Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник) Клэр Кассандра

Кассандра Клэр, Робин Вассерман

Зло, которое мы любим

Есть куча способов, думал Саймон Льюис, уничтожить письмо. Можно искрошить его в конфетти. Можно сжечь. Можно скормить собаке – или демону-гидре. Можно с помощью какого-нибудь дружественного мага провесить портал на Гавайи и выкинуть письмо в жерло вулкана.

Учитывая все эти возможности, продолжал размышлять Саймон, пожалуй, не так уж и плохо, что Изабель Лайтвуд вернула его письмо в целости и сохранности. Может быть, это даже хороший знак.

Во всяком случае, не ужас-ужас.

И это Саймон усердно твердил себе последние несколько месяцев.

Но все равно не мог отделаться от мысли, что все-таки это было любовное письмо – ну, по крайней мере, в нем попадались фразы вроде «Ты потрясающая» и «Я знаю, что я – тот парень, которого ты любила». А когда любовное послание возвращается нераспечатанным, с небрежной надписью красной помадой «ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ», то слова «не ужас-ужас» по этому поводу кажутся уж слишком оптимистичными.

Впрочем, надо признать, что она назвала его просто «отправителем». И то хлеб. Саймон не сомневался, что при желании Изабель могла бы придумать для него не такое дружелюбное обращение. Воспоминания он, конечно, потерял, но наблюдательные-то способности никуда не делись – и от Саймона не укрылось, что Изабель Лайтвуд не из тех девушек, которым нравится слышать «нет». А Саймон, вопреки всем законам природы и здравому смыслу, умудрился сказать ей «нет» уже дважды.

Именно это он и пытался объяснить в том письме. Объяснить – и извиниться за то, что оттолкнул ее. Он признался, как сильно хочет побороться за то, чтобы вновь стать прежним Саймоном. Ее Саймоном. Или, по крайней мере, тем Саймоном, который был бы ее достоин.

«Иззи, я не знаю, будешь ли ты после всего этого меня ждать, и если да, то почему. Но если ты будешь меня ждать, то я обещаю оправдать твое ожидание, – написал он тогда. – Или хотя бы попытаюсь это сделать. Честное слово, попытаюсь».

Через месяц письмо вернулось к Саймону непрочитанным.

Услышав, как заскрипела дверь спальни, он торопливо и осторожно, стараясь не вляпаться в паутину или плесень, покрывавшие тут все вокруг, сколько бы с ними ни боролись, запихнул письмо обратно в ящик стола. Но, похоже, сделал это недостаточно быстро.

– О нет! Опять это письмо? – простонал Джордж Лавлейс, сосед Саймона по комнате в Академии Сумеречных охотников. Он бросился на кровать и театральным жестом приложил руку ко лбу. – О, Изабель, любимая моя! Если я буду разглядывать твое послание достаточно долго, то, быть может, смогу хотя бы мысленно прижать тебя к своим рыдающим персям.

– У меня нет никаких персей, – со всем достоинством, на какое он только был способен, отозвался Саймон. – А даже если бы и были, не думаю, что они могли бы рыдать.

– Ну, тогда вздыматься. Или что там еще делают перси.

– Я как-то не имел возможности в этом убедиться, – признался Саймон. По крайней мере, ничего подобного он не припоминал. В памяти всплыли только обжимания с Софи Хиллер в девятом классе, но тогда он даже до застежки лифчика не успел добраться – мать Софи их застукала. А после того, по-видимому, была только Изабель. Но сегодня он изо всех сил старался о ней не думать. Не думать о застежке лифчика Изабель… о собственных руках на ее теле… о вкусе ее…

Саймон помотал головой, отчаянным усилием воли прогоняя непрошеные мысли.

– Можем мы перестать говорить о груди? В смысле, перестать навсегда?

– Ты уж прости, что отвлек тебя от великой хандры-об-Иззи. Я понимаю, как это для тебя важно…

– Я не хандрю, – соврал Саймон.

– В самом деле? Отлично! – победоносно осклабился Джордж, и Саймон вдруг понял, что попался в какую-то хитроумно расставленную ловушку. – Тогда пойдем на тренировочную площадку – надо опробовать новые кинжалы. У нас спарринг намечается, простецы против элиты. Проигравшие неделю будут съедать дополнительную порцию супа.

– О да, Сумеречные охотники всегда умели зажигать.

