Весь апрель никому не верь Борисова Ариадна
Он ей польстил. Блеснув черничными глазками, женщина похвалилась:
– Это все натуральное.
– А я думал, Силиконовая долина, – признался Робик.
– Если что, меня зовут Наташа.
– Очень приятно. Я – Роберт, – произнес он, тщательно напирая на «картавую» букву.
Товарки Наташи, еще не успев плюхнуться на стулья, отозвались: «Вера», «Ирина», и Матвей назвал свое имя под их реплики о списке меню. Робик снова заказал по сто.
Женщины поедали сочные фирменные бифштексы, запивая их красным вином, как чаем, и обсуждали подругу, вышедшую замуж за иностранца. Ирина вздыхала: Родина, конечно, не муж, с ней не разведешься, но как же иногда плохо у нас, и как хорошо подруге там, и как было бы хорошо, если бы они тоже там жили хотя бы восемь месяцев в году.
– Хватит, – презрительно оборвала Вера. – Была я у нее, и что? В холодильнике пусто, в туалете нарезанная конторская бумага вместо рулончика, исписанная вся. Жмот этот Йохан… Вот вы, Роберт, вы – жмот?
– Не жмот, – замотал он головой. – Я – врач.
– Врач? – обрадовалась Ирина.
– Доктор Ватсон, – подтвердил Матвей.
– Скажите, доктор, а вот если у меня, к примеру, голова с утра болит, аж разламывается, значит, у меня…
– Значит, у тебя бодун, – перебила Вера со свойственной ей, очевидно, бесцеремонностью.
– Вы, Матвей, тоже врач?
Он зачем-то соврал:
– Журналист.
– Оу, – красиво нарисованные глаза Ирины скользнули по нему с интересом. – Летом я была в Москве, и мне предлагали журналистский диплом в метро.
– Жаль, что не купили. Сейчас бы вместе работали в газете.
– Ой, – встрепенулась, чуть привстав, Наташа, и грудь ее душистым облаком заколыхалась перед Матвеем. – Ой, девочки, гляньте, лисий хвост опять здесь!
– В прошлый раз он налакался, прицепил к заду свой шарф и танцевал так весь вечер, – пояснила Вера, испепеляя взглядом компанию геев. – Перед мужиками хвостом вилял, педрила.
– Человек неправильной ориентации, – поправила Ирина, стыдливо возя вилкой по тарелке кусочек бифштекса.
– Роберт, вы как относитесь к голубым?
– Я к ним не отношусь. Я – идеальный мужчина. Натурален и моногамен.
– Тоже любви ждет, – посочувствовала дезориентированному «хвосту» Наташа.
– Это не любовь, – процедила Вера сквозь зубы.
– А что это?
– Блуд, разврат и дискриминация женщин.
– Ну да, ну да, – согласилась Наташа, – столько педиков развелось, не продохнуть… Давайте за настоящую любовь выпьем?
Матвей не ожидал, что за какие-то считаные минуты всех их полюбит – Веру, Ирину, Наташу. Ему захотелось слепо прильнуть к великой груди имени Гиннесса, зарыться в ее холмах и окунуться в плывучее тепло. Очевидно, проснулась эмбриональная память. Та же память, кажется, пробудилась и в Робике. До Матвея долетали его глубокомысленные рассуждения о единой сущности полов. Добрая Наташа сердечно внимала пьяному бреду.
– Женщина – это мужчина наоборот. Фаллос – та же вагина, только наизнанку…
Матвей сокрушался, какой же доктор Ватсон вырос качок. Как теперь человеку, не привычному к альпинистскому снаряжению, заволочь этого дурня в гору четвертого этажа?
– Вам хочется фрикций? – бормотал Робик. – Их есть у меня…
– Мне хочется колы, – сказала Вера. – Сушняк давит, пойду колы возьму.
– И мне возьми, – попросила Наташа, жалея тревожить сонную голову.
– Почему она со мной так поступила? Я же люблю ее, – пролепетала голова.
– Все будет хорошо, вот увидишь, – матерински утешала Наташа.
– Но женщина должна быть женщиной, а мужчина – мужчиной. Ненавижу средний пол…
Отключившись совсем ненадолго, Матвей очнулся не на вожделенных холмах, а в гуще непонятной свалки. Все кругом тряслось, в глазах мельтешили мохнатые оранжевые сполохи. Не успел он понять, в чем дело, как незнакомый человек в черном костюме с позументами болезненным приемом заломил ему руки за спину и пинками погнал к двери. Ударивший в лицо снег со всей достоверностью убедил Матвея, что это не сон. Рядом у крыльца приземлился Робик, и вслед за ним «лисий хвост».
