Весь апрель никому не верь Борисова Ариадна

21

Дядя Костя не без основания считал племянника «бабником номер два» (первенство, разумеется, принадлежало папе). Полагая, что наказан судьбой за юное легкомыслие и не способен на серьезные чувства, Матвей замедлял шаг при виде какой-нибудь русоволосой женщины с высокой шеей и гибкой спиной. А ну пошел мимо, ругал он себя, что тебе за дело, как она движется под платьем и гладкая ли у нее кожа на груди? Но – эх, не залеплять же глаза воском, когда вокруг так и фланируют сирены! Матвей ускорял шаг… Он не разыгрывал из себя хорошего парня, сразу честно признавался, что ищет удовольствий, и только. Женщины струились сквозь пальцы, словно гладкий нежный песок.

– На выходные не ждите, – предупреждал Матвей папу по телефону и отключался, прерывая его негодующий вопль: «Лошадь Пржеваль…»

– Нет, тебе далеко до благородной дикой лошади, – констатировал дядя Костя по возвращении племянника домой. – Кира Акимовна права, ты – жеребец породы «беспутный».

Матвею становилось смешно, хотелось ответить: «Жеребец, жеребец, как мой дядя и отец». Или в смягченном варианте: «Чья бы корова мычала». Мычащая корова значительно обогатила бы словарь домашних ругательств.

– Сынок, – ласково говорил папа, – нам с Костей шестьдесят. Тебе скоро тридцать три. (Сынка разбирал смех: тридцать три коровы!) Возраст Христа. Пора, наконец, образумиться. Все твои одноклассники женаты.

– Разведены в основном.

– Зато имеют детей.

– Кроме Робика.

– У него любовь издалека, как у Петрарки. А ты? Почему ты не женишься?

– Потому что он – козел! – взвивался дядя Костя. – Ему плевать, где и с кем!

– Вроде был жеребцом… Гибрид?

– Тяни-Толкай!

Взрыв хохота.

Обеспокоенные безответственностью Матвея, Снегири все чаще стали заводить разговоры о женитьбе, и приходилось напрягаться, каверзно переводя стрелки на папу. Наивные домочадцы принимались переругиваться между собой, Матвей тихо сматывался. Но однажды отец его перехитрил.

– Скоро я отдамся последней женщине, – известил он.

– Которой из них? – хмыкнул дядя Костя.

– Костлявой.

– Она не в твоем вкусе. У нее анорексия…

– Если Матюша не женится минимум через месяц, я помру. Сердце не выдержит ожидания.

– Ну, привет, – возмутился Матвей.

– А слабо, Матиуш, устроить смотрины? – оживился дядя Костя. – Здорово же! Обещаю, что не стану с ходу воспевать красоту девичьих очей, ланит и других выдающихся частей тела. Мишка! Клянешься ли ты не щипать Матюхиных невест за ягодицы?

– Мне не нравится слово «ягодица», – заявил отец. – Оно напоминает крупную ягоду – ягодищу. Арбуз, например. А я люблю размер попки где-то со среднюю чарджуйскую дыню, той же «яичной» формы. И «антоновские» грудки.

– Ты давай не увиливай! Клянешься не щипать девушек за их плодово-ягодные места?

– Перед лицом своих товарищей торжественно…

– Слышал, Матвей? Можешь вздохнуть свободно – он не будет щипать.

– Только поглаживать! – захохотал бессовестный папа.

Матвея ошарашила его спекуляция болезнью. Так нечестно… да это же просто насилие! Заставляют жениться, будто сами образцы положительного примера!

– Я не собираюсь никому портить жизнь.

– Решил обломать на себе ветвь Снегиревых?

– Прошу без кивков на дурную наследственность, – предупредил папа без смеха. – У нас были свои неприятности с созданием семьи, а ты должен жениться.

– Кому должен?

– Говорят, внуки продлевают годы. Но если ты считаешь, что нам пора под сосны, тогда, конечно…

– У меня нет девушки. В смысле, подходящей.

– Женись на Эльке.

Во как! Они его уже без него женили. Матвей в замешательстве переводил глаза от одного к другому.

– Тебе нужна жена.

– Валерке нужен отец. Мы к нему привыкли.

– Эльке трудно одной его растить. Все сходится, Матвей.

– Не, вы точно спятили! Элька не согласится… она же мне как сестра… А Робик?!

Глядя на свое отражение в темном окне, папа тихо сказал:

– Волосы с темени слезли. Выросли почему-то в ушах. Вон, целые кусты торчат. Я сейчас хотел подстричь и передумал.