Ни тени сарказма не было слышно в его голосе. Сокурсники Саймона и впрямь умели веселиться, хотя развлечения их редко обходились без холодного оружия. Сейчас, когда экзамены были позади, а до выпускного и каникул оставалась какая-то неделя, Академия Сумеречных охотников скорее смахивала на летний лагерь, чем на респектабельную школу. Саймону не верилось, что он провел здесь целый учебный год; не верилось, что он выжил здесь целый год. Выжил – и теперь знал латынь, мог писать рунами и с грехом пополам понимал хтонический язык. Выжил – хотя сражался с крошечными демонами в лесу, выдержал целую ночь полнолуния рядом с новорожденным оборотнем, ездил верхом на лошади (и чуть не угодил под копыта) и съел столько супа, сколько, наверное, и сам не весил. И за это время его никто не исключил и не выпил из него ни капли крови. Он даже накачал мышцы, так что перелез из своей женской тренировочной формы в мужскую, пусть даже и самую маленькую из всех имевшихся в Академии. И несмотря ни на что, это место за год стало для него почти домом. Слизистым, заплесневевшим, мрачным, без единого работающего туалета – но тем не менее домом. Они даже успели дать клички крысам, жившим за стенами их комнаты, и каждую ночь оставляли Джону Картрайту-младшему, Третьему и Четвертому кусочки зачерствелого хлеба – в надежде, что крысы все-таки предпочтут сухари их с Джорджем ногам.

Оставалась всего неделя – неделя для празднований и вечеринок, ночных кутежей и дружеского спарринга на кинжалах. Но у Саймона не возникало никакого желания развлекаться. Может, все дело было в маячившей впереди тени летних каникул – и в необходимости возвращаться домой, туда, где он больше не чувствовал себя дома.

А может, как всегда, в Изабель.

– Впрочем, что это я? Тебе тут наверняка веселее – сидеть одному и хлюпать носом, – заметил Джордж, натягивая на себя форму.

Саймон вздохнул.

– Тебе не понять.

Джордж Лавлейс, парень с лицом кинозвезды, шотландским акцентом, великолепным загаром и такими мускулами, при виде которых девушки (даже из Сумеречных охотников, которые до встречи с Саймоном вообще не представляли себе, что на свете бывают мужчины без кубиков пресса на животе) хихикали и впадали в экстаз, действительно не мог его понять. Проблемы с девушкой, унижение, оскорбление, отказ – все это было за гранью его разумения.

– Послушай, я просто хочу разобраться, – акцент у Лавлейса был настолько мягким, что даже Саймон не мог не признать его обворожительным. – Ты вообще хоть что-нибудь помнишь из тех времен, когда встречался с ней? Ты же не помнишь, как любил ее, не помнишь, на что это было похоже, когда вы двое…

– Да, не помню, – отрезал Саймон.

– И даже если бы вы двое…

– И снова ты прав, – пробормотал он.

По правде говоря, вопрос беспокоил Саймона сильнее всего – как ни противно ему было признавать это. Ему уже стукнуло семнадцать, а он понятия не имеет, девственник он еще или все-таки нет?

– Итак, в припадке идиотизма ты заявляешь этому ослепительному созданию, что совершенно о ней забыл, и публично ее отвергаешь. Потом все-таки признаешься ей в любви в слащавом романтическом письме. Потом удивляешься, что она его не прочитала. А следующие два месяца разводишь нюни, сокрушаясь о том, что ничего у тебя с ней не выходит. Это все тоже верно?

Саймон уронил голову на руки.

– Слушай, когда ты все вот так раскладываешь по полочкам, это вообще теряет всякий смысл.

– Ну, я видел Изабель Лайтвуд собственными глазами. Она – одно из того немногого, что в этом мире имеет хоть какой-то смысл, – усмехнулся Джордж. – Я всего лишь хотел разобраться.

И он выскочил за дверь, так и не дав Саймону объяснить, что дело вовсе не в том, как Изабель выглядит. Хотя, если уж на то пошло, для него она – самая прекрасная девушка на земле. Не из-за водопада ее шелковистых черных волос, и не из-за бездонных карих глаз, и не из-за смертоносного текучего изящества, с которым она управлялась со своим кнутом из электрума. Саймон не смог бы объяснить, из-за чего так к ней относится, особенно теперь, когда почти ничего не может вспомнить ни о ней самой, ни о времени, когда они были вместе. Ведь ему до сих пор трудно поверить, что они действительно когда-то были вместе.

Но самая глубокая часть его души, та часть, что не нуждается ни в разумных доводах, ни в воспоминаниях, отчаянно тянулась к Изабель. Может быть, даже принадлежала Изабель. И совершенно неважно, помнит ли он, почему это так, или нет.