Окна отбрасывали на снег светлые искрящиеся прямоугольники. В памяти сохранился молочный цвет притягательной груди. Немного отдохнув в сугробе, Матвей встал и помог подняться Робику. Удрученные жизнью, но целые и невредимые, они вернулись в стадию, предшествующую «зюзе».
– Что случилось? – поинтересовался Матвей у оппонента, судя по всему.
– Я не терплю оскорблений, – гордо заявил тот.
– Мы вас оскорбили?
Гей был ниже Робика на полголовы, но умудрился посмотреть на него свысока.
– Да. Вы.
– Разве? – смутился Робик.
– Кто нас выкинул?
– Кто-кто, охранники, наверно, – пожал плечом «хвост» и зашел за крыльцо.
– Ненавижу этот бар, – сказал Робик, клонясь к каменной урне. Его стошнило. Было слышно, как за крыльцом тошнит гомика.
Попрыгали, переругиваясь, кому забрать куртки. Робик был склонен оставить их на произвол гардеробщика. Матвею было жаль потраченных на новую «аляску» денег, он злился на друга за скандал и страшно задубел. Робик бодрился:
– Пробежимся марафоном?
– Зимний марафон без одежды не мой любимый вид спорта.
– Номерки давайте, – сказал гей и через две минуты вынес куртки. Вместе с ним вышли соседки друзей по столику.
– Замерзли, бедные, – пожалела сердобольная Наташа.
– Зато протрезвеют, – неприязненно заметила Вера. – Сами виноваты, нечего было кулаками махать.
– Мы махали ку-кулаками? – удивился Робик, стуча зубами и не попадая в рукав.
– Совсем ку-ку? – засмеялась Вера. – Будто не помнишь!
Ирина укоризненно пояснила:
– Вы закричали: «Ненавижу голубых, ненавижу голубых!» и полезли вон к нему, – она мотнула подбородком в сторону «хвоста». – А еще врач называетесь.
– Извините…
– Да ладно, – пожал гей плечами, – с кем не бывает на автомате.
За ним подъехала старая «Нива». Посовещавшись внутри, он высунулся:
– Куда вам?
– Тут недалеко, спасибо.
Наташа постучала в водительское окно:
– Может, нас довезете до центра?
– Ладно, как-нибудь утрамбуемся, – ухмыльнулся шофер, приоткрыв дверцу и с восхищением разглядывая Наташино декольте в расстегнутом пальто. – Только вы, девушка, вперед садитесь, чтоб ваше богатство не помялось.
Наверное, шофер был не гей. Или «би», черт их разберет. «Нива» лихо развернулась, обдав лицо Матвея снежной пылью.
– Все-таки я – гомофоб, – вздохнул Робик. – Не ненавижу голубых, но не люблю.
– Естественно, ведь ты любишь Эльку.
– У меня нет сексуального гуманизма к тем, у кого растет борода… Как он, свинья, посмел испохабить такую песню?
– Ты о чем?
– О «Священной войне».
Они сошли к речной тропинке. Пушистый снег смягчил скользкий спуск, самортизировал падение, и стало жарко. Робик даже вспотел, особенно после подробного Матвеева рассказа о том, как он пребывал в пренатально-философском состоянии духа.
Углубившись в облачную тишь черемуховой рощи, они побрели к ее левому рукаву, куда выходило окно кухни Рабиных. Оно чуть светилось – значит, Элька не спала, смотрела телевизор или читала. Окна квартиры Матвея были темны.
– Я – свинья, – повинился Робик (ругательство «швайн» у немцев, видимо, в крови). Весь день помимо пустой болтовни и нытья Матвей чувствовал в его словах плохо скрытую недосказанность.
Робик сдавленно крикнул:
– Элька!
Разумеется, без толку.
Снежинки умирали в тепле лиц и дыхания, щеки были мокры. Робик мог плакать, не опасаясь насмешек. Друзья курили, задрав головы вверх, и Матвей ловил себя на пошлых мыслях о полногрудой Наташе. В окне как будто шевелилась занавеска. Или мерещилось.
