Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник) Клэр Кассандра

Саймон уже играл в бейсбол и знал, что это такое, поэтому он поторопился собрать учебники и выйти из класса. Его остановил голос Катарины:

– Подожди, светолюб.

– Просто «Саймон» будет гораздо лучше, – поморщился он.

– Дети с элитного потока пытаются воссоздать ту Академию, о которой они знают по рассказам родителей, – сказала Катарина. – И в этой Академии простецов должно быть видно, но не слышно. Они должны усвоить, что находиться в рядах Сумеречных охотников – привилегия сродни королевской. Их обязанность – в духе смирения и покорности готовиться к Восхождению. Или к смерти, если не повезет. И у них все получается – до тех пор пока не находится некто, который начинает мутить воду.

Саймон моргнул.

– Вы просите меня помягче обращаться с Сумеречными охотниками, потому что они просто ищут способ возвыситься над простецами?

– С этими самодовольными маленькими идиотами можешь обращаться как угодно, – ответила Катарина. – Им же будет лучше. Я сказала тебе это, чтобы ты осознал свое влияние на простецов. Влияние, которое ты уже имеешь, – и влияние, которое можешь иметь. Твое положение в школе почти уникально, светолюб. Я знаю еще только одного студента, который перешел из элиты в отстой, не считая Лавлейса – тот сразу оказался бы в отстое, если бы нефилимы не смотрели на все сквозь пальцы с высоты своего снобизма. Впрочем, снобизм – это их любимая фишка.

Ее слова возымели эффект, которого Катарина, видимо, и добивалась. Во всяком случае, Саймон перестал запихивать в сумку свой «Кодекс Сумеречных охотников» и сел за парту. Остальные ученики пойдут сейчас готовиться к бейсболу, но Саймон и так имел представление об этой игре, а потому мог потратить время на что-то иное.

– Он тоже был простецом?

– Нет, он был Сумеречным охотником, – ответила Катарина. – Учился в Академии больше века назад. Его звали Джеймс Эрондейл.

– Эрондейл? Еще один? Сплошные Эрондейлы. У вас никогда не возникало ощущения, что Эрондейлы вас преследуют?

– Вообще-то нет, хотя я бы не возражала. Магнус говорит, Эрондейлы по большей части далеко не уроды. Хотя тот же Магнус говорит, что среди них и больные на голову – тоже не редкость. Но с Джеймсом Эрондейлом, я бы сказала, случай был особый.

– Дайте-ка угадаю, – перебил Саймон. – Он был самодовольным блондином, которого обожали все вокруг.

Светлые, цвета слоновой кости брови Катарины удивленно поднялись.

– Нет. Насколько помню, Рагнор упоминал, что у него были темные волосы и он носил очки. Под твое описание подошел бы другой тогдашний ученик школы, Мэттью Фэйрчайлд. И, надо сказать, они с Джеймсом не особенно ладили.

– В самом деле? – Саймон задумался. – Ну, тогда я на стороне Джеймса. Готов поспорить, этот парень, Мэттью, был редкостным болваном.

– Не могу утверждать наверняка, – пожала плечами Катарина. – Лично мне он казался довольно обаятельным. Да и не только мне. Мэттью всем нравился.

«Да уж. Должно быть, этот Мэттью в самом деле был обаяшкой», – подумал Саймон. Катарина очень редко отзывалась о Сумеречных охотниках так, что это можно было принять за одобрение, но сейчас она нежно улыбалась воспоминаниям об этом парне, жившем сто лет назад.

– Всем, кроме Джеймса Эрондейла? – уточнил Саймон. – Всем, кроме Сумеречного охотника, которого вышвырнули с потока для Сумеречных охотников? Мэттью Фэйрчайлд наверняка приложил к этому руку.

Катарина встала из-за учительского стола и подошла к окну-бойнице. Лучи заходящего солнца пролегли по ее волосам блестящими белыми линиями: казалось, еще чуть-чуть – и вокруг ее головы вспыхнет нимб.

– Джеймс Эрондейл был сыном ангелов и демонов, – негромко сказала она. – Он изначально был обречен идти по жизни очень трудным и очень болезненным путем. Пить горечь вместо сладости, шагать по шипам вместо роз. И никто не мог его от этого избавить. Хотя многие пытались.

Академия Сумеречных охотников, 1899 год

Джеймс Эрондейл уговаривал себя, что его тошнит только потому, что карету трясет. А не оттого, что он едет в школу.

Потому что он был безумно рад пойти в школу.