Клэри он, кстати, тоже тогда написал. Рассказал, как сильно он хочет вспомнить то время, когда они дружили, – фактически попросил у нее помощи. И Клэри, в отличие от Изабель, прислала ответное письмо, в котором поведала об их первой встрече. За первым письмом последовали другие, каждое из которых добавляло что-то еще, какой-нибудь новый эпизод к эпопее длиною в жизнь – к истории под названием «Великолепные приключения Клэри и Саймона». И чем больше Саймон читал, тем больше вспоминал и порой даже рассказывал Клэри в ответ о том, что ему удалось припомнить.

Как бы то ни было, их переписка рождала в душе Саймона чувство безопасности: Клэри совершенно точно ничего от него не ждала, а значит, не было ни малейшей возможности обмануть ее ожидания и увидеть боль в ее глазах, когда она вдруг снова осознала бы, что ее Саймона здесь нет. Постепенно, письмо за письмом, воспоминания Саймона о Клэри начинали соединяться вместе, в одно полотно.

Но с Изабель все было иначе. Казалось, его память о ней навечно похоронена в черной дыре – смертельно опасной и жутко прожорливой, хватающей без разбора все, что только рискнет к ней приблизиться.

Саймон и в Академию-то отправился отчасти потому, что хотел убежать от своего двойного прошлого, от мучительного контраста между той жизнью, которую он помнил, и той, которой на самом деле жил. Это напомнило ему дурацкую старую шутку – когда-то отец ее обожал. «Доктор, доктор, когда я двигаю рукой вот так, она болит», – начинал Саймон, а отец подхватывал с чудовищным немецким акцентом, который, по всей видимости, должен был обозначать голос врача: «Ну, тогда вы не двигайте ею вот так».

Если не думать о прошлом, оно не причиняет боли. Но проблема в том, что не думать о нем Саймон больше не мог.

Слишком сладкой была эта боль.

Может, занятия в этом учебном году и закончились, но преподаватели Академии по-прежнему изобретали для своих учеников новые пытки.

– Ну, и что они придумали на этот раз? – поинтересовалась Жюли Боваль.

Они рассаживались на неудобных деревянных скамьях в главном зале Академии. Утром понедельника всех студентов – и Сумеречных охотников, и простецов – вызвали сюда на общее собрание.

– А вдруг они наконец решили вышвырнуть отсюда весь отстой? – зевнул Джон Картрайт. – Лучше поздно, чем никогда.

Саймон слишком устал и слишком давно не пил кофе, чтобы придумать остроумный ответ. Так что он просто вяло отозвался:

– А не пойти бы тебе, Картрайт?

Джордж фыркнул.

За месяцы, проведенные вместе – месяцы бесконечных лекций, тренировок и учебных сражений с демонами, – их курс определенно сплотился. Особенно сдружились несколько учеников – ровесников Саймона: Джордж – разумеется, куда же без него; Беатрис Мендоса, оказавшаяся неожиданно вежливой и приветливой для девушки из семьи Сумеречных охотников; и даже Жюли – которая, кажется, на самом деле вовсе не была такой высокомерной, какой притворялась. Но вот Джон Картрайт… В первую их встречу Саймон решил, что если бы внешне люди всегда соответствовали своей сущности, то Джон Картрайт походил бы на лошадиную задницу. К сожалению, нет справедливости в этом мире – а потому Джон Картрайт смахивал на барбишного Кена, вдруг научившегося ходить и разговаривать. Безусловно, порой первое впечатление обманчиво; но порой оно раскрывает душу человека во всей ее красе. И со временем Саймон только укрепился в своем убеждении: душа Джона – настоящая лошадиная задница.

Картрайт снисходительно похлопал его по плечу.

– Этим летом я буду скучать по твоим остроумным ответам, Льюис.

– А я этим летом буду изо всех сил надеяться, чтобы тебя сожрал демон-паук, Картрайт.

Джордж дружески обнял обоих за плечи, скривил дикую рожицу и принялся напевать: «Can You Feel the Love Tonight?» Похоже, он слишком глубоко проникся атмосферой праздника, царящей в Академии.

В передней части зала громко откашлялась ректор Пенхоллоу. Смотрела она при этом прямо на них троих.

– Не будете ли вы так любезны соблюдать тишину?

Все продолжали переговариваться как ни в чем не бывало. Пенхоллоу снова кашлянула и нервным голосом призвала всех к порядку – опять безуспешно. Вероятно, так бы оно и продолжалось все утро, если бы со своего стула не поднялся Делани Скарсбери, тренер по физподготовке.