– Люблю ее… В этот приезд я хотел жениться на ней, а теперь ненавижу.
Робик начал расстегивать ширинку. Показалось, что он, раздираемый любовью и ненавистью, решил зрелищно «положить на это дело» с горя. Но Робик всего лишь намеревался отлить, и Матвей по инерции тоже дернул молнию. Они сосредоточенно писали на тропу, пробивая пуховый покров. Робик напи2сал, то есть написа2л большую букву «Э». Его струи хватило и на две поменьше – «л» с мягким знаком, а Матвей завершил – «ка» – и поставил точку. В спонтанном действии не было ничего демонстративного, Робик таким образом просто излил тоску, а Матвей засвидетельствовал свою солидарность. Потом они продолжили наблюдение за окном, в котором ничего не изменилось, и снег продолжал лететь, запорашивая тонко выписанное на тропе имя.
Между тем пошел шестой час утра. Поднимались по лестнице тихо, и Матвея чуть кондрат не хватил, когда резко залаяла чихуахуа. Кикиморовна, высунувшись за порог, нарочно громко заорала:
– Жеребцы беспутные! Все сугробы кругом обоссали!
Старуха, выходит, подглядывала. А они на ее окно и не смотрели.
Матвей проспал до вечера. Робик – настоящий друг! – притащил трехлитровую банку огуречного рассола. Выпили на троих: двое – мучаясь жестоким похмельем, папа – из любительства. Настроение у него было отличное: Снегири помогли дворнику вывезти снег со двора и вылепили с ребятней Снегурочку под фонарем у черемуховой рощи. Сущие дети…
Робик сказал, что Морфеев, киномеханик снов, показал ему ночные события в обратной перспективе до боя курантов, и Матвей вдруг вспомнил обрывок дремы: кто-то в снежно-белом наряде кружился вдоль черемуховой рощи – похоже, девушка в свадебном платье и фате. Короткое видение было смутным, как намек, оставляющий после себя чувство незавершенности.
19
Спустя два дня они встретили в хлебном магазине тетю Раису.
– Мальчики, – сказала она с укором (старые соседи до сих пор называли их мальчиками), – вы бы не ходили больше под нашими окнами, а то Кира Акимовна ругается.
Друзья опустили глаза. Видела ли мама Эльки, как они выписывали «вензеля» на тропе?
– Без того от старушки житья нет, – пожаловалась тетя Раиса. – С тех пор как прекратила на море ездить, совсем невозможная стала. Эля подобрала на улице оборванный поводок ее собачки – наверно, ребята во дворе нашли, порвали и выбросили, никто же Киру Акимовну не любит… Занесла Эля ей поводок, а она накинулась вместо благодарности, обозвала всяко… Чуть клюкой не ударила… Не злите старушку, мальчики, все равно Эли нет дома почти две недели, и не знаю, когда придет.
– А где она? – спросил Матвей, потому что Робик потерял дар речи.
– Замуж собралась, – вздохнула тетя Раиса.
– За кого?!
Блеснув сразу посуровевшими глазами, соседка поджала губы и вышла из магазина, оставив друзей без ответа.
…Снова валил снег и, как в новогоднюю ночь, было тепло. Они прогуливались по двору и роще просто так. Не под окнами.
– Как ты думаешь, почему она это сделала?
Матвей ничего не думал, но предположил:
– Назло.
– Конечно, назло! – воскликнул Робик.
– Ты тянул с женитьбой.
– Я учусь… я жду, когда стану самостоятельным. Наверное, у него, у этого человека есть квартира. Эльке надоело жить в кухне…
– Не думаю. (Матвей действительно так не думал.) Она не корыстная.
– Тогда почему? Что у него может быть лучше, чем у меня? – Робик покраснел, это было видно даже в свете фонаря.
– Ты ждал самостоятельности, а она устала ждать.
– Они разведутся, – уныло пробормотал Робик. – Элька не могла меня разлюбить.
– Не могла.
– Правда?..
– Она тебя любит, – удостоверил Матвей, чтобы утешить друга, но в душе был не очень уверен.
В безлюдном дворе даже мальчишки не гоняли в футбол. Впрочем, им помешал бы снег, и вечер стоял уже поздний. Только возле Снегурочки под фонарем танцевал какой-то пьяный. Друзья минут двадцать курили и разговаривали, сидя на бордюре песочницы, и все это время мужчина танцевал, а когда поредевшие хлопья превратились в ювелирную сыпь, стало видно, что он нездешний – люмпенского типа старик в валенках и просаленных ватных штанах.