Отец одолжил у дяди Габриэля новую карету, чтобы отвезти сына из Аликанте в Академию. Правда, одолжил – не совсем точно сказано: скорее, просто взял без разрешения.

– Не надо все усложнять, Джейми, – сказал отец, пробормотав лошадям что-то по-валлийски. Те сразу ускорили бег. – Габриэль не стал бы возражать. Мы же с ним одна семья.

– Дядя Габриэль говорил вчера ночью, что он ее только что покрасил. Много раз говорил. И грозился вызвать полицию и арестовать тебя. Тоже много раз.

– Через несколько лет Габриэль перестанет беспокоиться о карете. – Отец подмигнул Джеймсу своими голубыми глазами. – Потому что к тому времени мы все будем ездить на автомобилях.

– Мама говорит, ты совершенно не умеешь водить автомобиль, – отозвался Джеймс. – Она заставила нас с Люси пообещать, что если ты когда-нибудь сядешь за руль, мы в этот автомобиль не полезем.

– Мама просто шутила.

Джеймс помотал головой.

– Она заставила нас поклясться Ангелом.

Он покосился на отца и усмехнулся. Уилл тряхнул головой; ветер взъерошил его темные волосы. Мама говорила, что у Джейми с отцом одинаковые волосы, но Джеймс знал, что его прическа всегда выглядит неаккуратно. А волосы отца, он слышал, люди называли «непослушными» – то есть, конечно, тоже неаккуратными, но при этом очень красивыми.

Первый день в школе – не самое лучшее время, чтобы размышлять о своих отличиях от отца. Но Джеймс ничего не мог с этим поделать.

По дороге из Аликанте карету то и дело останавливали, здороваясь привычным уже Джеймсу восклицанием: «О, мистер Эрондейл!» Женщины всех возрастов добавляли к этим трем словам еще два вздоха.

Почему-то других отцов приветствовали без этого «О» перед «мистер».

Люди считали, что у такого выдающегося отца и сын должен быть выдающимся – звездой чуть меньшего масштаба, чем сияющее солнце Уилла Эрондейла, но тоже яркой и заметной. И всегда сдержанно, но явно выказывали разочарование при знакомстве с Джеймсом, потому что ничего выдающегося в нем не находилось.

Джеймс вспомнил один случай, который очевидно и ясно продемонстрировал разницу между ним и его отцом. Подобные воспоминания обычно посещали его посреди ночи, когда он уже почти спал, и жалили, словно мелкие, почти невидимые, но очень болезненные порезы.

Дело было в лондонском книжном «Хэтчардс». К ним с отцом не спеша подошла женщина из простецов. Джеймс всегда считал «Хэтчардс» самым приятным книжным магазином города. Темное дерево отделки и огромные стеклянные витрины придавали ему особую импозантность, а укромные уголки, куда можно было забраться и просидеть целый день с книжкой в почти полной тишине, лишь добавляли привлекательности. Эрондейлы обычно посещали «Хэтчардс» всей семьей, но когда Джеймса с отцом заносило сюда одних, женщины почему-то очень часто находили повод подойти к ним и начать разговор.

Той женщине отец сказал, что всю свою жизнь охотится за злом, а иногда – за редкими первыми изданиями книг. Уилл умел разговаривать с людьми и всегда находил, что сказать, чтобы заставить собеседника рассмеяться. Джеймсу это казалось странным, редкостным талантом, таким же непостижимым, как способность оборотней перекидываться в волков и обратно в людей.

Те женщины, что заговаривали с Уиллом Эрондейлом, Джеймса не беспокоили. Отец никогда не смотрел ни на одну из них так, как на маму, – с восхищением и благодарностью, словно она была мечтой, чудом сбывшейся, когда уже не осталось никакой надежды.

Джеймс не так уж хорошо разбирался в людях, но он был тихим и наблюдательным мальчиком. И понимал: то, что связывает его родителей, – истинная редкость и неповторимая драгоценность.

Поэтому беспокоило его лишь то, что ему тоже приходилось разговаривать с незнакомками, которые обращаются к отцу.

Леди наклонилась и спросила:

– Ну, а ты, малыш, что любишь делать?

– Я люблю… читать, – ответил Джеймс. Ответил, стоя посреди книжного магазина с пакетом книг под мышкой.

Женщина с жалостью поглядела на него.

– Я читаю… э-э… довольно много, – продолжал Джеймс, великий мастер очевидности. Король очевидности. Император очевидности.

Его ответ настолько не впечатлил незнакомку, что она пошла прочь, не сказав больше ни слова.