– Либо все немедленно заткнутся, либо каждого из вас ждет сотня отжиманий, – рявкнул он.

В зале тут же воцарилась мертвая тишина.

– Смею предположить, что всех вас волнует вопрос, чем же вы будете заниматься сейчас, когда экзамены остались позади? – к концу фразы голос ректора поднялся до угрожающих высот – Пенхоллоу обладала редким даром любое свое предложение превращать в вопрос. – Полагаю, гость, посетивший нас на этой неделе, всем вам хорошо известен?

На импровизированную сцену поднялся высокий, сурового вида мужчина, облаченный в серую мантию. По рядам пронесся дружный вздох.

Саймон тоже вздохнул, но отнюдь не из-за того, что в стенах Академии появился Инквизитор. Все дело в том, что следом за гостем на сцену вышла девушка. И она сверлила спину Инквизитора таким яростным взглядом, словно надеялась поджечь его мантию силой мысли. Водопад шелковистых черных волос; бездонные карие глаза. Дочь Инквизитора. Известная – среди друзей, в кругу семьи и некоторым бывшим бойфрендам – как Изабель Лайтвуд.

Джордж пихнул приятеля локтем.

– Ты видишь то же, что вижу я? – свистящим шепотом вопросил он. – Дать тебе носовой платочек?

Саймон не смог сдержать нахлынувших воспоминаний – воспоминаний о том, как Иззи в последний раз заявилась в Академию и пригрозила девушкам, чтобы те держались от него подальше. Тогда он пришел в ужас… но сейчас – дело другое. Сейчас он был несказанно счастлив ее видеть.

Однако на этот раз Изабель, очевидно, не собиралась выступать перед студентами. Она просто стояла за спиной отца, скрестив на груди руки, и мерила зал сердитым взглядом.

– Она еще красивее, когда злится, – прошептал Джон.

Саймон совершил истинный подвиг самообладания: он не стал втыкать в глаз Картрайту ручку.

– Первый ваш год обучения в Академии практически завершен, – обратился Роберт Лайтвуд к собравшимся в зале ученикам. Почему-то его слова прозвучали не как поздравление, а как скрытая угроза. – Дочь рассказывала мне, что один великий герой из простецов когда-то сказал: «С большой силой приходит большая ответственность».

У Саймона отвисла челюсть. Изабель Лайтвуд трудно было заподозрить в чтении комиксов – она бесконечно далека от обычных человеческих увлечений. Так что узнать цитату из «Человека-паука», пусть даже и неточную, она могла только от него самого. От Саймона.

Должно быть, это что-то означает? Что все… что все в порядке?

Он попытался перехватить ее взгляд.

Бесполезно.

– В этом году вы много узнали о силе, – продолжал Роберт Лайтвуд. – Пришла пора поговорить об ответственности. На этой неделе мы будем обсуждать важные вопросы: что произойдет, если силу некому контролировать? Что произойдет, если наделить силой недостойного человека? Или если он сам завладеет этой силой? Чтобы найти ответы на эти вопросы, я хочу рассказать вам о Круге.

В зале повисло гнетущее молчание. Руководство Академии, как и большинство Сумеречных охотников, старательно избегало этой темы, темы Круга – группы отступников-нефилимов, которую во время Восстания возглавил Валентин Моргенштерн. Его имя ученикам было известно – оно было известно всем, – но они быстро усвоили, что вопросы о нем задавать не стоит. За прошедший год Саймон уже успел убедиться, что Сумеречные охотники предпочитают верить в непогрешимость своих законов и абсолютную правильность своего выбора. И им не очень-то нравится вспоминать о том времени, когда их всех чуть не уничтожила группа таких же, как они сами, Сумеречных охотников.

Что ж, по крайней мере, теперь понятно, почему эту лекцию ведет ректор Академии, а не преподаватель истории, Катарина Лосс. Обычных Сумеречных охотников Катарина еще кое-как выносила – хотя и с трудом. Но бывшие члены Круга – дело иное.

Роберт откашлялся.

– Я хочу, чтобы каждый из вас спросил себя: как бы вы поступили, если бы учились в Академии тогда, в те дни. Присоединились ли бы к Кругу? Встали ли бы на сторону Валентина во время Восстания? Поднимите руку, если считаете, что, возможно, поступили бы именно так.

Саймон ничуть не удивился, не увидев в зале ни одной поднятой руки. В такую игру он уже играл, когда ходил в обычную школу. Почти такой же вопрос им задавали, когда класс проходил Вторую Мировую войну. Ни у кого из учеников тогда и в мыслях не было, что в те времена он мог бы стать нацистом.