– Почему? – спросил дядя Костя с каким-то нервным смешком.

– Женщин у меня теперь нет, не перед кем красоваться, – буркнул папа. – В морге подстригут. Они там даже маникюр покойникам делают, – и, безнадежно махнув рукой, ушел в комнату.

– Ну вот, начали за… – дядя Костя замолчал, вспомнив, что начали тоже не за здравие.

После ужина Матвей заскочил к Эльке. У нее сидела Майя (переселилась к сестре, что ли?) и красила ногти. Сердце Матвея растерянно екнуло, когда Валерка обнял его колени и поднял сияющее лицо:

– Дядя Матвей, мы пойдем в цилк?

– Посмотрим. – Матвей прокашлялся. Его вдруг повело от уклончивого слова, нелюбимого в детстве. Взрослые говорили «посмотрим», когда не хотели делать то, о чем он их просил. – А знаешь, пожалуй, пойдем в субботу. Лады?

– Лады!

Они ударили ладонь о ладонь. Ловя вопросительные лькины взгляды, Матвей читал Валерке сказку о маленькой разбойнице Рони, пока мальчик не уснул. Все это время он держал Матвея за палец левой руки, и Матвей готов был прибить дуру Эльку за то, что она, со свойственной ей резкостью, запретила бывшему мужу видеться с сыном. Валерка скучал по отцу.

…Матвей забыл, как мечтал о сыне. Мечтал на Севере, ровно месяц. Там Матвей жил с женщиной Татьяной. Он неплохо относился к Татьяне, но время от времени увлекался другими, не считая себя ничем обязанным сожительнице, потому что отдавал ей часть зарплаты за ласку и приют. Потом она забеременела. Матвей думал, что будет хорошим отцом. Заходил в магазин игрушек и по полчаса рассматривал роскошные машинки, управляемые с пульта, башенные краны, бульдозеры и экскаваторы. В его детские годы таких не было. Матвей накупил бы сыну целый парк гоночных автомобилей, железную дорогу, самолеты, корабли – все, чего бы ребенок ни пожелал. Они ездили бы на велосипедах рыбачить, в лес за грибами, пели бы в праздники любимые песни Снегирей…

Татьяна сделала аборт. А когда Матвей кричал на нее, пьяный, сказала: «Я ждала месяц, но ты не предложил мне стать твоей по закону. Ты даже не поинтересовался, хочу ли я растить безотцовщину».

Подоткнув Валеркино одеяло, чтобы мальчик не скатился на пол с матраца, Матвей отправился в кухню пить с сестрами чай.

– Говори, – велела Элька. – Знаю же, не просто так пришел.

Матвей пересказал разговор с папой и дядей Костей. Она засмеялась:

– Комики! Но они правы, тебе необходимо жениться.

– На ком? Ты… что, согласна выйти за меня замуж? – тупо спросил Матвей, потрясенный. – Мы же с тобой как брат и сестра…

– Чокнутый! – рассердилась Элька.

– Брат и сестра? – фыркнула Майя, кокетливо покачивая ногой в бархатной туфельке на танкетке, и затараторила: – Знаете, а ведь это отличная идея, решение всех проблем! Вы бы переехали в квартиру дяди Кости, я – сюда, освободила бы маму с папой, наконец-то перестала бы ругаться с ними из-за Игоря…

– Не дури, – остановила ее поток Элька. – Твой Игорь – игрок, не успеешь оглянуться – разменяет квартиру на фишки. Родителям достаточно двух разведенок (значит, Тамара тоже развелась, понял Матвей).

– Тебе определенно пора жениться, – переключилась Майя. – Ты прекрасно ладишь с детьми, ты хороший, домашний, цены тебе не будет как мужу, если держать в ежовых рукавицах.

– Без ежовых нельзя?

– Нет, – мотнула она головой.

– Ты же, Матюша, гуляка, – согласилась с сестренкой Элька и смущенно добавила: – И не смотри на меня так, будто вправду решил на мне жениться.

– За кого ты меня принимаешь? Робик – мой единственный друг. Не считая тебя. А Валерке нужен отец…

– И что?

– Почему ты не хочешь, чтобы его отец с ним встречался?

– Это мое дело.

– А за что ты не можешь простить Робика, Эля? Он тебя любит. Он не женится из-за тебя.

Элька изменилась в лице:

– Не говори мне о нем.

– Не говори-ите мне о нем… – пропела Майя, притворив за собой дверь кухни.