Джеймс никогда не знал, что нужно говорить людям. Никогда не знал, как их рассмешить. Он прожил на свете уже тринадцать лет, но большую их часть провел в лондонском Институте, с родителями, младшей сестрой Люси и кучей книг. У него никогда не было друга-мальчика.

А сейчас он ехал в Академию Сумеречных охотников – чтобы выучиться и стать таким же прекрасным воином, как и его отец. Но необходимость стать воином тревожила его куда меньше, чем тот факт, что ему придется разговаривать с людьми.

Там будет очень много людей.

Там будет очень много разговоров.

Джеймс пожелал, чтобы колеса кареты дяди Габриэля сию секунду свалились с осей. Конечно, ничего не произошло, и мальчик с сожалением стал размышлять, почему этот мир так жесток.

– Знаю, что ты волнуешься о школе, – наконец сказал Уилл Эрондейл. – Мы с мамой не были уверены, стоит ли тебя туда отправлять.

Джеймс закусил губу.

– Вы боитесь, что я не справлюсь?

– Что? – изумился отец. – Конечно, нет! Мама просто не хотела лишаться единственного, кроме нее, здравомыслящего человека в доме.

Мальчик улыбнулся.

– Мы были очень счастливы, пока жили все вместе, всей нашей маленькой семьей, – объяснил Уилл. – Никогда не думал, что смогу быть таким счастливым, правда. Но, боюсь, в Лондоне мы тебя слишком изолировали и скоро тебе стало бы совсем одиноко. Тебе будет интересно и полезно найти друзей-ровесников. И кто знает, вдруг ты и своего будущего парабатая в Академии встретишь?

Отец мог сколько угодно говорить, как он сожалеет, что они с мамой держали детей взаперти, но Джеймс все равно знал, что это неправда. Люси ездила с мамой во Францию и познакомилась там с Корделией Карстерс, а через две недели девочки уже стали, по выражению самой Люси, «закадычными подругами». Они каждую неделю слали друг дружке письма – стопки исписанной, изрисованной бумаги. А ведь Люси была «изолирована» точно так же, как и Джеймс.

Джеймс тоже ходил в гости вместе с родителями, но не познакомился ни с кем, кого мог бы назвать «закадычным другом». Из всех знакомых ровесников Джеймс нравился только одной девочке, но о Грейс никто не знал. Хотя, может, он и ей перестал бы нравиться, если бы сама Грейс была знакома с кем-то еще.

Нет, родители не виноваты, что у него нет друзей. Это в самом Джеймсе какой-то изъян.

– Может, – вскользь заметил отец, – вы подружитесь с Аластором Карстерсом.

– Да он же старше меня! – запротестовал Джеймс. – С чего вдруг ему возиться с новичком?

Уилл еле заметно улыбнулся.

– Как знать? Менять свою жизнь и знакомиться с новыми людьми – на самом деле замечательно, Джейми. Ты не знаешь где, не знаешь когда, но однажды кто-то незнакомый ворвется в твою дверь и перевернет все в твоей жизни вверх тормашками. Но ты от этого станешь лишь счастливее.

Отец обрадовался, когда Люси подружилась с Корделией Карстерс. Парабатая Уилла Эрондейла когда-то звали Джеймс Карстерс, хотя сейчас, когда он стал одним из Безмолвных Братьев – ордена слепых молчаливых монахов, незримо помогавших Сумеречным охотникам, – все его знали под именем брата Захарии. Отец уже тысячу раз рассказывал Джеймсу о своей встрече с дядей Джемом, о том, как многие годы дядя Джем оставался единственным, кто верил в Уилла Эрондейла и видел его истинную сущность. Пока не появилась мама.

– Я уже рассказывал тебе, и не раз, о маме, о дяде Джеме и о том, что они для меня сделали. Благодаря им я стал совершенно другим человеком. Они спасли мою душу, – против обыкновения отец произнес это совершенно серьезно. – Ты просто не знаешь, каково это – спастись и совершенно измениться. Но узнаешь. Мы, твои родители, обязаны дать тебе возможность самому столкнуться с этим и испытать все. Вот почему мы согласились отправить тебя в школу. Хотя будем ужасно скучать.

– Правда? – смущенно спросил Джеймс.

– Мама пообещала, что будет храброй и не растеряет присутствия духа, – ответил отец. – Американцы вообще такие бесчувственные! Но я буду плакать в подушку каждую ночь.

