Весь апрель никому не верь Борисова Ариадна

34

– Это моя мама, – ответил Матвей на вопрос Анюты о том, чей портрет висит в его комнате.

Лизу грело при жизни сознание любви Снегирей к сыну, грело теперь память Матвея. Анюта больше ничего не спросила. Ей хорошо было известно, что иногда люди уходят «вдалеко» насовсем. Недавно туда ушел брат дедушки Миши, и дедушка от переживаний слег в больницу. Анюта жалела его и ждала. Город папы оказался большим и красивым. Они полюбили вместе гулять по площадям и улицам, выполняли заказы Киры Акимовны и однажды в магазине игрушек купили трехэтажный дом Пенелопе Круз.

Девочка излучала на свету какое-то прозрачное внутреннее сияние, будто солнце играло с ней в прятки, искало и находило в любой комнате. Анютины радости отражались в благодарной улыбке Федоры. Матвей любовался эмоциональной игрой лица женщины, с удовольствием наблюдал пластику ее движений, скупых и выразительных, как полет птиц. Но любой порыв к сближению натыкался на чуткий барьер, остерегающие глаза мягко предупреждали: прости, я ни во что такое не играю.

Федору смущало бездействие. Заикнулась было о рынке, и Матвей едва не вспылил. Сердце зашлось от мысли, что Анюта снова будет целыми днями болтаться у прилавка в окружении продавцов, чьи внешние данные красноречиво иллюстрируют типологию по Ломброзо. В дикой толкучке девочку могут испугать… обидеть… украсть! Матвей придал голосу спокойствие и настоял на том, что торопиться не следует. С появлением Анюты его жизнь наполнилась незнакомыми страхами. Он ощущал себя сапером, очищающим вокруг ребенка заложенное минами пространство.

Ожоги на руке зажили, зарубцовывалась понемногу рана траура. Распланированное будущее стопорила только холодность Федоры. Предпочитая утилитарное общение, она старалась беспокоить Матвея как можно меньше, и напряжение между ними усиливалось, тяготя обоих. Он высчитывал каждое призовое очко ее расположения и, не в состоянии при ней расслабиться, чувствовал, что навязывает ей действительность, которой она вовсе не жаждет.

Неловкость общения тревожила, раздражала, но при всем этом он не мог бесконечно оттягивать главный разговор. Должно быть, и Федора сознавала неизбежность объяснения.

Однажды, когда девочка уснула, они молча сидели в кухне вдвоем. Прислонившись спиной к стене, Федора обняла себя скрещенными руками, словно приготовилась защищаться. В резком электрическом свете ее лицо было прекрасно какой-то оцепеневшей красотой, лишь ресницы подрагивали. Она казалась женщиной из камня, Галатеей, которую Афродита обошла своей милостью.

Матвей начал с обстоятельств прописки. Обсудили ряд других формальностей, и Федора сказала:

– Я очень признательна вам за то, что вы для нас сделали и делаете. Не представляю, куда бы мы с Анютой пошли, если бы не вы.

– Федора, я хотел бы удочерить Анюту, – бухнул он сплеча. – Я дал слово Марине, как бы странно это ни звучало, и отношусь к обещанию более чем серьезно. Обещаю и вам сделать все возможное, чтобы девочка была счастлива.

На губах ее мелькнула улыбка.

– Времени со дня вашего приезда к нам прошло немного, но вы – открытый человек, и нетрудно было понять, что из себя представляете. Вы – честный и добрый, лучшего отца ребенку не пожелаешь. Прежде я не видела в Анюте столько счастья, сколько в ней теперь. Удивительно, как быстро Анюта привязалась к вам, ведь она относится к людям с долей осторожности и совсем не такая доверчивая, какой была ее мать. Но я прошу вас немного подождать, оставить пока все как есть. Это не связано с вами, у меня свои небольшие проблемы, в которых вы не сумеете помочь и которые, я надеюсь, прояснятся в скором времени. В любом случае я согласна на то, чтобы вы стали отцом Анюты.

– Можно девочка будет называть меня папой? – осмелел Матвей. – Она… она уже так считает.