Но, к сожалению, статистика свидетельствовала, что большинство ошибалось. И это Саймон тоже знал.

– А теперь пусть поднимут руку те, кто считает себя образцовыми Сумеречными охотниками и готов на все ради Конклава, – продолжал Роберт.

Как и следовало ожидать, взметнулся лес рук. Выше всех маячила ладонь Джона Картрайта.

Лайтвуд грустно улыбнулся.

– Первыми к Валентину присоединились как раз самые преданные Закону Сумеречные охотники. Самые верные. Те из нас, кто ревностнее всего верил в святое дело Сумеречных охотников, оказались самой легкой добычей.

По залу пронесся шорох.

– Да, – подтвердил Роберт. – Я сказал «из нас», потому что я сам некогда был последователем Валентина. Я входил в Круг.

Шорох превратился в настоящую бурю. Кое-кто из студентов, казалось, совершенно не удивился, но у большинства был такой вид, словно в голове у них только что взорвалась атомная бомба. Клэри рассказывала Саймону, что Роберт Лайтвуд некогда был членом Круга, но очень многим Сумеречным охотникам трудно было связать этот факт с его теперешним высоким рангом Инквизитора.

– Сам Инквизитор? – выдохнула Жюли, расширив от изумления глаза. – Но как же…

Беатрис, сидевшая рядом, была так ошарашена, что не смогла издать в ответ ни звука.

– Отец всегда говорил, что с этим Робертом Лайтвудом что-то не так, – пробормотал Джон.

– Всю неделю я буду рассказывать вам о том, к чему приводит злоупотребление силой; о великом зле и о том, сколь многие формы может оно принимать. Моя талантливая дочь, Изабель Лайтвуд, будет мне помогать, – он повел рукой в сторону девушки, и та коротко глянула на учеников. Во взгляде ее светились ярость и гнев. – Главной темой моих лекций будет, конечно, Круг, его история. То, с чего он начался и почему возник. Если вы окажетесь хорошими слушателями, то, возможно, извлечете из этой истории урок для себя.

Саймон его не слушал. Саймон не сводил глаз с Изабель, отчаянно желая, чтобы девушка на него посмотрела. Но она прилежно изучала собственные сапоги.

А тем временем Роберт Лайтвуд, Инквизитор Конклава и верховный судья в мире Сумеречных охотников, начал рассказывать историю Валентина Моргенштерна и тех, кто когда-то его любил.

1984 год

Роберт Лайтвуд с наслаждением растянулся на каменных плитах, которыми был вымощен двор. Он пытался не думать о том, как еще год назад весело проводил такую же неделю – неделю между последними экзаменами и официальным началом летних каникул. По традиции, в это время на волю вырывалась вся необузданная энергия молодости, до тех пор скованная жесткими правилами Академии, а преподаватели смотрели на буйства учеников сквозь пальцы. Всего год назад они с Майклом Вейландом выбрались из своей комнаты и сбежали на озеро Лин, хотя это было строжайше запрещено. Устроили себе полуночное купание нагишом. И хотя губы они плотно сжимали, чтобы ни капли воды не попало в рот, от галлюцинаций это их не спасло. Они плыли на спине, глядели в ночное небо, которое от паров ядовитой воды казалось им каким-то ненастоящим, словно электрическим, и представляли, как, оставляя на темных облаках неоновый след, падают в озеро звезды. Обоим казалось, что они попали в другой, совершенно неизвестный и незнакомый мир.

Всего год назад Роберт еще мог дурачиться как мальчишка и тратить время на ребяческие затеи. Тогда он еще не понимал, что у него, точно так же как у всех Сумеречных охотников, есть обязанности. И возраст тут был совершенно ни при чем.

Просто тогда он еще не был знаком с Валентином.

Члены Круга практически оккупировали этот тихий сумрачный уголок школьного двора. Здесь им не грозили любопытные взгляды других учеников. Здесь они сами были избавлены от необходимости видеть одноклассников и лицезреть их бессмысленное и совершенно бесцельное веселье.

Роберт напомнил себе, что он все-таки счастливчик: он принят в кружок Валентина, посвящен в его революционные идеи. Год назад, когда Моргенштерн неожиданно и необъяснимо подружился с Робертом, юноша чувствовал к нему лишь безграничную благодарность и с жадностью ловил каждое его слово.

Валентин говорил, что Конклав погряз в пороке и лени. Что члены Конклава забыли о своей благородной миссии: их теперь заботит лишь сохранение статус-кво и фанатичная борьба с инакомыслием.