Местные алкоголики были известны, Бомжовку вроде бы давно сровняли с землей – откуда он взялся? Его танец можно было снять на видео как наглядное пособие для будущих врачей наркологических клиник. Делая неуклюжие круги, старик с медвежьей грацией подступал к Снегурочке и неглубоко кланялся, насколько позволяла ему радикулитная, должно быть, спина, поднимал руку ладонью вверх, но, так и не коснувшись снежной девушки, в полном восторге пускался в новый черепаший круг.
Безумный и счастливый, старик не заметил их, стоящих поодаль. В траченном годами и пьянством облике выразительно вырисовывался путь человека, отпахавшего трудное поле, полное репья и ямин, и доживающего свои последние белые горячки. Ажурные хлопья тихо падали на жутковатое лицо, осиянное фонарем и беззубой улыбкой – черной и все-таки блаженно-светлой. Поворачиваясь в очередной раз, он, наконец, углядел Матвея и Робика и радостно замахал руками. Приблизился, перебирая заплетающимися ногами: «Табачку не найдется?» Робик отдал ему пачку «LM». По иссеченному морщинами лицу старика текли слезы – таял снег, сумасшедшие глаза улыбались. Спасибо, спасибо… Через минуту он забыл обо всем и вновь церемонно поклонился той, кого его галлюциногенная память наделила большим смыслом, чем преходящих людей.
– Женщина, – усмехнулся Робик. – Любовь.
Два этих слова были шире и значительнее монолога.
– Я подожду Эльку. Она ко мне вернется.
– Совсем недавно ты ее ненавидел, – напомнил Матвей. – А себя считал свиньей.
Катнув попавший под ногу камешек, Робик посвистел в усы и спокойно сказал:
– Я и есть свинья, потому она от меня и сбежала. Иногда я бываю такой свиньей, что сам себе удивляюсь. Я обидел Эльку, но я люблю ее, понимаешь? Люблю и всю жизнь буду любить.
Чего тут понимать. Матвей всегда это знал.
Назавтра Робик уехал, а кто-то поджег дверь Кикиморовны. Пожара не было, но она, задыхаясь, шкандыбала туда-сюда по площадке в клубах вонючего дыма и под неумолкаемое возмущение внука Эсмеральды грозила всем подряд «заявами» в милицию, санкциями жилищного комитета и карой Господа Бога. «Акт терроризма», по ее версии, совершили «жеребцы».
Дым быстро рассеялся, и Матвей обнаружил под дверью старухи спичечный коробок с взрывчатым веществом. Расстроенная тетя Гертруда убедила поговорить с пострадавшей. Матвей битых полчаса втолковывал Кикиморовне, что не они подбросили «бомбу». Мы – серьезные взрослые мужчины, а во дворе подросли другие дети… Стараясь быть предельно осторожным в словах, он пообещал произвести небольшое расследование, следить за мальчишками, поставить вопрос о подъездной двери с домофоном на собрании жильцов, и достиг компромисса, а затем – небывалых высот дипломатии. Старуха успокоилась, по крайней мере, не замахивалась клюкой и – фантастика! – поверила в загадку тысячелетия с подложенным коробком.
Матвей не сомневался в причастности Робика к происшествию, из-за чего уши горели как свежевыдранные. Фокус был прекрасно знаком троице со времени «лагерных экспериментов. Пугающий, но безопасный дым без огня вызывался с помощью фотографического фиксажа и таблеток гидроперита. После реакции в закрытом коробке оставалась слизь, похожая на тухловатый яичный белок… Матвей вдруг подумал, что не кто иной, как Робик, подложил презерватив «с соплями» в сумку Наде Великановой. «Иногда я бываю такой свиньей, что сам себе удивляюсь».
Нет, Матвей не осуждал друга. Кто он такой, чтобы кого-то осуждать? И все же не мог понять его, хотя, казалось, всегда понимал. Мелкая пакость и Робик?! Да вы что! Матвей доверял ему больше, чем себе, у него даже мыслей недостойных насчет Робика не возникало. А друг, получается, пользовался этой безоглядной верой.
Неприятные размышления об однобокой непогрешимости их товарищества достали Матвея. Не выдержав, он позвонил Робику перед сном и сразу выпалил:
– У тебя что – пуля в голове?! Ты зачем Кикиморовну взорвал?