Матвей смотрел на Эльку, словно видел впервые. В ней проявилось что-то новое, чего он раньше не знал, что-то жесткое, мрачное, или так лег свет лампы, рассыпанный соломенным абажуром. На часть опущенного лица падала смуглая тень челки, нос и подбородок заострились. Неужели это она, девочка детства, «звездочка» друга? Перед Матвеем сидела незнакомая женщина, очень отдаленно напоминавшая Эльку, которая вдруг сказала, что семья Рабиных, включая ее, возможно, уедет из России.

– Кем ты будешь в чужой стране?

– Не важно. Просто буду в чужой стране среди своих.

– Ты не разговариваешь на своем языке.

– Научусь, я способная. И мужественная. Мужественность – отличительная черта российских женщин. У нас редко найдешь мужчину, который способен растить сына и работать за троих, а для женщин это норма, величина постоянная, скучная и никому неинтересная. Впрочем, не только у нас. Кажется, во всем мире наблюдается большой перекос женщин в сторону мужественности, а мужчин – в другую.

– Нас однажды выкинули из «Пятого элемента», – вспомнил Матвей. – Робик закричал: «Ненавижу голубых, ненавижу голубых», и мы подрались с геями… Прости, что я опять о нем. Прости Робика, Эля.

– А если бы он сам был геем, никого не трогал, и вдруг какой-то пьяный дурак начал бы обзывать его и махать руками?

– Это ты к чему?

– Ты не знаешь… Мы как-то спорили об умении ставить себя на место другого человека. Гастарбайтера, например. Потом меня оскорбил один гад, и я подумала, как повела бы себя на месте Робика.

– Что бы ты сделала?

Элька окатила кого-то невидимого рядом с Матвеем волной темно-карей ненависти:

– Прибила бы эту сволочь.

– А Робик?..

«Не говори-ите мне о нем…» – негромко, но страстно выпевала в ванной Майя сквозь журчанье воды.

– Прекрати изучать мое лицо, – сказала Элька безжизненным голосом и подняла усталые глаза. – Не жалей меня, Матюша. Пожалуйста.

Помедлив, она скованным движением положила ладонь на его руку, сжала пальцы и осветилась такой детской улыбкой, что Матвей сразу простил ей все прошлые и будущие ссоры. Больше он не потревожит Эльку вопросами.

22

Движущийся мир спиралеобразен, как Мальстрем. Тому, кто отвечает за жизнь, сложно всякий раз самому выдумывать новые сюжеты, поэтому в гигантской человеческой воронке из обломков житейских историй творятся новые, а поскольку вариантов не очень много, истории повторяются. Матвей был далек от эзотерики, но подумал так, когда познакомился с Алисой. Ему почудилось, что все это уже было с другими людьми и что они воспроизвели слепой случай, повторенный тысячи раз.

Впрочем, случай был не совсем слепой. Он был слабовидящий.

Ничто не располагает лучше к знакомству, чем изнурительное ожидание. Очередь – это тихое сотрясение мозга. Битых два часа торчал Матвей в бюро технической инвентаризации, закипая бессильным гневом. Товарищи по бюрократическому несчастью в деталях рассмотрели его, он рассмотрел их, они не нашли друг в друге ничего занимательного. Вынужденный досуг уже не скрашивали Матвею кем-то оставленные журналы. Он воображал, как заходит сюда, вооруженный автоматом, с криком: «Смерть бюрократам!», и сотрудники бюро в мгновение ока оформляют право его собственности на клочок земли под гаражом.

Стук коридорной двери перебил криминальные фантазии, очередь повернулась в профиль. Вошедшая женщина ступала уверенно, как актриса перед зрительным залом. Воздух, прокачанный через множество легких, ощутимо завибрировал от проснувшегося интереса, к чему она, очевидно, привыкла и удивилась бы, будь иначе. Женщина была крупная, нездешняя, из эпохи Лили Брик, в надвинутой на брови шляпке из норки и коротком пальто. Узкая юбка макси волновалась, как водоросль в воде перед бурей. Матвей сразу завелся от этих скрыто пылких движений; он любил немое кино.

– Наконец-то вы пришли! – заговорщицки воскликнул он и под глухой ропот очереди сообщил стоявшему позади пенсионеру: – Я занимал на двоих.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Чуть позже вышли покурить. Поднося зажигалку к ее тонкой сигарете, Матвей глаз не мог отвести от сургучно-красных губ. Ни к чему не обязывающий разговор прерывался током: между собеседниками искрило. Спустя час они отправились в кафе.