– Можно, – разрешила Федора, помедлив.

– Еще одна просьба… Завтра выписывается из больницы мой отец. Заверяю вас: он будет лучшим дедушкой… У меня вот какая задумка: я хочу рассказать папе о Марине. Конечно, не все, но так, чтобы он думал… э-э…

– …что Анюта – ваша родная дочь? – помогла она.

– Да, – выдохнул он.

– Хорошо, – ответила через минуту, завершив церемонный разговор. – Я не стану разубеждать вашего отца.

Папа рвался домой, одновременно страдая, что каждая вещь, всякое будничное событие в доме станет напоминать ему о потере брата.

– Чуть с ума не сошел от скуки, – жаловался он. – Честно принимал все лекарства и теперь столько знаю о гидролизе и метаболизме, что с блеском сдал бы экзамен самому Авиценне. Но я больше не хочу о них думать! Я хочу дышать свежим воздухом, ходить в магазин за хлебом, у меня все в норме – аппетит, настроение, бессонница…

– У тебя бессонница?

– Ерунда, – сказал он, не моргнув глазом. – Я с ней успешно борюсь, вчера спал почти шесть часов. Приснился Костя и сильно ругался, что я много о нем думаю. И знаешь, что-то странное со мной случилось: такая сегодня бодрость, какой не было давно.

– Я должен кое в чем тебе признаться. Только не волнуйся…

Папу нужно было подготовить к сюрпризу, от радости тоже могут быть осложнения. Матвей известил о домашних переменах, в нескольких словах выложив придуманную историю о встречах с Мариной несколько лет назад, с сильно смягченным вариантом всего остального.

Анюта стояла у двери в передничке, держа на рушнике пирог собственного, под руководством Федоры, изготовления.

– Здравствуйте, дедушка Миша!

– Здравствуй, Анюта. – Папа прислонился к стене, чтобы отдышаться и не упасть. Если бы все окна разом распахнул ветер, он не был бы так потрясен. Анюта очень хотела понравиться дедушке и сама с утра тщательно расчесала свои непокорные кудряшки. Волосы сияли над ее головой, как пушистый золотой нимб.

Папа уткнулся в шею Матвея, и шее стало мокро.

– Я тебя сейчас убью, Матюша, – шепнул папа, – почему ты не привез мою внучку раньше, чтобы Костя тоже увидел?! Она – солнце…

С лица его весь день не сходила улыбка. С Анютой они сразу заговорили на «ты» и, кажется, привыкли друг к другу, словно всегда друг друга знали. До вечера в доме не стихали колокольчиковый смех и веселый папин голос. Дедушка и внучка были страшно заняты: играли в кулинарные компьютерные игры, смотрели мультфильмы, читали, прикидывали, как украсить домик Пенелопы Круз на новоселье. Матвей видел, что папа не просто ожил – он зажил по-новому, в новом дедушкином статусе, которому не мог нарадоваться, и ничто лучше не могло бы отвлечь его и развлечь.

Втроем – внучка, дедушка и папа – побывали в цирке. Возле цирка внимание девочки привлек лоток с игрушками, и дедушка купил ей игрушечную корону. Она настояла на короне и ему – нашлась, к тайному облегчению Матвея, единственная мужская подходящего размера.

Анюта окунулась в сверкающий праздник безоглядно, как в доброе волшебство. Дедушка уверял, что большего восторга он не испытывал с детства. Матвей тоже не помнил такого блестящего представления. Возвращались домой по парку. Зеленый помпон Анютиной шапки мелькал впереди на песчаной дорожке, Матвей не успевал за старым и малой. Ему чудилось, что сам зазеленевший весенний парк приветствует их, а может, весь мир.

Мир был полон множеством детских вопросов, каждый требовал исчерпывающего ответа, а дедушка оказался настоящим справочником по биологии и сказкам. Знал даже, как на земле появились ландыши. Водяная дева влюбилась в земного юношу, но вместе они не могли быть, и слезы ее, падая на землю, превращались в нежные цветы…

Анюта нарисовала полюбившихся ей клоунов, ландыши и печальную русалку. В рисунках девочки явственно прорастал талант ее матери. Матвей вспомнил, что учитель Марины Владимирский считал талант субстанцией Бога и был убежден в передаче дара от ушедшего человека к приходящему.