– Здорово бабахнуло, да?! – радостно закричал Робик…
Дружба заканчивается в тот момент, когда ты честно говоришь другу, что о нем думаешь. Поэтому Матвей промолчал.
Одной из основных функций доктора Ватсона, агента спасательного управления мира, было мщение обидчикам всех угнетенных. Робик не раз хвастал, как ловко удавалось его неуловимому отцу наказывать зарвавшихся негодяев. А теперь Робик сам стал доктором Ватсоном. Даже пуля в голове была, кажется, ватсоновской.
Взрослости нет, подумал Матвей. Детство никогда не кончается.
20
Когда Матвей уезжал на Север, дядя Костя сдал свою квартиру кому-то на долгосрочное пользование и переселился к папе, да так и остался. На вырученные деньги они купили кухонную стенку «под дуб», всю в выпуклой помпадурской резьбе. Матвей посмеивался: дубовые завитушки выявили тягу братьев к излишеству. Старый кирпичный гараж он расширил для почти новой «Тойоты Краун» – для подарка Снегирям – и своей «Шкоды». Оснастив автомобили модными новинками, посмеялся над собой: у каждого поколения свои прибамбасы.
На Севере Матвей поднаторел в ремонте самоходных механизмов и начал разбираться в начинке моделей топовых марок. Долго спала в нем, не находя выхода, любовь к строительным машинам. Он гордился тем, что с помощью его умения подчинять себе тяжелую технику были воздвигнуты десятки многоэтажных домов и проложены километры дорог. Управлять башенными кранами, мобильными бульдозерами и экскаваторами, чьи циклопические габариты пугают новичков, казалось ему не многим сложнее, чем водить ту же «Шкоду». При известной квалификации, разумеется. По возвращении Матвей работал в строительстве, затем приятель подбил его на преподавание практической дисциплины в техцентре. Там же предложили подработку в слесарке.
В большой семье Снегиревых-Ильясовых по-прежнему происходила безостановочная перетасовка: не успевали кого-то оплакать, как на дисплеях мобильных телефонов, знакомя родню с собой, уже гукал и пускал пузыри очередной младенец. Письма и фотографии получали по «электронке». Дядя Костя сокрушался, что Интернет вытеснил из человека сакраментальное чувство прикосновения к дорогим людям через письмо в конверте и крытый тонким глянцем картон, а цифровой аппарат лишил газетных фотографов священнодействия с проявлением снимков. Состоялась, наконец, персональная фотовыставка дяди Кости и удостоилась похвальных рецензий.
– Пойду, творчеством займусь, – скромно намекал он на следующий вклад в культурное наследие человечества, удаляясь писать роман в «кабинет» – бывшую гостиную. Через минуту там включался телевизор.
Если кто-нибудь звонил папе вечером по домашнему телефону, Матвей брал трубку первым и придушенным голосом осведомлялся, кто и по какому поводу. Некоторые уже знали и спешили заверить: «Все нормально, никто не умер». Тогда Матвей звал папу.
Дело в том, что однажды, после звонка с известием о скоропостижной кончине в Питере какой-то женщины, папа повалился на пол с трубкой в руке и приступом в сердце. Случился микроинфаркт, и дядя Костя один вылетел на похороны. Оказывается, в молодости братья Снегиревы оба любили эту женщину.
Она почему-то представлялась Матвею похожей на погибшую тетю Оксану – крупные серые глаза, высокий надлом бровей… О мертвых не говорят плохо, но, вспомнив всегдашние недомолвки братьев, он понял: это та самая шалава, которая путалась с ними попеременно, потом уехала и вышла замуж. Матвей не вдавался в подробности их давнего треугольника, удивляло только, что память о ней до сих пор так болезненно им дорога.
Хотя папа поседел и слегка обрюзг, он по-прежнему был в дамском фаворе. Правда, гостьи совсем перестали появляться в квартире. Он теперь сам изредка похаживал к ним (уйти от дамы из ее дома гораздо легче, чем попросить даму из своего). Матвей тоже так поступал за неимением постоянной девушки и папиного кулинарного таланта. Дядя Костя, в отличие от них, «завязал» со всеми вредными привычками и ворчал на курящего папу:
– Лошадь, отравленная никотином…
– Спасибо, брат.