Джеймс рассмеялся. Он знал, что не так уж часто смеется – и что отец особенно радуется, если у него все-таки получается рассмешить сына. В тринадцать лет Джеймс считал себя уже слишком взрослым для всяких «телячьих нежностей», но, понимая, что отца он увидит снова лишь через несколько месяцев, он прижался к нему и взял за руку. Уилл переложил вожжи в одну руку, а другую, сжав ладонь сына, спрятал в карман своего пальто. Джеймс улегся щекой на плечо отца, не обращая внимания на тряску – карета ехала уже по проселочным дорогам Идриса.

Он хотел, чтобы у него появился парабатай. Ужасно хотел.

Парабатай – это такой человек, для которого ты становишься лучшим другом. И дружба ваша неизменна и вечна. Парабатай любит тебя как друга всей душой и никогда не захочет прекратить эту дружбу, никогда не захочет отказаться от своего выбора. Джеймсу казалось, что, если бы у него появился парабатай, это стало бы ключом ко всему, первым, важнейшим шагом в жизнь, в которой он будет таким же счастливым человеком, как отец, таким же блистательным Сумеречным охотником, как отец, и найдет такую же великую любовь, какую нашел его отец.

«Нет, ни о ком конкретном речи не идет», – одернул себя Джеймс и выкинул из головы все мысли о Грейс, таинственной девушке, о которой никто не знал и которую надо было спасти.

Он хотел, чтобы у него появился парабатай, и оттого Академия пугала его еще сильнее, в тысячу раз сильнее.

Некоторое время Джеймс еще мог наслаждаться покоем, прислонившись к плечу отца. Но вскоре – слишком скоро – карета добралась до долины, посреди которой возвышалась школа.

Академия – величественное серое здание, красующееся среди зеленых кущ, как редкостная жемчужина, – напомнила Джеймсу готические дворцы, о которых он читал в «Удольфо» и в «Замке Отранто». На каменном фасаде Академии сверкал огромный витраж из стекол самых разных ярких оттенков – ангел, вооруженный мечом. Он свысока взирал на школьный двор, усыпанный болтающими и смеющимися студентами: детьми и подростками, которые мечтали стать самыми лучшими на свете Сумеречными охотниками. Глядя на них, Джеймс вдруг осознал: если он не найдет себе друзей здесь, то не сможет найти их и в целом мире.

Здесь же, во внутреннем дворе, их уже поджидал и дядя Габриэль. Лицо его приобрело тревожный багровый цвет. Он громко кричал что-то о нечистых на руку Эрондейлах.

Отец повернулся к ректору Академии – даме, которой уже явно минуло полвека, – и улыбнулся. Та покраснела.

– Ректор Эшдаун, не будете ли вы столь добры устроить мне экскурсию по Академии? Я здесь никогда не бывал – воспитывался в лондонском Институте вместе с еще одним учеником. – Голос отца смягчился, как всегда, когда речь заходила о дяде Джеме. – Так что я не имел счастья посетить это место.

– О, мистер Эрондейл! – приветствовала его Эшдаун. – Конечно!

– Благодарю вас, – ответил Уилл. – Пошли, Джейми.

– О нет, – отказался Джеймс. – Я… я останусь тут.

Стоило только отцу исчезнуть в сопровождении декана и все еще сердитого, но против воли улыбающегося дяди Габриэля, Джеймс сразу же почувствовал беспокойство. Но он знал, что должен быть смелым, а тут выдался прекрасный случай потренировать свою храбрость. К тому же в толпе студентов во дворе Джеймс заметил двоих, с которыми уже был знаком.

Один был довольно высок для своих тринадцати лет, с копной взъерошенных светло-русых волос. Он отвернулся, и лица его не было видно, но Джеймс знал, что у этого мальчика поразительные глаза цвета лаванды. Джеймсу уже доводилось слышать мнение девушек: те считали, что со стороны природы это чудовищное расточительство – награждать парня такими прекрасными глазами. Особенно такого странного парня, как Кристофер Лайтвуд.

Кузена Кристофера Джеймс знал лучше, чем кого-либо еще в Академии. Тетя Сесили и дядя Габриэль последние годы практически всегда жили в Идрисе, но до того, как они туда переехали, обе семьи нередко проводили время вместе. Например, ездили на каникулы в Уэльс, пока не умерли бабушка с дедушкой. При всех своих странностях и жуткой рассеянности Кристофер всегда относился к Джеймсу неплохо.

Мальчик рядом с Кристофером был невысоким и худым как палка; голова его еле доставала Лайтвуду до плеча. Томас Лайтвуд, двоюродный брат Кристофера. С Джеймсом они не родственники, хотя его мать, Софи, Джеймс называл тетей – она была лучшей подругой его мамы. Он очень любил тетушку Софи, симпатичную и неизменно добрую и приветливую. Она со своей семьей тоже последние годы жила в Идрисе, вместе с тетей Сесили и дядей Габриэлем, – муж тети Софи приходился дяде Габриэлю братом. Но иногда тетушка Софи приезжала в Лондон, навестить Эрондейлов. Как-то раз Джеймс даже заметил, как они с мамой выходили из тренировочной комнаты, хихикая, словно девчонки не старше его сестры Люси. К тому же тетя Софи однажды назвала своего сына застенчивым мальчиком, и Джеймс подумал, что у них с Томасом может оказаться много общего.

На больших семейных советах, когда все они собирались вместе, Джеймс то и дело косился на Томаса, но тот всегда держался где-нибудь с краю, застенчивый и тихий, и, как правило, не сводил взгляда с кого-нибудь из старших. Джеймс даже хотел подойти к нему и заговорить, но не был уверен, с чего начать.

Может, двое застенчивых людей и могут стать хорошими друзьями, вот только проблема в том, как им этого добиться. Как подружиться? Джеймс понятия не имел.

Что ж, теперь у него есть шанс. Кузены Лайтвуды – самая большая его надежда в поисках друга. Нужно только подойти и заговорить с ними.

Джеймс протолкался сквозь толпу, извиняясь, когда кто-нибудь задевал его локтем.

– Привет, парни, – услышал он голос за спиной, и кто-то небрежно отодвинул мальчика в сторону, словно досадную помеху.

Томас с Кристофером обернулись, точно подсолнухи вслед солнцу, и расплылись в совершенно одинаковых радостных улыбках. Перед глазами Джеймса возникла чья-то светлая, сияющая золотом волос голова.

Это был еще один ровесник Джеймса, которого тот хоть немного знал, – Мэттью Фэйрчайлд. Его родителей Джеймс звал тетей Шарлоттой и дядей Генри, потому что тетя Шарлотта воспитывала Уилла Эрондейла, когда была главой лондонского Института – до того, как стала Консулом, самым главным человеком в мире Сумеречных охотников.

Приезжая в Лондон, тетя Шарлотта и ее брат Чарльз никогда не брали Мэттью с собой. Считалось, что он не может бросить дядю Генри – тот получил много ран в битвах с демонами, еще до того, как мальчики родились, и редко покидал Идрис, – но Джеймс был уверен, что это не настоящая причина. Может, Мэттью просто нравилось в Идрисе и он не хотел никуда оттуда уезжать.

Джеймс точно знал о нем только одно: Мэттью Фэйрчайлд совершенно не страдает от застенчивости.

Они не виделись уже пару лет, но он хорошо помнил этого блондина. На всех семейных собраниях, на которых Джеймс в лучшем случае держался где-нибудь в сторонке, а то и вовсе уходил на лестницу читать книжку, Мэттью становился душой компании. Он разговаривал со взрослыми так, будто и сам был взрослым. Он танцевал с пожилыми леди. Он очаровывал родителей и бабушек с дедушками и успокаивал расплакавшихся младенцев. Мэттью любили все.

Но вот чего Джеймс точно не помнил – это чтобы Мэттью был помешан на одежде. Во всяком случае, до сегодняшнего дня. На нем были бриджи до колена – остальные студенты носили обыч ные длинные брюки – и бархатный пиджак цвета шелковицы. Даже золотые волосы Мэттью были причесаны и уложены, как показалось Джеймсу, более сложным способом, чем у остальных парней.

– Ну разве это не скука? – обратился Фэйрчайлд к Кристоферу с Томасом, тем самым мальчикам, с которыми Джеймс надеялся подружиться. – Вокруг, похоже, одни болваны. Я уже схожу с ума от мыслей о своей напрасно потраченной молодости. И не пытайтесь меня переубедить, иначе я сломаюсь окончательно и начну неудержимо рыдать.

– Ну-ну, – Кристофер погладил Мэттью по плечу. – Что тебя на этот раз расстроило?

– Твое лицо, Лайтвуд, – Мэттью ткнул Кристофера локтем в бок.

Кузены Лайтвуды рассмеялись и подошли к Фэйрчайлду почти вплотную. Они уже дружат, это очевидно, и Мэттью – несомненный лидер. Похоже, план Джеймса по поиску друзей рухнул в тартарары.

– Э-э… – с трагическим видом выдавил из себя Джеймс. – Здравствуйте.