Дедушку Анюта изобразила с натуры в короне. Он позировал долго, но нисколько не скучал, радуясь жизни такой, какая она есть, с ее простым человеческим смыслом видеть, слышать и чувствовать красоту, о чем говорил ему брат. Красоты теперь в доме стало столько – на всю жизнь хватит и еще останется.

Матвей тихо смеялся, слыша разговор дедушки с внучкой и делая вид, что читает газету:

– У принцесс не бывает платьев с оторванными пуговицами, а у тебя, вон, пуговица на рукаве оторвалась.

– Она есть, я положила ее в коробку, где нитки.

– Принеси-ка мне коробку, принцесса!

– Если я принцесса, то ты кто?

– Я – король в отставке.

– А папа?

– Папа – правящий король… Скажи-ка мне, правящий король, кто из нас должен пришить оторванную пуговицу на платье принцессы?

– Думаю, король в отставке, – отозвался Матвей.

– Неправильный ответ.

– А какой правильный, дедушка?

– Правильный такой, что король в отставке сейчас покажет принцессе, как надо пришивать пуговицы, и принцесса сама пришьет…

К тете Анюты папа относился с легкой опаской, уважая ее строгий нрав и религиозность. Собираясь в церковь, Федора неизменно спрашивала у Матвея позволения отлучиться. Сердясь в душе на ее вежливую предупредительность, он отвечал, что она вольна ходить, куда хочет.

– Религия – своего рода психотерапия, – вздыхал папа. – Федора Юрьевна потеряла сестру… Но знаешь, Матюша, порой мне кажется, что Бог – есть. Он наказывает, и Он же может подарить чудо. Иначе как объяснить, что оно тоже – есть?..

Через неделю, присмотревшись к Федориной кухонной деятельности и храброй рубке овощей с риском для пальцев, папа деликатно сказал, что, например, в Китае кухарят мужчины, и в ресторанах главные повара обычно мужчины, поэтому он возьмет готовку на себя.

Федора высоко оценила его искусство. Великанова тоже похвалила папин обед – они пришли днем в воскресенье, Великанова с сыном. Она явилась сказать, что на днях освободит квартиру дяди Кости – нашлось другое жилье. Папа пригласил их к столу. Великанова застеснялась, и не успел Матвей подтвердить приглашение, как Анюта подала мальчику руку:

– Пойдем, на десерт у нас будет клубничное мороженое. Мы с дедушкой сами взбивали!

Смущение Великановой понемногу рассеялось, просидели за столом в болтовне время двух обедов.

Толстая Надина коса спускалась ниже спины. Как же, должно быть, красиво, если распустить – все тело закроет, с подзабытым мужским трепетом подумал Матвей. Ах да, было на выпускном вечере, когда он с ней танцевал, Великанова запросто могла закутаться в свои светлые ливни и еще кого-нибудь под ними спрятать. От ее глаз и улыбки веяло бесхитростным жизнелюбием, – вот слепой, за целых десять школьных лет не заметил.

Матвей понял, что непрерывно смотрит на Великанову, когда она начала нервно поправлять прическу. Оглядываясь на него, она походила на третьеклассницу Надьку. На девочку с голубовато-зелеными глазами, которая сидела на третьей парте через ряд от Матвея и, записывая диктант, смешно сдувала падающие на глаза прядки.

Из комнаты доносились детские голоса. У Анюты определенно прорезывалось умение легко завоевывать симпатию.

– Хочешь, я твою маму нарисую? Она красивая.

– Я знаю, – гордо ответил мальчик и великодушно добавил: – Твоя мама тоже красивая… маленько.

– Это не мама. Это тетя Дора. Моя мама была похожа на твою.

Федора усмехнулась, а Великанова покраснела до слез.