– Не за что… А за что?
– За перманентное стремление повысить мой авторитет перед сыном.
– Невозможно повысить то, чего нет. Ты опоздал, авторитет вбивается ремнем с детства.
– Ну да, только битье определяет сознание…
Они перешучивались, с нежной тревогой поглядывая друг на друга и с обожанием – на Матвея. Молчаливые эмоции братьев читались вне слов, как смысл междустрочья. Матвей всегда это чувствовал, а после общего диагноза Снегирей «ишемическая болезнь сердца» кожей стал ощущать эфирные волны их беспокойства и боли. Рядом со стареющими родными ему было как-то даже неловко за свой ровно стучащий в груди молодой механизм, которому не хватало только не машинального влечения к противоположному полу. Матвей любил девушек другим движком.
Братья не сдавались болезни, разве что прекратили пивные субботы и предпочли соревновательной спортивности щадящие пробежки в парке. Зимой традиционно лепили с детворой Снегурочек, не пропускали футбольных матчей, пели в праздники за столом и бодро рассчитывали наперед рабочие годы… Порой Матвею казалось, что он старше своих стариков.
Робик жил в другом городе, где за это время, по определению дяди Кости, стал «богом скальпеля и катетера» и владельцем однокомнатной квартиры. Раздельная жизнь устраивала мать и сына: выйдя на пенсию, тетя Гертруда открыла в ДК кружок по макраме и вела бурную общественную деятельность среди домохозяек.
Матвей помнил, как в детстве его изумляли накрахмаленные тетей Гертрудой рубашки Робика и проглаженные до свиста в стрелках брюки. Теперь, наезжая к другу, всякий раз дивился чистоте его жилья и невольно сравнивал с собственным. Робик пользовался посудомоечной машиной, а в кухне троих холостяков за боковушкой шкафа пряталась десятилитровая кастрюля, в которой сложно отмываемая посуда отмачивалась до тех пор, пока вода не начинала тухнуть. Ванная комната Робика сверкала никелем и керамикой; в углах ванной Снегиревых громоздились фотографические кюветы, и пованивало химикатами. Если дядя Костя проявлял снимки, входить туда вообще запрещалось. На стерильный унитаз доктора Ватсона сесть было совестно, на треснутый снегиревский – опасно. Дядя Костя, знатный ремонтник, подклеил его, стянул проволокой и, по обыкновению переиначивать смысл изречений, говорил, что Диккенс в «Посмертных записках Пиквикского клуба» совершенно напрасно посчитал великих людей редко обращающими внимание на свой туалет.
Робик слабо полагался на свои водительские способности. Обзаведшись Peugeot, он позвал Матвея, чтобы приехать с ним в родной город на новой машине. Встретил на вокзале, предвкушая неизбежное восхищение, и – да! – эта французская игрушка стоила восторгов. Автомобиль издалека улыбался серебристым капотом, радиаторной челюстью со сверкающим «львенком» и раскосыми монголоидными фарами. Благородный силуэт напоминал поджарого зверя в охотничьей стойке, готового рвать лбом ветер, а салон неожиданно оказался спокойным, просторным, с кожаными, мягкими в меру креслами. Не обошлось и без мультимедийной системы с навигатором.
– Стильная машинка? – встопорщились в улыбке франтовские усы Робика.
– «Пежо» для пижона, – усмехнулся Матвей.
Он пересказал новости об одноклассниках, какие слышал: Шелепов разбежался с третьей женой, у Герасимова родился четвертый ребенок (эх, когда своих заведем?), Одинцова с мужем-археологом раскопала какое-то сенсационное захоронение, Великанова работает инструктором по плаванию, у нее сын…
– От Серого, – кивнул Робик.
Матвей представил, как одноклассники говорят о них: «Матюша забил бабосы на Севере, слесарит в техцентре. Робик делает карьеру (откуда-то просочились слухи, что его прочат на место главврача хирургической клиники). Оба не женаты. Один олух гуляет, второй каждый год заново втюривается в Эльку. Без успеха. Наверно, поэтому нечасто ездит к матери».
– Как дела у Эльки? – кинул Робик небрежно.
– Нормально.