Валентин говорил, что Сумеречным охотникам пора перестать таиться от простецов, которых они призваны защищать даже ценой собственной жизни. Что пора им открыться человеческому миру и ходить среди людей с высоко поднятой головой.

Валентин говорил, что Договор бесполезен. Что Чаша Смерти создавалась для того, чтобы ею пользовались, а не молчаливо поклонялись ей. Что будущее – за новыми поколениями, за молодежью, а они сидят тут и бесполезно тратят время в стенах Академии.

От слов Валентина у Роберта голова шла кругом, а сердце радостно пело. Он чувствовал себя борцом за справедливость и частью чего-то… чего-то совершенно уникального и неповторимого. Словно он и остальные члены Круга были избраны – не Валентином, но самой судьбой, – чтобы изменить этот мир.

Но все же иногда, хоть и очень редко, Валентин внушал Роберту тревогу.

Моргенштерн хотел, чтобы члены Круга подчинялись ему без малейших колебаний. Он хотел, чтобы в него и в его дело верили безо всяких сомнений, хотел безраздельно властвовать над душами своих последователей. И Роберт отчаянно желал дать Валентину такую беззаветную преданность. Лайтвуд не хотел сомневаться ни в здравости ума, ни в истинных мотивах Моргенштерна; не хотел беспокоиться, что слишком слабо верит в то, что провозглашает Валентин. Или, наоборот, верит слишком сильно. И сегодня, купаясь в солнечных лучах и думая о том, что впереди – целое бесконечное лето, он не хотел беспокоиться вообще ни о чем. Слова Валентина накатывали на него мерными волнами, и он позволил себе отвлечься – всего на мгновение. Лучше уж подумать о чем-то своем, чем очередной раз усомниться. В конце концов, друзья сами могут все послушать, а потом пересказать ему. Разве не для этого они и нужны?

Сегодня их здесь собралось восемь – самых преданных, самых верных членов Круга. Пока Валентин вещал о чрезмерной доброте Конклава к нежити, все хранили почтительное молчание: Джослин Фэйрчайлд, Мариза Трублад, Люциан и Аматис Греймарки, Ходж Старквезер и, естественно, Майкл, Роберт и Стивен. Хотя Стивен Эрондейл совсем недавно к ним присоединился – приехал в Академию из лондонского Института в самом начале года, – он уже стал самым преданным последователем Круга – и Валентина.

Когда Стивен только появился в Академии, его можно было принять за простеца: в проклепанной кожаной куртке, узких вареных джинсах и со светлыми волосами, превращенными с помощью геля в экстравагантные шипы, он смахивал на какую-нибудь рок-звезду из простецов – одного из тех, чьими постерами были увешаны стены его спальни. Но уже месяц спустя Стивен не только принял аскетичную эстетику Валентина и стал одеваться исключительно в черное, но и перенял его манеры, так что теперь они различались только прической да еще цветом глаз – Стивен был голубоглазым.

Начал он с того, что во всеуслышание отрекся от всего, что связывало его с простецами, и возложил на жертвенный костер постер обожаемых им Sex Pistols.

«Эрондейлы ничего не делают наполовину», – отвечал Стивен всякий раз, когда Роберт начинал его подкалывать по этому поводу. Но Лайтвуд чувствовал, что за беззаботным тоном приятеля кроется что-то еще. Что-то гораздо более мрачное. Что-то ненасытное.

Валентин, как заметил Роберт, никогда не ошибался в выборе последователей. Он неизменно делал ставку на учеников с внутренней пустотой в душе, которым в жизни не хватало тепла, – и Моргенштерн, похоже, умел это чувствовать. В отличие от остальных членов Круга, Стивен, казалось, совершенно не подходил Валентину: привлекательный, ловкий, изящный, невероятно одаренный и прекрасно обученный Сумеречный охотник из благороднейшего рода, в Академии он пользовался уважением и учеников, и преподавателей. Так что же тогда, недоумевал Роберт, что же тогда… что такого видел в нем Валентин и не видели остальные?

Мысли его уже забрались в такие дебри, что когда Мариза резко выдохнула и взволнованным приглушенным голосом спросила: «А это не опасно?» – Роберт даже не сразу понял, о чем девушка говорит, и лишь успокаивающе сжал ее ладонь. Голова Маризы лежала у него на коленях, шелковистые черные волосы разметались по его джинсам. На правах ее парня Роберт ласково отвел от лица Маризы пару упавших прядок.