– Зачем вам переезжать, Надежда? – поспешил папа нарушить неловкую паузу. – Оставайтесь в Костиной квартире, мы пока в ней не нуждаемся.

– Правда? – обрадовалась Великанова. – Ой, спасибо! Как хорошо, а то тот другой дом за тридевять земель, за птичьей фабрикой на окраине!

После ухода гостей Анюта показала Матвею новый рисунок: женщина с длинной косой, в красном платье, держала за руку мальчика, сверху стояли еще три человека поменьше, как бы далеко, – сама Анюта, дедушка и Матвей.

– А где тетя Дора? – удивился он.

– В церкви.

– Почему тетя Надя в красном платье? Она же была в синем.

– В красном красивше…

Перед сном Матвей рассказал девочке сказку о Художнике и радуге. Выйдя на цыпочках из комнаты, застал Федору в кухне. Женщина смотрела в окно и, повернувшись к нему, предупредила:

– Мне необходимо уехать по делам на несколько дней. Можно?

– Конечно… В свой город?

– Нет. Позже скажу, – она как-то странно, виновато улыбнулась.

Матвей с горечью подумал, что Федора до сих пор не ощущает себя здесь своей, словно, выполнив возложенную на нее миссию, стала лишней и отдалилась в интересах племянницы на второй план, в пограничный фон. Видимо, Анюта это чувствовала.

Чудесным образом возникшие из ниоткуда отец и дед взяли ответственность за ребенка, которую Федора несла одна. Сделалось легче, но что-то изменилось в ней. В последнее время она, и без того неразговорчивая, большей частью отмалчивалась. Поддерживать равновесие в общении становилось все сложнее, и эмоциональная близость, завязавшаяся было от радости за Анюту, как будто погасла. Это подавленное настроение, это лицо с выражением обреченности, стремление спрятаться в тень, в потаенность молитв, – почему? Матвей не примечал зацепок, способных испортить расположение духа женщины, подозревая в тревожной смене ее обычно спокойного нрава загадочные «дела».

Беспрепятственность в поездке не означала попыток подобраться к разгадке Федориного молчания. Матвей не продвинулся ни на йоту и решил выяснить хотя бы то, что ему давно было интересно узнать.

– Федора, все хочу спросить: Марина говорила мне, что в детстве к ней приходил брат, который…

– Какой еще брат? – прервала Федора без тени улыбки.

– Фантомный, если я правильно понял. Он рассказывал Марине сказки и научил ее рисовать.

– Марина всегда была фантазеркой, – с непривычной резкостью сказала она.

35

Вернулась Федора утром третьего дня с каким-то странно просветленным лицом и положила на стол перед Матвеем лист с заявлением об отказе от опекунства в его пользу.

– Что это значит?

– Это значит, что сегодня вечером я вас покину. Я ухожу в монастырь, Матвей. С детства мечтала стать монахиней. Вы же отпустите меня?

– Как я могу вас держать? Просто все так… неожиданно… Я… – он глухо рассмеялся, – хотел сделать вам предложение. Попросить вашей руки…

– Знаю, – вздохнула Федора с беспомощной детской интонацией. – Но неужели вы не видели, что я не создана для замужества?

– Видел, – признался Матвей. – Простите меня.

– Вас не за что прощать. Передо мной вы ни в чем не виноваты. Вы не знали, что я… что меня всю жизнь мучило некое «Федорино горе», – она печально усмехнулась, – которое перестало мучить. Пока ехала, написала вам письмо, оно все объяснит. Мне было бы трудно сказать это вслух.

Как назло, выдался загруженный день, а читать письмо, довольно объемное, урывками не хотелось. Вещи валились из рук, работу пришлось симулировать, потом директору вздумалось провести собрание. Коллеги спорили об учебных часах, о неравномерном распределении нагрузок, а в глазах Матвея стояла Федора в белых одеждах. Золотые с серебром кольца волос падали с головы присягнувшей на верность Христу, и облачение менялось. Черная ряса закрывала женщину от мира.

Письмо он прочел, возвратившись с работы, на скамейке в черемуховой роще.