Алиса потягивала через трубочку грейпфрутовый сок без сахара и с аппетитом ела морковный салат. Матвей жевал пережаренный шницель, вслушиваясь в ее приглушенный голос, как в рокот прибоя: Алиса делилась личной теорией о вреде мясных продуктов. Употребленные в пищу животные, сказала она, мстят плотоядному человечеству холестериновыми бляшками, вызывающими инсульт. На каждом продукте следовало бы ставить предупреждение Минздрава о вреде здоровью.

– Оно есть на сигаретах…

– Курить менее вредно, чем есть мясо, – тон ее был подчеркнуто категоричен.

В самой Алисе, несмотря на давнюю преданность вегетарианству, чувствовалась живая плотская сила, в местах для поглаживания круглилось достаточно филе, чтобы не выглядеть худосочной. В меру пышные ягодицы, размером со среднюю чарджуйскую дыню, исключали всякое подозрение на дистрофию. Матвей представил два эти полушария в стрингах… О! Аж два О. Не химический элемент, а две буквы, соединенные фигурально: ОО. Независимо от выражения лица Алисы, ее задница спокойно могла бы укладывать направо-налево ряды мужских очередей и, пока они очухиваются, беспрепятственно проникать в самые законспирированные кабинеты.

Блестящие черные волосы Алиса носила гладко зачесанными вверх. Яркие темно-серые глаза не нуждались в подводке, интенсивно были накрашены только губы. От Алисы пахло негромкими дорогими духами и отдаленно – то ли грибным, то ли соевым соусом. Вполне приятно. Она была женщиной не Матвеева типа, но именно это его почему-то взбудоражило и привлекло – так охотника, караулящего в скрадке уток, привлекает выбежавшая из лесу лиса.

…Лиса Алиса. Как выяснилось позднее, Матвей тоже не отвечал ни вкусам ее, ни запросам. Ей нравились бизнесмены. Один богатый любовник, обремененный семьей, уехал, оставив Алисе однокомнатную квартиру; второй, горячий кавказец с синдромом Отелло, едва не придушил в приступе ревности и компенсировал моральные издержки денежной помощью на квартирный обмен с расширением (потому и понадобилась справка с БТИ). Амбиции, таким образом, были удовлетворены, но после неистового сына гор Алиса переживала период разочарования в акулах капитализма, поэтому Матвей подвернулся как нельзя кстати. Выбор нуворишей он оценил: раскрепощенная от природы, женщина превзошла его ожидания.

Она заведовала литературной частью драмтеатра. В первый же вечер Матвей столько услышал о сотрясающих богему кознях, что пресытился рассказами из артистической жизни на годы вперед… Ни о каких годах, разумеется, не могло быть и речи. Он примерно прикинул продолжительность стремительных отношений: максимум месяца три, не больше, но уже через месяц стал время от времени ощущать резко вспыхивающую неприязнь к Алисе.

Несмотря на аристократическую внешность времен «Великого Гэтсби» и близость к литературе, буквально обозначенную в должности, Алиса предпочитала разговаривать на языке «понятий». Большинство мужчин, по ее мнению, были лохами, деребасами и чмо, причем Матвей подходил к любому из этих определений, поскольку не блистал той обаятельной наглостью, которую принято называть «харизмой». Его раздражали апломб Алисы, ее полный каких-то мышьих интриг театр, убранство ее квартиры, особенно кухня – уголок экзотического базара, куда смерч-путешественник с воображением галки собрал и свалил в кучу содержимое сувенирных лотков. Если бы по стечению неведомых обстоятельств Матвей с Алисой надолго попали в замкнутое пространство, они бы не стали выяснять причин обоюдной амбивалентности лишь потому, что кому-то из них пришлось бы терпеть присутствие покойника. Тем не менее не связанные как будто никакими общими интересами, кроме увлечения эклектикой секса, они не могли разлучаться дольше чем на три дня. Матвей привык бывать у Алисы два раза в неделю, иногда оставался на ночь. В эти дни Алиса отключала телефон. Никто их не тревожил, они и сами производили мало звуков, да и те в основном первобытного свойства.

Лежа рядом с ней ночью, Матвей вслушивался в ее тихое сопение и удивлялся своей привязанности к этой далекой от него, в сущности, женщине. Ему вдруг начинало чудиться, что в плечо дышит другая. Он боялся открыть глаза и звал сон, пальцы касались ее волнистых волос. Жидкий огонь разливался внутри, как бывает, когда, озябший выпьешь водки в холод. Матвей целовал теплую тень с нежностью, никогда не испытываемую к Алисе. Пока она спала, наваждение не уходило, и он вдыхал запах соевого соуса, похожий на аромат травяного шампуня.

Да.