Тут особенно не о чем было рассказывать, он сам все знал. Рабины купили квартиру в центре, «однушку» оставили Эльке. Она перешла со станции «Скорой» в больницу, развелась с мужем. Воспитывала сына. В свободные дни Матвей водил ее Валерку в парк или цирк, со Снегирями мальчик катался на санках с горки. Изредка Элька поднималась покурить на площадку к Матвею, где воздуха больше, и окно наверху открыто. Разговаривали мало. Голоса гулко отдавались в бетоне подъезда, Кикиморовна подслушивала у двери.
Прошло время зачинщицы скандалов, гремящих по всем лестничным маршам с выхлестом во двор. Соседи ее жалели – совсем сдала. Последний песик издох, старушка кое-как передвигалась по квартире с клюкой. Кожа увечного лица стекла к шее дряблыми складками, левый глаз еще сильнее оттянулся книзу, устрашающе вывернув нижнее веко. Дочь словно окончательно забыла ту, благодаря которой появилась на свет. Элька по-соседски ставила Кикиморовне уколы и систему. Навещали социальные работники, ну и Матвей захаживал – что-нибудь покупал по просьбе, выносил мусор. «Шпащибо, – благодарила она. – Ты один человек шреди этих шволочей» (забывала утром вставить съемные зубы). Эльке Кикиморовна говорила то же самое.
Тронулись в путь на рассвете. «Пежо» мягко плыл по федеральной трассе, чуть встряхивая на стыках элегантным задком. Динамичный по облику, автомобиль двигался на средних скоростях. Четыре скорости – минус новой машины, те же проблемы, что с необъезженной кобылицей, пока не поймет, чего от нее хотят. Вокруг простиралось белое море в волнах пригорков, перелески кустились, как трещины на старинном фарфоре. Машин по ранней поре встречалось мало. Безукоризненно чистые «докторские» руки Робика уверенно лежали на руле. В город въехали в предутренних сумерках следующего дня.
Привычный к экстремальному бодрствованию, Робик напросился к Матвею на работу. После практических занятий на полигоне осталось время, и наблюдателю было разрешено поводить экскаватор. Наставник показал действия на переднем плане, рычаги и джойстики задней части. Для человека, впервые управляющего тяжелой техникой, Робик на удивление быстро научился работать с ковшом. Способный оказался ученик. Так увлекся, что не хотел вылезать из кабины, только после обеда удалось прогнать домой.
Вечером Матвей застал под фонарем во дворе тусовку возле «Пежо». Робик выкатил машину из гаража, куда еле запихнули ее утром, вытащив старый дяди-Костин шкаф с инструментами. Румяная физиономия доктора Ватсона чуть не лопалась от удовольствия – здесь, где его знали с малых лет, он мог разрешить себе вволю похвастаться. Соседи почтительно трогали эмблему, гладили бока дверец с перламутровыми тенями в изгибах. Переговаривались, разглядывая салон.
– Сколько «максималка»?
– Сто семьдесят.
– Обкатается тысяч до трех и побежит на всю катушку.
– Как бы электрика не крякнула на морозе.
– Да, при наших минус тридцати с хвостиком…
Робик вспыхнул глазами: от остановки к дому шли невысокая девушка в белой шубке и веселый бутуз.
– Люди, здолово! – крикнул Валерка.
– Будь здоров, – засмеялись соседи. – Добрый вечер, Майя.
Робик потух лицом и потерянно сообщил кому-то:
– Руль почти невесомый, парковаться легко…
Матвей понял, что друг принял желаемое за действительное – то есть младшую сестру Эльки за нее, и что Элька – главный человек, которому он мечтал показать машину.
– Валера, мама твоя где?
– На лаботе, сколо плидет.
Посидели у Робика, послушали под «Хеннеси» вариации Грига. С тех пор как Робик повздорил в «Пятом элементе» с геями, друзья туда не ходили. После третьей рюмки он созрел в решении поговорить с Элькой «в последний раз». Давно купленное ей кольцо с алмазом Робик на всякий случай носил с собой в коробочке ручной работы. Валерке взял конфет «Коркунов» с орехами.
На звонок дверь открыла Майя и сразу выпалила:
– Эли еще нет.
Сомневаясь, что Элька впустит его, когда придет, Робик придержал дверь.
– Май, можно, мы у вас ее подождем?
Пожав плечиком, она нехотя посторонилась:
– Проходите.
Робик с интересом оглядывал скупо обставленное Элькино жилье: узкий диван, встроенные шкафы для одежды и книг, выдвижной компьютерный стол. В детском углу лежал водный матрас. Элька не любила лишних вещей, но все равно было тесно, и удивительно, как тут раньше помещались шесть человек.