«…Помню детский праздник, мама с отцом веселые, на мне матросский костюмчик с широкими, как юбка, бриджами, я гуляю по широкому поребрику фонтана. Проходящая женщина сказала: «Какая красивая девочка!», и отец почему-то грубо выругался. Я всегда хотела быть девочкой, но люди считали меня мальчиком, будто в игре. Думая, что все зависит от выбора одежды, я попросила маму купить мне платье. Мама сказала: «Мальчики не носят платья» и заплакала.

Слово «мутант» отец в первый раз произнес после моего обследования в больнице. Родители что-то подозревали, и подозрение подтвердилось: их сын не был мальчиком, но и девочкой в физиологическом смысле, как им сказали, тоже не был. Отец переменился ко мне и с годами возненавидел, – по крайней мере, так казалось.

В школу я пошла в форме с белым фартуком. Вместо имени «Федор», стоявшего в моем свидетельстве о рождении, появилось новое, с добавленной в конце буквой. Отец сильно переживал перевоплощение сына в дочь, стал пить. Пьяный, обвинял маму в измене, не веря в собственное отцовство, кричал, что не желает видеть в будущем «циркового урода». Когда мама забеременела и настояла на рождении второго ребенка, отец ушел от нас. В выражениях он никогда не стеснялся и объяснил уход невыносимостью жить с женщиной, рожающей «двуполых тварей». Но родилась настоящая девочка, Марина. К тому времени отец успел завести другую семью.

Свое новое положение в школе я приняла с радостью и по виду действительно ничем не отличалась от девочек, а о секрете моего тела никто не знал. Опасаясь каким-нибудь несчастным образом обнаружить непохожесть на остальных, я избегала дружбы со сверстницами. «Замкнутый ребенок», – при мне говорили маме учителя.

К отрочеству у меня выросла грудь. Я уже хорошо понимала, что из себя представляю, и знала множество подобных примеров из медицинской литературы. В четырнадцать лет, в день рождения, мне приснился сон, будто я в белом балахоне стою на куче хвороста спиной к столбу, лицом к беснующейся толпе. Человек в красном колпаке с прорезями для глаз спросил, подойдя: «В последний раз спрашиваю вас, Федор Крайнов, мужчина вы или женщина?» Я сказала: «Женщина». Тогда он взялся за ворот моего балахона и одним движением разорвал его. Толпа ахнула, подалась вперед… Человек в колпаке привязал меня к столбу, я не сопротивлялась, и, когда загорелся хворост, крикнула: «Я – женщина!» Телу было страшно и больно, я чувствовала стыд из-за того, что меня выставили на посмешище, но душа моя торжествовала. Если раньше я сомневалась, правильно ли поступаю, стремясь убить в себе все мужское, то теперь успокоилась.

Дедушка (в его честь я получила свое имя) много беседовал со мной. Вместе мы ходили в церковь, вместе молились. Он говорил: «Не думай о себе как о промахе природы, этим ты обижаешь Бога. Нам невозможно постичь Его тайн, Он выше всего заложенного в нас. Только цельность души делает человеческое существо человеком, невзирая на его половую принадлежность. Любовь к Господу нашему, любовь к земле и людям – это и есть человечье, истинно Божье».

Я просила у Бога здоровья для дедушки, счастья для Марины. Спрашивала Его о себе… Не отвечал. Нужно было вызреть до постижения. И в один прекрасный день я уразумела, что молитвы мои – не молитвы, а вымогательство. Я тщилась привлечь Бога к своим проблемам, ничтожным в свете существующих на земле забот, в то время как Он радеет о всех. Пришло понимание, как же Ему тяжело, и не меньше нашего нужна ответная любовь для подтверждения, что свет, земля и мы созданы не напрасно. Вслед за тем снизошло ко мне время, когда радость от общения с Ним перекрыла мои мирские желания, и самоощущение изменилось. Я решила стать монахиней, но не знала, имею ли право проситься в монастырь с моим изъяном.

Будь я «в норме», дедушка, может, без возражений согласился бы с этой мечтой, а тут принялся отговаривать. Боялся, что откажут, и я сломаюсь. Позднее, видя мою крепость, сказал: «Ты моя умница, но прошу тебя, помоги Марине выучиться и встать на ноги, тогда и делай как знаешь». Дедушка любил нас очень, после смерти мамы только нами и жил. Дорогой мой человек, он лучше кого бы то ни было понимал меня и всецело поддерживал…

Теперь расскажу Вам, Матвей, о «фантомном» брате Марины.

Сестренка росла болезненной, иногда неделями не ходила в садик. Дедушка тоже недужил, часто лежал в больнице, а я работала – на его пенсию мы бы не выжили, и была вынуждена оставлять Марину дома одну. Она плакала, требовала отвести ее к «папе и брату»: на маминых похоронах отец сказал ей о Вадиме.

И я решилась: впервые в своей сознательной жизни переоделась в мужскую одежду. Немного грима, парик, усы – и девушка превратилась в юношу. Это было большим испытанием для меня. Мужской костюм, перешитый из старого дедушкиного, я держала на верхней полке в нашей баньке, куда Марина бы точно не добралась. Я прибегала в обед на полтора-два часа никем не видимым братом. Сестренка подружилась с ним и перестала вспоминать отца. Улучив момент ее сосредоточенности на рисовании, я исчезала. Рисуя, Марина забывала о детских страхах, забывала обо всем. Не знаю, догадывалась ли она, кем был ее «сказочный» брат. Больше всего меня занимало, как бы Марина не догадалась о моем физическом «alter ego». Лишь однажды, уже взрослая, сестра мельком заметила, что я говорю с интонациями друга ее «одинокого детства».

Наша следующая история Вам известна. Отец при новой встрече удивил меня, это был совсем не тот человек, которого я знала прежде. Перетряхнув свою жизнь, он понял свои ошибки и, если не смог полюбить меня, то начал относиться хорошо. А Марину он полюбил даже больше, чем сына Вадима. Отец просил прощения у нас за все, винился передо мной, что когда-то открыл мачехе мою тайну. Перед смертью он и ее умолял никому не говорить о половом отклонении дочери, но слова Зинаида не сдержала. Именно моим дефектом она и ее сыновья шантажировали меня, пытаясь добиться полного владения домом. Я прекрасно понимала: как только бумаги будут подписаны, нас вышвырнут на улицу. Когда усадьбу пожелал приобрести Поливанов, Зинаида не преминула оповестить его о том, что часть дома принадлежит «женщине наполовину». Этот человек приехал на рынок и пообещал отнять у меня Анюту, если я не подпишу проклятый документ. Вы, Матвей, можете не верить, но он вправду мог. Шумиха в газетах, обнародование, позор, суд ни за что, – я представляла, я знала ликующий крик толпы! Я стояла перед дилеммой – попробовать бороться или уйти с ребенком, куда глаза глядят.

И вдруг произошло чудо – приехали Вы.

Долгая работа на рынке научила меня разбираться в людях. Я видела, как Вы, несмотря на внезапно постигшую Вас беду, стараетесь нам помочь. Затем поняла, что Анюта считает Вас родным отцом. Наш разговор подтвердил мое мнение о Вас. Наблюдая за Вами, я прониклась Вашей искренностью, разгадала Вашу печаль по Марине и любовь к ее ребенку. Осмысление этого принесло мне огромную радость, я почувствовала, что могу со спокойным сердцем доверить Вам жизнь и воспитание моей девочки.

При всем том я была единственным препятствием к вашему общему счастью. Из-за меня Вы, с Вашим щепетильным ко мне отношением, не скоро предложили бы какой-нибудь милой женщине стать Вашей женой и – да будет так! – матерью Анюты.