Кристофер смерил его дружелюбным, но совершенно пустым взглядом, и сердце Джеймса, и до того болтавшееся где-то в районе коленей, рухнуло в пятки.

Однако Томас улыбнулся ему:

– Привет!

Джеймс улыбнулся в ответ, испытывая благодарность за поддержку, а миг спустя Мэттью обернулся, чтобы посмотреть, к кому обращается Томас. Фэйрчайлд был выше Джеймса и смотрел на него сверху вниз. Солнечные лучи обрисовывали его волосы ярким контуром, отчего казалось, что Мэттью гораздо выше, чем был на самом деле.

– Джейми Эрондейл, если я ничего не путаю? – говоря, он чуть растягивал слова.

Джеймс тут же ощетинился:

– Предпочитаю «Джеймс».

– А я бы предпочел учиться в школе, посвященной искусству, красоте и культуре, а не торчать на краю света в мрачной каменной лачуге, забитой неотесанными мужланами, которые только и делают, что рвутся колошматить демонов большими длинными мечами, – отозвался Мэттью. – Но, тем не менее, мы все тут.

– А я бы предпочел учить воспитанных и вежливых студентов, – раздался за спинами мальчиков чей-то голос. – Но, тем не менее, преподаю в школе для нефилимских отпрысков.

Они обернулись и дружно вздрогнули. У мужчины, неслышно подошедшего сзади, волосы белели, как снег, хотя по внешнему виду не сказать было, что он старик, а из-под локонов выглядывали короткие рожки. Но самой примечательной его чертой была зеленая, цвета винограда, кожа.

Джеймс сразу понял, что перед ним стоит маг. Собственно, он даже догадался, кто это: бывший верховный маг Лондона, Рагнор Фелл, теперь обитавший в деревне недалеко от Аликанте. В порядке развлечения и ради отдыха от своих магических занятий он согласился в этом году преподавать в Академии.

Джеймс знал, что маги – хорошие люди, союзники Сумеречных охотников. Отец часто рассказывал ему о своем друге, Магнусе Бейне, – маг очень хорошо относился к Уиллу Эрондейлу, когда тот был совсем юным.

Но отец не упоминал, чтобы у Магнуса Бейна была зеленая кожа, а Джеймсу даже не приходило в голову спросить его об этом. Теперь же его разбирало любопытство.

– Кто из вас Кристофер Лайтвуд? – строго спросил Рагнор Фелл. Взгляд его обежал всех четверых и остановился на том, кто выглядел самым виноватым. – Ты?

– Слава Ангелу, нет, – открестился Томас и покраснел, что было заметно даже под ярким летним загаром. – Без обид, Кристофер.

– Я не обиделся, – тут же отозвался Кристофер. Он чуть сощурился, поглядев на Рагнора так, словно только что заметил этого высокого зелено-кожего человека. – Здравствуйте, сэр.

– Ты Кристофер Лайтвуд? – с непонятной угрозой в голосе переспросил Рагнор.

Кристофер рассеянно уставился на дерево за спиной мага.

– Хм-м… Думаю, да.

Рагнор не сводил пристального взгляда с развевающихся на ветру каштановых волос Кристофера. Джеймс испугался, что сейчас маг взорвется, словно зеленый вулкан.

– А вы что, не совсем уверены, мистер Лайтвуд? Или вы во младенчестве перенесли неудачное столкновение?

– Что? – удивился Кристофер.

Рагнор повысил голос:

– Столкновение головы с полом, я имею в виду.

В этот момент Мэттью Фэйрчайлд произнес:

«Сэр», – и улыбнулся.

Джеймс совсем забыл об этой улыбке, хотя она нередко вызывала потрясающий эффект на семейных собраниях. Улыбкой Мэттью покупал себе и разрешение пойти спать попозже, и еще один рождественский пудинг, и вообще все, чего ему хотелось. Взрослые не в силах были устоять перед улыбкой.

В эту улыбку Мэттью вкладывал всего себя – и она творила чудеса. От нее плавилось масло и пели птицы. От нее люди начинали вести себя словно завороженные.

– Сэр, простите Кристофера, пожалуйста! Он малость рассеянный, но это точно Кристофер. Трудно было бы спутать его с кем-нибудь еще. Я ручаюсь, что это он, и он не сможет с этим поспорить.

На Рагнора улыбка подействовала точно так же, как на остальных взрослых. Он чуть смягчился.

– Вы Мэттью Фэйрчайлд?

Улыбка Мэттью стала еще лукавей.

– При желании я мог бы это отрицать. При желании я мог бы отрицать все, что угодно. Но меня действительно зовут Мэттью. И уже много лет.

– Что? – Вид у Рагнора Фелла был такой, словно он упал в яму с душевнобольными и не может оттуда выбраться.

Джеймс откашлялся.

– Он цитирует Оскара Уайльда, сэр.

Мэттью взглянул на него. Темные глаза чуть расширились от изумления.

– Ты поклонник Оскара Уайльда?

– Он хороший писатель, – холодно заметил Джеймс. – Но не единственный. Хороших писателей много. Во всяком случае, я многих читал, – добавил он для ясности, уверенный, что Мэттью за свою жизнь прочел не столь уж много.

– Джентльмены, – вклинился Рагнор Фелл; голос его был острым, как лезвие кинжала. – Не могли бы вы на мгновение оторваться от очаровательной литературной беседы и выслушать одного из ваших преподавателей – если, конечно, вы приехали в это заведение, чтобы учиться? Я получил письмо, касающееся Кристофера Лайтвуда и одного неприятного инцидента, который весьма обеспокоил Конклав.

– О да, это был очень неприятный инцидент, – со всей искренностью кивнул Мэттью, словно уверенный, что Рагнор им сочувствует.

– И это еще мягко сказано, мистер Фэйрчайлд, – ведь вы, как я понимаю, в курсе, о чем идет речь? В письме сообщается, что вы взяли на себя полную ответственность за мистера Лайтвуда и что на тот период, пока он обучается в Академии, вы торжественно обещаете держать любые – все без исключения – взрывчатые вещества вне его досягаемости.

Джеймс перевел взгляд с мага на Мэттью, а потом на Кристофера. Лайтвуд по-прежнему с мечтательной благожелательностью рассматривал дерево. В отчаянии Эрондейл обернулся к Томасу.

– Взрывчатые вещества? – спросил он одними губами.

– Даже не спрашивай, – отозвался Томас. – Пожалуйста.

Томас Лайтвуд был старше Кристофера и Джеймса, но гораздо меньше ростом. Тетя Софи предпочла подержать его дома еще год – Томас рос очень болезненным мальчиком. Сейчас его нельзя было назвать болезненным, но высоким он так и не стал. Загар в сочетании с темно-каштановыми волосами, карими глазами и маленьким ростом придавал Томасу сходство с маленькой норовистой рыжей лошадкой. Джеймс вдруг понял, что ему хочется погладить Томаса по голове.

Но вместо него это сделал Мэттью.

– Мистер Фелл, – сказал Фэйрчайлд, – это Томас. Это Кристофер. Это Джейми.

– Джеймс, – поправил Джеймс.

– Вам совершенно не о чем беспокоиться, – с непоколебимой уверенностью в голосе продолжал Мэттью. – Точнее, стоит беспокоиться о том, что мы все оказались в заложниках у бесчувственных демоноборцев, которые и в грош не ставят все то, что в этой жизни по-настоящему важно. Но беспокоиться о взрывах нет ни малейшей причины, потому что никаких взрывов я больше не допущу.

– Это все, что я хотел от вас услышать, – заметил Рагнор Фелл. – И вы могли бы обойтись гораздо меньшим количеством слов.

Он развернулся и ушел, даже спиной излучая крайнее раздражение.

– Он был зеленый! – прошептал Томас.

– Определенно, – сухо подтвердил Мэттью.

– Определенно? – бодро переспросил Кристофер. – А я и не заметил.

Томас печально глянул на кузена.

Фэйрчайлд с потрясающим равнодушием его проигнорировал.

– А мне понравился уникальный цвет нашего преподавателя. Он напомнил мне о зеленых гвоздиках, которые в подражание Оскару Уайльду носят его последователи. По-моему, один из актеров в его… м-м… в одной из его пьес носил на сцене зеленую гвоздику.

– Это было в «Веере леди Уиндермир», – подсказал Джеймс.

Мэттью явно рисовался, старался показаться особенным, не таким, как все. Но у Джеймса просто не было на это времени.

Фэйрчайлд вернул на лицо улыбку. Джеймс без удивления заметил, что на него она не действует.

– Да, – ответил Мэттью. – Конечно. Джейми, как поклонник Оскара Уайльда…

– Эй, – донеслось откуда-то слева от Джеймса. – Вы, новички, уже битых пять минут тут толкуете, и единственная тема для разговора, которая пришла вам в голову, – простец, брошенный в тюрьму за непристойное поведение?

– Так ты тоже знаешь Оскара Уайльда, Аластор? – спросил Мэттью.

Джеймс посмотрел на высокого парня, выше их всех и явно старше. Волосы у него были светлые, а брови – темные, четко очерченные, словно два густых мазка черной краски.

Стало быть, это и есть Аластор Карстерс, брат лучшей подруги Люси, с которым отец предлагал Джеймсу подружиться. Почему-то Джеймс представлял себе кого-то более приветливого, похожего на Корделию.

Хотя, может, Аластор был бы настроен более дружелюбно, не застань он Джеймса в компании заносчивого Мэттью.

– Я знаю многих преступников из числа простецов, – холодным тоном заявил Аластор Карстерс. – Я читаю газеты простецов, ищу в их новостях признаки демонической активности. Но читать еще и пьесы мне как-то в голову не пришло, знаешь ли.

Двое его спутников согласно кивнули в знак солидарности.

Мэттью глянул на их лица и расхохотался.

– Ну конечно. Что проку в драматургии для таких скучных людишек, напрочь лишенных воображения? Да и в живописи или в танце… в чем угодно из того, что делает жизнь интересной! Все-таки какое несказанное счастье – угодить в эту промозглую школу, где мне будут капать на мозги, пока они не усохнут до размеров ваших!

Он похлопал Аластора Карстерса по руке. Джеймс поразился, что тот не заехал тут же Фэйрчайлду в челюсть.

Томас пялился на Аластора с точно такой же паникой во взгляде.

– Валите отсюда, – попросил Мэттью. – Ну же. Мы с Джейми просто болтали.

Аластор рассмеялся. Смех его звучал обиднее, чем самое злое и резкое слово.

– Эх ты, малолетка. Я всего-то хотел объяснить тебе, как мы живем тут, в Академии. Если ты настолько туп, что не слушаешь добрых советов, я в этом не виноват. Ну да у тебя хоть язык имеется, в отличие от вот этого.

Карстерс повернулся и сверкнул глазами на Джеймса. Такой поворот событий настолько встревожил и удивил мальчика – он же еще вообще ничего не сделал! – что он просто уставился на Карстерса с открытым ртом.

– Да-да, ты, парень со странными глазами, – подтвердил Аластор. – На что таращимся?

– Я… – он не мог выдавить ни слова. – Я…

Глаза у него действительно странные, это Джеймс знал. На самом деле очки ему не требовались – разве только для чтения, – но он все равно носил их постоянно, чтобы прятать за ними глаза. Джеймс почувствовал, что краснеет. Голос Аластора стал таким же резким, как и смех.

– Как тебя зовут?

– Э-э-эрондейл, – пробормотал Джеймс.

– Ангелом клянусь, у него и вправду глаза ужасные, – заметил какой-то мальчик, стоявший справа от Карстерса.

Аластор снова рассмеялся, на этот раз гораздо веселее.

– Желтые. Точь-в-точь как у козла.

– Я не…

– Да ты не напрягайся, козлик, – отмахнулся Аластор. – Не говори ничего, не надо. Просто подумай о том, не пора ли тебе с дружками перестать сходить с ума по простецам и снизойти до таких мелочей, как борьба с демонами, например, ну или там соблюдение Закона, – раз уж вы все равно здесь? Как ты считаешь?

Он развернулся и пошел дальше по двору, сопровождаемый смехом своих спутников. Джеймс слышал, как по толпе студентов, словно рябь от брошенного в воду камня, разлетается это ужасное слово. И хохот.

Козлик. Козлик. Козлик.

Мэттью тоже рассмеялся.

– Ну и что…

– Спасибо огромное, что втянул меня в это, – выплюнул Джеймс.

Развернувшись на пятках, он поспешил убраться подальше от этих «друзей», которых так надеялся найти в Академии. Новое его прозвище летело за ним по пятам.

Джеймс сделал кое-что, чего обещал себе больше никогда не делать. Волоча за собой тяжелую сумку, он прошел по двору, через вестибюль и дальше по лестницам, пока не отыскал местечко, казавшееся довольно уединенным. Там он уселся и открыл книгу. Он сказал себе, что прочитает всего несколько страниц, а потом пойдет обратно, вниз. Граф Монте-Кристо как раз спускался на своих врагов на воздушном шаре.

Он очнулся несколько часов спустя, внезапно заметив, что небо уже стало темно-серым, а звуки из школьного двора практически не слышны. Мама с Люси по-прежнему были в Лондоне, далеко-далеко отсюда, а отец, наверное, уже уехал домой.

Академия Сумеречных охотников, полная незнакомцев, стала для него настоящей западней. Он даже не знал, где сегодня будет спать.