Алиса обильно поливала этим соусом свои травяные салаты. Матвей говорил, что она ест коровий корм; она обзывала его «коровьим трупоедом». В жизни они не совпадали ни в чем, их мысли витали отдельно, как мотыльки разных видов, но однажды случайно схлестнулись: Алиса изъявила желание побывать у Матвея дома, а Снегири потребовали предъявить им «невесту». Матвей, смеясь, сказал ей об этом, не зная, что расчетливый нрав Алисы безмятежно сосуществует с миром Ассоль.

– Я ждала принца чуть ли не с четырех лет до четырнадцати, – задумчиво сказала Алиса. – «Алые паруса» меня потрясли: помилуйте, кто она такая, эта кошмарная дурочка, дочь полоумного лоха?! Корабль сбился с курса, Грэй плыл ко мне!

Неосторожное слово «невеста» произвело на нее неожиданное впечатление и подвигло к кардинальным переменам. Алиса стала необыкновенно мила. Матвей кое-как пережил задушевный вечер со свечами и музыкально-танцевальной программой. К концу ужина Алиса сообразила, что романтические мероприятия у некоторых мужчин не в чести. Тогда с холодильника вместе с магнитиком-поросенком исчезла таблица калорий, и Матвей застал Алису в цветастом фартуке за лепкой пельменей. К каждому его визиту на столе появлялись все новые мясные блюда, хотя сама стряпуха оставалась верна огородно-пастбищной еде. Желудок Матвея, умасленный антрекотами и эскалопами, сильно поколебал решение расстаться на днях с матримониально озабоченной женщиной, активно конструирующей совместное будущее. Обласканный и сытый, он даже поправился. Между ними по-прежнему не было другого тепла, кроме вызванного механикой движений, но теперь Матвей сомневался в существовании идеального брака. В старину люди женились без всякой любви, – и ничего, жили, растили детей…

Хитин цинизма, защищающий мужчин от слабости, чуть было не дал трещину. Алисин гнев и причитания над нечаянно разбитым хрустальным бокалом помогли Матвею опомниться. Беглую мечту о фотографиях карапузов, посылаемых всем Снегиревым-Ильясовым, разнесло вдребезги. Прибрав его к рукам, вегетарианка Алиса очень скоро выпила бы из него всю кровь. Любовь, долг, расчет – что там еще перечисляется в качестве стимула к женитьбе? В Алисе Матвею больше всего нравился ее умопомрачительный зад. Остальные прелести меньше, мыслительные способности гораздо меньше, характер совсем по нулям. Боже упаси жениться на заднице! Пора на выход.

…Но суть человеческая слаба, а обещание – штука твердая, хотя убеждаешься в этом, только стукнувшись в нее лбом. Встреча со Снегирями была назначена в одно из воскресений. Матвей сказал им, чтобы не заблуждались: «Эта девушка – не невеста. Если так уж вам хочется – извольте, я готов устраивать смотрины девиц на выданье хоть каждый месяц». Для подстраховки и подавления легкой паники от лелеемых Алисой перспектив Матвей пригласил Эльку.

Папа расстарался приготовить чудный вегетарианский ужин: тушеные в горшочках шампиньоны с картошкой, лечо и овощную лазанью, в разрезе похожую на пестрое плоеное жабо. Снимая с Алисы пальто, скользнул глазами по кувшинной спине и не сдержал выразительной мимики. Во избежание непреднамеренных действий дядя Костя оттеснил брата:

– Ах, какую красавицу Матвей держал в секрете!

– А вас двоих несложно рассекретить, – рассмеялась довольная Алиса. – Попробую угадать: вы – Михаил Матвеевич, папа Матвея, а вы – Константин Матвеевич, дядя.

– Верно!

– А вы – Эля, Матвей говорил мне о вас.

– Очень приятно…

Одетая в водолазку и джинсы, Элька потерялась рядом с элегантной гостьей. Алиса, по обыкновению убежденная в своей неотразимости, была в облегающем платье цвета какао из мелкозернистого материала с кожистым блеском. Прилично случаю, наряд в пределах дозволенного подчеркивал и обнажал ее полнокровные формы. Снегири, вопреки предупреждению Матвея, посматривали на Алису с дальновидным благодушием: сгодится для продолжения рода. В их бегущих вперед мыслях Матвей был уже усмирен, окольцован и окружен кучей детишек.