Майя уселась с книгой на матрас, красиво вытянув мыски танцевальных ножек в бесцветных колготках, и абстрагировалась от событий в комнате. Маленький хозяин принес поднос с чашками кофе, едва теплого. Робик выспался днем, а Матвей чувствовал, как разваливается на ходу, и слегка взбодрился от кофе. Валерка сообщил о своей мечте стать президентом, чтобы накормить мир одной рыбой – китом, потому что людей в мире много. Мальчик, очевидно, путал президентские полномочия с божьими чудесами. Майя повернулась к гостям спиной. Платье обтянуло тонкую талию и округлые ягодицы. Всласть налюбовавшись вопиюще обольстительными Майкиными формами, друзья ретировались.
– У Эльки новый бойфренд, а сестрица постеснялась сказать, – уныло предположил Робик, издав носом странный кашляющий звук. Сидя в гараже, они допивали коньяк.
– Элька часто задерживается на работе допоздна.
– А ты откуда знаешь? – глянул с подозрением Робик.
– От верблюда. Она и меня иной раз просит забрать ребенка из садика или отвести, если опаздывает утром.
– Интересно, почему они развелись?..
Робик задал вопрос не Матвею, просто так, он и не ответил. Кто знает, почему люди разводятся? Причин куча, либо одна – нелюбовь. На этот счет у судьбы нет вариаций. Если любовь умирает, она не возвращается, как не возвращаются люди в жизнь после смерти.
– Ты прав, нельзя жениться на девчонке, которую знаешь с яслей.
– Элементарно, Ватсон. Особенно если она против.
Вкушать элитный «Хеннеси» советуют без закуски, чтобы в полной мере прочувствовать букет ароматов. Закусывать было нечем, и друзья пили по рекомендации. Правда, из горла. Потом Матвей достал из бардачка «Шкоды» заначку водки. Холодная ядреная жидкость обжигала нутро. Робик с восхищением рассказывал о главвраче, совершенно напрасно подозревающем его в подсиживании. Все коллеги уважали шефа, чей сорокалетний опыт выверил каждое движение скальпеля до миллиметровой точности. Даже с учетом неминуемого отсева можно было населить людьми, спасенными старым хирургом, целый город или государство вроде Лихтенштейна.
– Ты тоже хороший спасатель, Ватсон.
– Недавно спас одного идиота, – усмехнулся Робик. – Человек умирал, смотрел умоляющими глазами, а когда очухался после реанимации, о чем, думаешь, спросил? Ни за что не догадаешься. Спросил, сможет ли он через неделю пойти на митинг. Не терпелось лично содрать за ноги кого-то там с трибуны. Готов был на месте погибнуть за правое дело, правее всех других… Вот как понять, что мыльные пузыри дороже человеку собственной жизни?
– Так ведь это и есть наша жизнь. Мы от политики зависим и ею живем. Один мой родственник женился на итальянке, ее семья триста лет занимается ресторанным бизнесом. Людям учиться не надо, у них поварское искусство в крови, их больше волнует изготовление соусов и вин, чем «распни его, распн!». А попробуй проследить историю любой российской семьи за триста лет. Благо, если выжили, какой бизнес!
– Династии выращиваются стабильностью. В нашей каше это невозможно.
– Робик, ты, если честно, кто – либерал или патриот? – засмеялся Матвей.
– Я врач. Мне важно, чтобы у нас лекарства были и оборудование.
Немного погодя выяснилось, что пьяного российского мужика, будь он хоть врач, хоть негр преклонных годов, закуской не корми – дай все-таки поболтать о политике, это даже не тема, а повод для драки, причем повод может быть диаметрально противоположным теме. Матвей немного поборолся с искушением врезать Робику за взрывной спичечный коробок и сохранил нейтралитет, а раз уж вспомнил, рассказал, как Кикиморовна спорит с телевизионным Кургиняном. У них расхождения по многим вопросам. Старуха злится на заносчивого историка за то, что он не желает слышать ее дельных политических соображений. Если Кургинян доводит ее до белого каления, она замахивается на него клюкой и кричит: «Я тебе щейчащ башку ражобью!» Но не выполняет угроз – телевизор жалко.
– Все-то ты про всех знаешь, – вздохнул Робик.
Читать бесплатно другие книги:
