простившую его и, похоже, благословляющую на дальнейшее существование, о вероятности которого он не имел понятия. Томительные вопросы вылетели вон, прозрачные мысли воспарили в сквозняках легкой головы. Матвей прижал женщину к себе, не слыша стука ее сердца, но чувствуя в объятии единство, какое случается между людьми очень близкими, хоть и не по крови. Если смерть такова, он готов был умереть и жалел только о том, что любимая бездыханна.

Шествие между тем добрело до цели, и «лодочка» опустилась на доски, перекинутые над бездной. Крышка осталась закрытой. Кто-то произносил речь, издалека доносилось голодное карканье то ли воронов, то ли стервятников. Когда доски убрали и гроб поплыл вниз в земную вертикаль, Марина начала таять в руках. Еще немного, умолял Матвей, не уходи, я не хочу без тебя, не уходи, – он опять закричал, теперь уже из-за одиночества, не зная, как последовать за ней туда, куда она ускользнула. Вдруг издалека донесся ее голос, – отлетающее эхо еле слышно повторило одно слово. Имя.

По крышке застучали кляксы грязи, горсти земли, комья мокрого дерна. Матвей молчал, безгласный в чужом мире. Стиснутое невыносимой болью тело ворохнулось в агонии, в тех последних сокращениях мышц, что так кощунственно похожи на трепет рождения. Гроб наглухо завалило безвоздушным земляным спудом. Мертвые погребли Матвея. «Я проснулся в жизнь», – удивился он.

Резко вздернув голову, Матвей едва не задохнулся, вспотевший и дрожащий. Кондиционер пыхал африканским зноем прямо в лицо. Светляки встречной машины летели в лоб. Прогудел мотор, шершаво вжикнули мимо колеса. Сон отлетал неохотно, не торопясь выпустить глубоко запущенные когти. Все еще дрожа, Матвей приоткрыл окно, подышал темной прохладой. Голова немного прояснилась.

– Кошмар приснился? – посочувствовал Робик.

– Да так…

Разговаривать не хотелось. Сменив его за рулем, Матвей нашел по радио концерт Вивальди из «Времен года». В ушах звучала скрипичная весна восемнадцатого века, в лицо дул весенний ветер двадцать первого, машина двигалась в темпе аллегро. Матвей наслаждался контрастными ночными красками и свежими запахами. Жизнь, черт возьми! И тут, перебивая скрипки, запел телефон.

Кто звонит ночью? На дисплее всплыл чужой номер. Осадив машину возле светоотражающих столбиков, Матвей вышел.

– Приве-ет! – послышался голос Алисы. – Все еще в командировке? Ты внес меня в игнор, а я тебя жду! Сидим с подругой… вот… звоню с ее «сотика».

…Зачем люди придумали этот назойливый вид коммуникации, способный выследить человека всюду, где раскинуты мобильные сети?! Матвей совсем забыл об Алисе.

– Я на дороге, и, между прочим, четвертый час ночи.

– Нам нужно поговорить.

– Приеду, и поговорим.

Кто-то там у нее нашептывал, и она громко известила:

– Мне сделал предложение очень достойный человек.

– Поздравляю.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Счастья тебе.

– Я знаю – ты ездил к женщине.

Алиса была далеко. Не по расстоянию – в чужом мире. К чему откладывать разговор? Пусть он будет последним.

– Да, я ездил не в командировку. В тот день, когда я собирался к тебе, позвонила незнакомая женщина и сообщила, что у меня есть ребенок. До этого я не знал.

– О чем не знал?

– О ребенке.

– И ты его нашел?!

– Не совсем его, но… – Матвей отклонил телефон от уха, потому что Алиса завизжала.

– Идиот, дубина, тупица!!! – визжала она. – Больной на всю голову! Тебе моя подруга звонила! Мы пошутили! Ты слышишь?! Это была шутка! Шутка! Вспомни число – первое апреля!

Матвей остолбенел. Этого не могло быть. Этого никак не могло быть. Он не мог поверить, что Алиса разыграла его, он почему-то был убежден, что женщина – любая женщина, даже из ее склочного мира, даже первого апреля не стала бы ради потехи бросаться столь серьезным обвинением, как отказ от ребенка.

– Вы… пошутили?

– Да!!! Да, лох отстойный! Ты что, в самом деле нашел свою бывшую?!

– Алиса…

– А завтра к тебе припрутся сто женщин, которых ты трахал, бабник несчастный, натащат киндеров и скажут, будто они, де-факто, твои!

Ухо Матвея налилось горячим свинцом.

– Все, не хочу тебя слышать.

Что-то разбилось со звоном. Кажется, бокал. Один бокал в наборе когда-то разбил Матвей. Осталось четыре. Еще звон. Три. Два… Он стоял и тупо слушал под аккомпанемент дребезга бокалов Алисины рыдания, не в силах отключить телефон. Матвей всегда слабел, слыша неврастенический женский плач. В такую минуту ему можно было связывать руки веревками, или вить их из него.

– Вы – негодяй, Матвей Михайлович, – внезапно прозвучал в трубке торжествующий голос «первоапрельской» незнакомки. – Вы обернули шутку себе на пользу, чтобы сбежать от невесты!

В оторопи от всего происходящего Матвей промямлил:

– Алиса не была моей невестой.

– Так или иначе, вы – негодяй, – со сценическим пафосом произнесла она. – Вы пренебрегли тонкой, высокой натурой. («Дерьмо, быдло, пэтэушник позорный!» – рыдала где-то в глубине тонкая, высокая натура.) Я предупреждала, что с таким ненадежным спутником, как вы, лучше не связываться, и оказалась права. Алиса уже не ваша, можете не надеяться.

Театральный триумф Алисиной подруги привел Матвея в чувство. И в чувство того, что он – не более чем персонаж комедийного действа. Поэтому он подхватил в той же велеречивой манере:

– Вы весьма обяжете меня, если мы с ней никогда не встретимся.

– Прощайте, – гордо сказала она. – Желаю вам всяческих траблов!

Трибли-трабли-бумс… Наконец-то живая речь в финале. Но спектакль не завершился на этом напутствии: не успел Матвей открыть дверцу машины, как телефон снова призвал к себе его пылающее ухо.

– Неудачник!

– Успеха тебе, Алиса.

– Чтоб ты сдох, чмо!!!

Матвей оставил за ней утешительный прощальный аккорд.

Снова свет фар расстелил впереди белые дорожки с фантастическим узором, вышитым из-под лучей текстурой дороги. Ликуя и злясь, Матвей прокручивал в уме события первого апреля и хвалил себя. Отправься он в тот день к Алисе, подруги бы его не разыграли. Страшно подумать, что бы стало тогда с Федорой и девочкой. И с ним – да, и с ним! Обошлось, слава богу, без скандала и утюгов в голову. Матвей не сомневался, что новый дурман страсти очень скоро прольет бальзам на тонкую натуру Алисы.

В ячейках сотовой сети хранится море разливанное последних фраз. Хорошая все-таки штука эта вездесущая, безучастная мобильная связь!

Проснулась Анюта. Села, сонно потирая глаза, подняла с полу упавшую Пенелопу. Матвей улыбнулся:

– С добрым утром.

Анюта ткнула пальчиком в окно:

– Там еще ночь и звездочки.

– Утро вот-вот наступит. Пятый час.

Она застенчиво попросила:

– Дядя Матвей, остановите машину, пожалуйста.

Рядом деревьев не было, и самому Матвею пришлось бежать вниз до кустов. Забираясь на дорогу, он увидел на краю насыпи фигурку девочки. Над ее головой сияли звезды. Она подала руку, и он поразился малости детской ладошки. Прохладные тонкие пальцы мягко сдавили его ладонь. Все сорок пять семенящих шагов, подстроенных к Анютиной ходьбе, пустота в груди заполнялась чем-то легким, нежным, как звездный свет.

– Я покурю, а ты посиди в машине, хорошо?

– Хорошо… А можно, я на улице немножко постою?

– Немножко можно.

– А курить вредно?

– Вредно.

– Зачем вы тогда курите?

– Действительно, зачем? – смешался Матвей. – Это, Анюта, сила привычки.

– Значит, привычка вас сильнее?

– Выходит, так…

Он втоптал недокуренную сигарету в песок.

– Дядя Матвей, я хочу вас о чем-то спросить, – голосок взволнованный, тихий.

– Спрашивай.