Уже прошел почти год, но ему все еще было трудно поверить, что эта девушка – сильная, изящная, смелая девушка, с острым, как бритва, умом, – выбрала в спутники именно его. Мариза королевской походкой скользила по коридорам и залам Академии, благосклонно принимая знаки обожания и едва снисходя до тех, кто откровенно к ней подлизывался. Она не считалась самой красивой девушкой на курсе, да и назвать ее самой милой или самой очаровательной ни у кого бы не повернулся язык. Но на поле битвы никто не рвался в бой с врагом сильнее, чем она, и никто так ловко, как она, не обращался с кнутом. Мариза была не просто девушкой – она была воплощенной силой. Подруги ее боготворили; парни все как один хотели обладать ею; но повезло только Роберту.

И когда это произошло, все вокруг изменилось раз и навсегда.

Порой Роберт чувствовал себя так, словно вся его жизнь – ложь, притворство, бесконечное театральное действо. Рано или поздно однокашники смогут разглядеть его сущность и увидят то, что скрывается за накачанными мускулами и громкими словами. Увидят трусость. Слабость. Никчемность. Но когда Мариза была рядом, ему казалось, что он одет в непробиваемую броню. Такой человек, как она, никогда не выбрал бы себе в спутники никчемного парня. Это знали все. Так что порой Роберт и сам начинал в это верить.

Когда они с Маризой оказывались на публике, Роберт ощущал силу и абсолютную защищенность. А когда они оставались одни, когда она прикасалась губами к его затылку, а потом проводила языком вниз по позвоночнику, Роберт просто терял голову. Он обожал изгиб ее бедер и тихий шепот волос; любил огонь, вспыхивавший в глазах девушки, когда она вступала в бой; любил ее вкус. Почему же тогда всякий раз, когда Мариза произносила: «Я тебя люблю», – он, эхом откликаясь на ее признание, чувствовал себя лжецом? Почему же иногда – и даже чаще, чем «иногда» – он ловил себя на мыслях о других девушках? О том, каковы на вкус они?

Как он мог любить те чувства, которые Мариза в нем пробуждала… и по-прежнему сомневаться, что чувствует именно любовь?

Роберт исподтишка наблюдал за другими парами. Он хотел узнать, чувствуют ли они то же самое, по-настоящему ли любят друг друга или просто притворяются, скрывают, как и он сам, за проявлениями любви свое смущение и сомнения. Но никакой фальши не ощущалось ни в том, как Аматис удобно лежала головой на плече Стивена, ни в том, как Джослин переплела свои пальцы с пальцами Валентина, ни даже в том, как Мариза лениво поигрывала нитками, вылезшими из разлохматившихся швов его джинсов… так, словно одежда Роберта, его тело, он сам – полная ее собственность. Никто не смущался, все казались спокойными и уверенными. Роберт же сейчас был уверен только в одном – в том, что хорошо умеет притворяться.

– Мы должны радоваться опасности, если она дает нам возможность избавиться от грязной презренной нежити, – с негодованием отозвался Валентин. – Даже если эта стая не приведет нас к чудовищу, которое… – он тяжело сглотнул.

Роберт точно знал, какая мысль вертелась у Моргенштерна на языке, но так и осталась невысказанной. Последние дни, кажется, Валентин только об этом и думал. От него исходила такая ярость, словно в мозгу юноши уже отпечаталось огненными буквами: «Чудовище, которое убило моего отца».

– Даже если этого не случится, мы все равно окажем Конклаву огромную услугу.

Рагнор Фелл, зеленокожий маг, преподающий в Академии уже почти столетие, замер на полпути посреди двора и уставился прямо на них – будто услышал, о чем они разговаривают. Роберт был абсолютно уверен, что это невозможно. Но рожки мага, направленные прямо на Валентина, как антенны, все-таки его нервировали.

Майкл кашлянул.

– Может, не стоит болтать о… м-м… нежити так громко…

– Буду только рад, если этот старый козел нас услышит, – фыркнул Валентин. – Стыд и позор, что ему разрешили здесь работать. Единственное место в Академии, где нежить имеет право находиться, – это анатомический стол.

Майкл с Робертом переглянулись. Как всегда, Лайтвуд точно знал, о чем думает его парабатай. Он и сам думал точно так же.