Священник, которому я открылась на исповеди, подсказал адрес монастыря, находящегося далеко от крупных населенных пунктов, и благословил, все же предупредив, что могут и не принять. И вот я поехала. Выслушав мою историю, игуменья посоветовала смириться, отнестись к «недостатку» как к болезни или увечью и жить в молитвах, сохраняя внутренний Божий мир: «Монашество – доля избранных, удел подлинного призвания. Монастырь не приют для одиноких, к тому же я не ведаю благословия на вашу тему…»

«Значит, такой, как я, вход закрыт? – спросила я. – Но почему? Мое сердце не одиноко – в нем Господь. Я не ищу ни покоя, ни какого-то духовного освобождения, и нет здесь скрытого намерения сбежать от мирских проблем. Поверьте, мной руководит не страх перед людьми, и не из-за возможности спрятаться от них я пришла к монастырским стенам. Я пришла потому, что люблю Господа нашего, и не об одиночестве, а об иночестве мечтаю. Желание посвятить свою жизнь Христу, готовность к этому ума своего и сердца я ощущаю с детства и с детства соблюдаю посты, молитвенное правило, читаю священные книги. Я рассказала вам все о себе, душа моя спокойна за ребенка и сердце чисто».

Игуменья вздохнула: ей, не имеющей опыта в подобной «теме», конечно, было сложно принять решение. «Я исхожу из здравого смысла, – сказала она. – Бывали случаи, когда люди с вашими особенностями в любом возрасте внезапно примыкали к полу, который раньше считали не своим. Есть ли у вас уверенность, что этого не произойдет?»

О нет! Я постаралась убедить ее в несокрушимости моего выбора. Я всей душой жажду тяжелой и ответственной монашеской службы, с радостью готова служить, куда меня пошлют, и вера моя тверже кремня.

Игуменья попросила подождать час. Я ждала, молясь. Она вышла. «Нелегкую вы задали мне задачу. Каждая имеет право испытать себя, я никого не гоню. Если уходят, то сами, осознав свою непригодность к послушанию». Я спросила: «Можно ли понять ваши слова так, что я принята?»

«Вы приняты, – известила она. – Да поможет нам Господь».

…Вот и все, что я хотела рассказать, Матвей, с огромной благодарностью и уважением к Вам.

Папы с Анютой дома не было. Ушли покупать альбом для фотографий, сказала Федора, одетая в серый плащ. У двери на табурете стояла дорожная сумка.

– Вы не хотите попрощаться с девочкой?..

– Я попрощалась с ней и Михаилом Матвеевичем. Анюта все знает.

Матвей взялся за сумку, и Федора попросила:

– Не надо меня провожать, – перекинула лямку через плечо и кивнула: – спасибо вам.

Улыбнулась уже за порогом – светлый человек на площадке, залитой вечерним солнцем из верхних окон. За притворенной дверью зашелестели по лестнице подошвы легких туфель. Потом все стихло, и наступила такая глубокая тишина, будто весь дом опустел.

Матвей подошел к окну. Федора шла, нисколько не сгибаясь под тяжестью увесистой сумки, стройная, сильная, навстречу мечте. Он ждал – оглянется, даже руку поднял, чтобы помахать. Но она не оглянулась. Стебелек мальчишеской фигурки становился все тоньше, меньше, пока не скрылся за углом остановки, и почти сразу подошел автобус.

Спустя какое-то время Матвей нашел на книжной полке незнакомую общую тетрадь и узнал Федорин почерк. Это были сказки.

…Папа с Анютой увлеченно вкладывали снимки в кластеры нового альбома. Вложили Маринины, и ни одного снимка Федоры. Она не любила фотографироваться.

– Кто это? – спросила Анюта.

– Дядя Борис с тетей Светланой.

– У него нос смешной, а тетя Светлана немножко толстая…

– Зато очень хорошая. А это – тетя Нина.

– Тоже хорошая?

– Конечно. Разве у нас с тобой могут быть плохие родственники? Мы как-нибудь съездим к Нине.

– Когда?

– Ну… Думаю, когда на черемухе вырастут блестящие черные ягодки.

– Как мои глазки?

– Как твои и папины глазки.

– Дедушка, а к тете Доре мы поедем?

– Почему нет? Напишет письмо и, если будет можно, съездим.

– Я думаю о ней и хочу плакать, но не стану.

– Вот и молодец. У тети Доры все хорошо, у нас все хорошо, зачем плакать?

– Просто я скучаю. А мы пошлем ей письмо?

– Обязательно, сердце мое.

Вместо эпилога

Два года спустя

Дорогая сестра Феодосия!

Извините, не знаю точно, как к Вам обращаться, поэтому написал «сестра», или «матушка» будет правильнее? Поздравляю Вас с успешным прохождением испытаний и исполнением Вашей мечты. Не сомневаюсь, что Вы так же достойно покажете себя в монахинях, как показали в послушничестве, и придет время, когда сбудется Ваша основная мечта дать вечный обет.

Пишу Вам от своей племянницы Нины, решил навестить ее, пока наши все гостят в Тель-Авиве у Рабиных. Прихватили с собой Робика (Роберта Дюббена). Кажется, у него наконец-то налаживаются отношения с Элей. Недавно Робик купил квартиру просторнее и собирается перевезти Элю с сыном из Израиля. Думаю, это удастся, там у Эли почему-то не ладится с работой, да и Робика она любит (все знают). Гертруда рада.

Анюта растет, за год вытянулась на целых два с половиной сантиметра, по сравнению с прошлогодней меткой на двери просто прогресс. Готовимся к школе, уже купили синюю форму (в ближней к нам школе у девочек синяя форма) и портфель. Со своим сводным братом Анюта очень дружна, одно удовольствие наблюдать за их играми и слушать разговоры. Он мальчик умный, читает ей вслух. Впрочем, она и сама читает, правда, пока по складам.

Были в художественной школе, один педагог весьма хвалил Анютины рисунки и сказал, что после окончания первого класса ее зачислят туда без экзаменов. Девочка по-настоящему талантлива, я имел случай убедиться в этом, когда рассматривал детскую выставку.

Кстати, о выставке! Еще до Израиля Матюша съездил в Санкт-Петербург к сестре (по матери) Анастасии, она прекрасный человек со многими деловыми знакомствами, и Матюша с ней вместе организовал выставку Марины в какой-то серьезной галерее. Выставка называется «Апрель – месяц солнца». Наверное, потому что солнца в Марининых пейзажах много. Матюша звонил, передал, со слов Анастасии, что отзывы в Интернете и газетах отличные. Возвращаясь, наши путешественники снова заедут в Санкт-Петербург.

Вы спрашивали о моем здоровье. Сообщаю: все прекрасно. Доктора меня сильно не мучают, пару раз очищал организм по новомодной методе. Живу и каждому дню радуюсь за двоих. Радоваться есть чему. Похоже, от меня скрывают беременность Матюшиной жены, чтобы не умер от счастья, а мне Анюта сообщила. Сказала, что мама (недавно Анюта стала называть Матюшину жену мамой) спрашивала ее, хочет ли она еще братика или сестричку. Анюта девочка прозорливая, догадалась – не зря был задан вопрос. Дети и я ждем сестренку, а если повезет – сразу двух братишек. В нашей родне часто рождаются двойни.

Я по старым связям выбил неплохой участок за городом, будем строить дачу. А может, дом. Планируем к осени продать квартиру моего брата, так что деньги будут. Да, внизу под нами поселилась большая семья с пятью детьми. Киру Акимовну дочь увезла к себе.

Это, собственно, все наши новости. До свидания, всегда ждем Ваших писем.

С уважением, Михаил Матвеевич.

P.S. Дорогая сестра! Помолитесь, пожалуйста, за то, чтобы небесное наше ведомство простило Робику грех разбитых витрин в мебельном салоне одного знакомого нам человека под «кодовой» кличкой Серый. Полиция виновника не нашла, но мне и Матюше почему-то кажется, что это Робик (между прочим, главврач хирургической клиники в городе С.). Были кое-какие прецеденты…

P.P.S. На днях полиция взяла Серого за какие-то махинации. Прошу Вас, помолитесь, пожалуйста, и за него (настоящее имя – Вениамин), это его витрины разбил Робик (предположительно). Серый хоть и нехороший человек, но все-таки биологический отец нашего Димки.