Но зря он надеялся, что гостья поосторожничает сразу открыть свои замусоренные театральщиной углы. Едва речь зашла о работе, она пустилась в дебри закулисья. Усевшись на любимого конька, Алиса имела привычку говорить единолично, пока не выдохнется. Матвей в сотый раз внимал монологу о том, как режиссер натравливает труппу на директора, а любовница директора дурна собой, но вертихвостка, извините, каких поискать, и плетет заговор против режиссера, а режиссер вынужден ставить ее на главные роли, а сам негодяй еще тот…

Алиса набрала воздуха для новых оборотов, не чувствуя отчаянного посыла Матвея с заклинанием заткнуться. Он поторопился запустить в неловкую паузу первое, что пришло на ум, – реплику о предстоящих выборах президента. Отозвавшись на звук рассеянным взглядом, Алиса продолжила:

– И этот бездарь (режиссер) выживает мою подругу, талантливейшую актрису!

Последовал анализ режиссерской деятельности в театре и вне, подробный и безудержный, как половодье. Матвей всерьез подумывал схватить гостью за плечи и хорошенько встряхнуть. Слушатели почти откровенно забавлялись.

– Дурная атмосфера в коллективе сказывается непосредственно на мне, и это при том, что нервы без того на пределе от кошмарных пьес, кошмарных спектаклей, кошмарных рецензий!

– Кошмарных журналистов? – заинтересованно вклинился дядя Костя.

– Да, отдела культуры городской газеты.

– Давно подозревал, – чему-то обрадовался он.

– Ой, я забыла, что вы там работаете! – спохватилась Алиса.

– К сожалению, мое облагораживающее присутствие не делает журналистов менее кошмарными, – горестно вздохнул дядя Костя.

Она сочувственно кивнула. Матвей еще час назад не считал ее такой безнадежной.

– …пьеса о наркомании среди молодежи! Я и часть актеров были против спектакля. Воспитательные моменты в нем спорны, ни положительных героев, ни хеппи-энда. Зритель идет в театр насладиться прекрасным, а тут его снова бац, бац кошмарной жизнью! Вот скажи, Матвей, – повернулась к нему Алиса, – в ПТУ учатся подростки из малообеспеченных семей?

– Возможно, – он не понял, к чему она клонит.

– Малообеспеченные семьи, как правило, неблагополучны. Родители – алкаши, молодежь глотает «колеса», курит травку, жует кошмарный насвай из куриного, извините, помета. В театр такие не ходят, а если бы и пошли – то два часа условной морали для них как слону дробина. Матвей и его коллеги стараются искоренить зло из трудных подростков в течение нескольких лет. Лет, не часов! Мой отец сказал, что подобные спектакли вредны для тех, у кого с нравственным здоровьем все в порядке. Он возглавляет крупный отдел в управлении образования мэрии и лучше всех знает, как надо воспитывать законопослушный пролетариат…

До Матвея, наконец, дошло, что Алиса считает его педагогом ПТУ, он как-то раз говорил об экзамене экскаваторщиков.

Самое нелепое, что можно вообразить и что почему-то встречается сплошь и рядом, – это фотомодели и спортсменки, толкающие пафосные доклады о законопослушности пролетариата в стране. Более абсурдного зрелища на «вечере знакомства» Матвей вообразить не мог. Нужно было чем-то занять себя, чтобы отвлечься и не шокировать окружающих приступами идиосинкразического смеха. Пришлось удалиться в кухню якобы за десертом. Папа внес следом стопку грязных тарелок и достал из холодильника бутылку сухого вина с пикантным названием «Молоко любимой женщины».

– Как впечатление, пап?

– Неизгладимое.

Матвей поспешно заткнул хохот полотенцем.

– То, что она говорит, – ничего не значит, лишь бы тебе было хорошо с ней, – папа художественно приспустил виноградную кисть над краем креманки с фруктами. – Мы перевоспитаем ее в ПТУ.

– Поздно перевоспитывать, пап.

– Жаль, – огорчился он и, вывертев штопором пробку, хлебнул из бутылки «молока».

Пока Алиса занимала Снегирей следующим спичем, Матвей с Элькой вышли на лестницу покурить. Элька вдруг спросила:

– Слушай, а куда подевалась тетя Оксана, которая когда-то к вам ходила?

Матвею показалось, что его облили ледяной водой.

– Погибла в самолетной аварии. Почему ты о ней вспомнила?

– Извини, – смутилась Элька. – Извини, я же не знала… Она была очень красивая… Я вспомнила, потому что твоя Алиса чем-то смахивает на нее.

Горячая краска, бросившаяся внезапно в лицо, выбила у Матвея слезы. Если бы Элька ни с того ни с сего ударила его по лицу, он бы меньше покраснел.

Отвозя гостью домой, он врубил громкую музыку. Теперь чудилось, что каждая фраза Алисы раскрывает ее подлинную, совершенно чужую и чуждую ему сущность. А Алисе вечер понравился. Она, несомненно, придавала ему значение предсвадебной церемонии и была уверена, что потрясла Снегирей красотой и интеллектом. В полусумраке автомобиля Матвей видел, как мечтательно блестят темно-серые глаза, и проклинал себя за то, что сказать жестокие слова: «Прости, я тебя не люблю» он сегодня не сможет… если вообще сможет. Вот так и проклевываются в бабниках подкаблучники.

– Когда-то я поклялась себе, что стану женой человека с высоким положением в обществе, но с тобой, Матвей… ой, – радостно подавшись вперед, Алиса схватила его за руку, – останови!

Автомобиль притормозил у свадебного салона. Платья невест в подсвеченной витрине напоминали каскады лебяжьих перьев. Чертов салон работал без выходных. Согласие Алисы на невысказанное предложение Матвея крепло и подтверждалось. Они словно попали в середину громадного торта, покрытого взбитыми сливками. Выбор нарядов в белоснежных шеренгах был невероятен. Алиса извлекла из них плечики с лоскутом перламутрового шелка на тонких бретелях:

– Симпатично, правда?

Матвей вытер о края свитера вспотевшие ладони:

– Нормально.

Спустя минуту шторки примерочной кабинки раздвинулись, выпорхнула Алиса, и брови его поползли вверх. Босиком, то есть в прозрачных колготках, она на цыпочках пробежала к большому зеркалу. Невесомая переливчатая ткань обтянула ее, как хрустящая целлофановая обертка розовый леденец, сквозь платье проглядывали кружева бюстгальтера и трусиков. В другой обстановке демонстрация этой ночной сорочки, возможно, привела бы Матвея в восторг и эйфорию, но здесь он в ужасе оглянулся на продавца-консультанта. Ассистент Гименея в фирменном смокинге смотрел на альковный выход Алисы одобрительно. Где-то Матвей уже видел это холеное лицо… Он представил на продавце мохнатый оранжевый шарф. «Пятый элемент», потасовка с геями, «лисий хвост»… Ясно. Они тоже где-то работают.

– Нравится? – Алиса сделала выразительный разворот.

– О да, – выдавил Матвей, затравленно озираясь. «Невестина» примерка привлекла внимание немногочисленных посетителей салона.

– Пожалуй, не совсем скромное платье, – сказала Алиса с сожалением.

– Э-э… это разве не нижнее белье?

– Ну что вы, последний писк греческого стиля, – снисходительно усмехнулся консультант. Близкий к благоговению расчет на покупку затухал в его глазах одновременно с тем, как глаза потенциального покупателя вытаращивались на ценник. Опытный продавец не узнал драчуна в Матвее, но сразу понял, что жениховская платежеспособность ниже стоимости наряда-туники. А Матвей-то, наивный, полагал, что куцые мини-платьица стоят вполовину меньше макси, ведь ткани на них соответственно уходит меньше…

Алиса возбужденно кинулась к каким-то ювелирным веночкам, диадемам, шлейфам с безумными цифрами на ярлычках-наклейках… Ну и влип! Тягостный промах длился и длился, грозясь перекинуться на завтра… послезавтра… В ближайшем времени Матвей не видел лазейки для честного признания в нелюбви.

Припарковался он не на стоянке, как обычно, остановил машину у дома Алисы, и она удивилась:

– А ты?

– Сегодня не могу, извини.

Глаза ее в свете фонарей сверкнули выстуженным металлом.

– Что значит «не могу»?

– Я не… не могу, правда, – пробормотал он.

– Почему? – металлические оттенки в глазах и голосе потускнели, нос мгновенно покраснел.

– Домашние задания надо проверить, – соврал Матвей.

– Бедненький, – она обвила его шею руками.

Для ответного движения понадобились усилия. Все было прохвачено ложью – лицо, объятие, слова.

– Давай встретимся позже, дорогая, и все конкретно обсудим. А то в понедельник у меня плотный график.

– Надо поменять работу. ПТУ – это несолидно. Я стыжусь сказать отцу, где ты работаешь. Неужели тебе нравится возиться с детьми всякого быдла?

– Привык, – вздохнул он с тоской.

– На следующей неделе я познкомлю тебя с родителями, – шепнула Алиса.

– Вот послезавтра и поговорим…

– Послезавтра первое апреля. Придешь… или обманешь? – запрокинув голову, она со смехом подставила губы для поцелуя.

Матвей целовал ее с мучительным чувством предательства. Ярко светили насмешливые фонари, вертелся зловещий Мальстрем. Множество обманутых женщин влюблялись в подлых лгунов, множество подлых лгунов целовали обманутых женщин, думая о других, далеких, а тех далеких целовали другие лгуны. Кошмарный круговорот любви в природе.

23

Утром первого апреля Матвей тренировал на полигоне бульдозеристов, затем полдня без перекуров работал в слесарке. Среди сослуживцев попадались легковерные и, чертыхаясь, отправлялись по чьему-нибудь шутливому вызову к начальству «на ковер». Матвею, измаянному ожиданием маленькой репетиции ада, было не до шуток. Открыть правду Алисе казалось все равно что положить руку на раскаленную сковороду. Он теперь знал, какое наказание готовит трусливым бабникам геенна огненная. Демоны в образе женщин (либо женщины в образе демонов, что ситуации не меняет) будут вечность терзать грешную Матвееву душу под предводительством Алисы.

Под вечер народ подустал, угомонились шутники. Матвей был счастлив, если удавалось сосредоточиться на работе и ни о чем не думать. Но рабочий день кончился, и от мысли о приближении неизбежного разговора его начал пробирать холодный пот. Дома дядя Костя развлек рассказом о том, как газета запустила первоапрельскую утку, будто в одном из местных озер любитель-водолаз обнаружил латимерию. На странице были даны версии ихтиологов, отчет ныряльщика, его фотография в гидрокостюме и нечеткий снимок доисторической рыбины в туманных глубинах. Доверчивые и тут нашлись, откликнулся даже какой-то ученый. Разразившись в телефонную трубку саркастической речью по поводу умственных способностей охотников за сенсациями, он потом возмущался, что его надули.

Матвей принял душ, взбодрился и решил отложить пытку на завтра. Завтра точно, Алиса, сегодня «пэтэушники» извели меня на нет. Набрав номер ее домашнего телефона, раздумал и храбро натянул брюки: помирать, так лучше сегодня! Чем бесконечно. Обулся, постоял у телефона в прихожей, раздираемый противоречиями. Обмер, услышав трель звонка. Звонила Кира Акимовна, попросила зайти к ней, вынести мусор.

Соседка разбирала кучу бумаг, высыпанных на стол из старого портфеля, и слушала по телевизору какие-то дрязги. Сказала, что скоро политики заболтают ее до смерти, поэтому надо выкинуть все лишнее, а то дочь приедет на похороны и напоследок подумает о матери плохо – как о барахольщице. Дочь вся в нее, хлама не терпит, и суровая. Похожи характерами, поэтому ни ногой друг к другу. Нет срока давности у крепкой ссоры.

Жалея старушку, Матвей подумал, что по сравнению с ее печалями его неприятности – пустяк, не стоящий потери самоуважения. Надо провести в чувствах ревизию и выкинуть все лишнее. Спасибо, Кира Акимовна.

Она развернула очередную бумагу и, сдвинув на нос очки со лба, дальнозорко всмотрелась.

– Это что? Кому телеграмма, как сюда попала?

Матвей взял мятый бланк из ее рук и прочел:

– «Ваш отец занял дом требует срочно приехать». – Пробежал глазами по обратному адресу: город, название улицы, номер дома…

– От жиличек моих осталось, – вспомнила Кира Акимовна. – Тогда я как раз поругалась с дочкой, рано вернулась с моря и попросила девчонок съехать. В тот же день к ним и телеграмма пришла. Я из-за адреса ее сохранила – должна им осталась. Они мне за полгода уплатили, прожили-то недолго, а я после дочки злая, поцапалась с ними и не отдала деньги за неустойку. Хотела с пенсии отправить, да как-то не вышло, потом забыла. Погоди-ка… Так ты ведь этих сестер знал! Вместе куролесили же…

Готовые вылететь «жеребцы беспутные» превратились в невинную частицу речи. Кира Акимовна поостереглась ненароком обидеть, Матвею было поручено вынести кипы бумаг и две коробки ветоши. Но соседка все-таки не выдержала, прищурилась здоровым глазом:

– Признайся: куролесили? Ох, жеребцы вы оба, ты и Робка! Он-то за Элькой ударял, так и не женился, а ты чего до сих пор не женишься?

– Время не подошло.

– Ускачет твое время, пока ждешь. Не заметишь, как покатится-покатится колобком, и ровно не было его… Я ж вас, спиногрызов, вот такусенькими помню, – старуха стукнула ребром ладони по ножке стола. – Эсмеральда была еще живая…

– Кира Акимовна, а мою маму вы помните?