Когда они впервые встретились с Валентином, то увидели перед собой юношу с точеной фигурой, ослепительно-белыми волосами и сверкающими темными глазами. Черты его лица были одновременно мягкими и резкими, словно у ледяной скульптуры, но за пугающей оболочкой прятался на удивление добрый парень, которого могла вывести из себя только несправедливость. Да, Валентин всегда был чересчур напористым, но эта напористость помогала ему добиваться того, что сам он считал правильным и хорошим. Когда Моргенштерн заявил, что Конклав несправедлив по отношению к Сумеречным охотникам и это необходимо исправить, Роберт ему поверил – и верил до сих пор. Майкл может сколько угодно вступаться за нежить – Лайтвуд все равно терпеть не мог обитателей Нижнего мира, почти так же сильно, как и Валентин. И не мог представить, почему Конклав все еще позволяет магам вмешиваться в дела Сумеречных охотников.

Но осознанная целеустремленность – это одно, а иррациональный гнев – совсем другое. Одно время Роберт надеялся, что ярость Валентина, подпитываемая горечью утраты, в конце концов уляжется. Но вместо этого душа Моргенштерна превратилась в пылающий ад.

– То есть ты не скажешь нам, как ты все это узнал, – уточнил Люциан, единственный из них, кроме Джослин, кто мог безнаказанно задавать Валентину вопросы, – но хочешь, чтобы мы ускользнули из Академии и сами выследили этих оборотней? Если ты уверен, что Конклав оценит такую заботу, то почему бы не переложить эту проблему на него?

– Конклав уже ни на что не годится, – прошипел Валентин. – Кому, как не тебе, об этом знать, Люциан! Но если никому из вас не хочется рисковать, если вы желаете остаться тут и поразвлечься на вечеринке… – Рот его искривился, словно эти слова вызывали у него невыносимое отвращение. – Что ж, тогда я все сделаю сам.

Ходж поправил очки на носу и вскочил на ноги.

– Я с тобой, Валентин, – громче, чем требовалось, заявил он. В этом весь Ходж: всегда чуть более громкий или чуть более тихий, чем нужно; всегда попадает впросак. У него определенно были причины больше любить книги, чем людей. – Я всегда на твоей стороне.

– Сядь, – выплюнул Моргенштерн. – Ты мне не нужен.

– Но…

– Что толку от твоей преданности, если к ней прилагаются длинный язык и кривые руки?

Ходж побледнел и сел обратно на землю. Глаза его яростно сверкнули за толстыми стеклами очков.

Джослин положила руку на плечо Валентина и чуть сжала пальцы – еле заметно, всего на мгновение, – но этого оказалось достаточно.

– Я имел в виду, Ходж, что твои таланты на поле боя пропали бы впустую, – голос Моргенштерна потеплел. Столь резкая смена тона могла бы показаться притворством – но Валентин вел себя абсолютно искренне. К тому же, когда он вот так одаряет тебя своей самой очаровательной улыбкой, ему просто невозможно перечить. – И я не смог бы себе простить, если бы ты пострадал. Я не вынесу… не вынесу еще одной потери.

Они замолчали на несколько минут – вспоминали, как быстро все это случилось. Вот ректор вызывает Валентина с тренировочной площадки… Вот Валентин молча, неподвижно, как и подобает Сумеречному охотнику, выслушивает грустную весть… Вот он возвращается в Академию после похорон: глаза ввалились, кожа пожелтела, лицо пересекли морщины. Он словно постарел на несколько лет – за какую-то неделю! У всех членов Круга родители – воины, и все сейчас понимали: потеря, которую пережил Валентин, может постичь любого из них. Быть Сумеречным охотником – значит жить в сумрачной тени смерти.

Они не могли вернуть Валентину отца – но могли помочь ему отомстить за потерю, а значит, просто обязаны были пойти с ним. Роберт в этом даже не сомневался.

– Конечно, мы пойдем с тобой, – твердым голосом отозвался он. – Куда угодно и зачем угодно.

– Точно, – отозвался Майкл. Куда бы ни отправился Лайтвуд, он всегда пойдет следом.

Валентин кивнул.

– Стивен? Люциан?

Краем глаза Роберт заметил, что Аматис закатила глаза. Моргенштерн никогда не унижал девушек неуважением, но сражаться все-таки предпочитал в компании парней.

Стивен кивнул. Люциан, парабатай Валентина и единственный, на которого тот целиком и полностью полагался, смущенно заерзал.

– Я обещал Селин, что сегодня вечером позанимаюсь с ней, – признался он. – Конечно, можно отменить, но…

Валентин махнул рукой – можешь, мол, не продолжать, – и расхохотался. Остальные последовали его примеру.

– Стало быть, теперь это называется «занятия»? – подколол Стивен. – Сдается мне, предмет под названием «Как прижать парня к ногтю» она уже сдала на отлично.

– Да у нас ничего не было, правда, – покраснел Люциан.