Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник) Клэр Кассандра

Вместо этого он подошел к стене Академии. Такой странный и серьезный в своей черной форме, со светлыми волосами, растрепавшимися от ветра и намокшими от дождя, Мэттью подставил лицо под струи воды, льющиеся с неба. Выглядел он в этот момент совершенно несчастным – ничуть не радостнее Джеймса.

Бессмыслица какая-то. У Мэттью Фэйрчайлда было все и всегда, а у Джеймса – даже меньше, чем ничего. И от этого он разозлился.

– Что с тобой стряслось? – крикнул он.

Мэттью вздрогнул всем телом, едва не подпрыгнув. Повернувшись к Джеймсу, он уставился на бывшего соседа по комнате немигающим взглядом.

– Чего?

– Возможно, ты все-таки успел заметить, что моя жизнь сейчас не подпадает под определение идеальной, – процедил Джеймс. – Так что, может, перестанешь ломать трагедию одного актера из-за каких-то пустяков и…

Мэттью больше не прислонялся к стене Академии, а Джеймс больше не сидел на ступеньке. Оба стояли, и на этот раз не на тренировочной площадке. Эрондейлу вдруг пришла в голову мысль, что они сейчас подерутся, – и если это случится, они могут здорово друг дружку изувечить.

– О, прошу прощения, Джеймс Эрондейл, – осклабился Мэттью. – Я и забыл, что тут никто не может даже слово сказать или вздохнуть, не подвергшись вашей объективной критике. Видимо, я действительно разыгрываю спектакль из-за каких-то пустяков, раз ты так говоришь. Ангелом клянусь, я бы с радостью поменялся с тобой местами! Вот сию же секунду.

– Ты бы поменялся со мной местами? – заорал Джеймс. – Какую чепуху ты несешь! Я и не знал, что ты такой тупой. Зачем бы тебе это понадобилось? И зачем ты вообще это сказал?

– Может, затем, что у тебя есть все, чего я хочу? – прорычал Мэттью. – А тебе это, кажется, даже не нужно.

– Что? – ошеломленно переспросил Джеймс. Он что, угодил в параллельный мир, где небо – это земля, а дни недели идут задом наперед? Потому что иного объяснения этому просто нет. – Что? Что у меня есть такого, чего не хватает тебе?

– Тебя отправят домой по первому же требованию, – ответил Фэйрчайлд. – Они всеми силами пытаются тебя выгнать. А меня, что бы я ни делал, никто никогда отсюда не вышвырнет. Ну, неудивительно. Не исключать же из Академии сына Консула.

Джеймс моргнул. Капли дождя скользили по лицу, вниз по шее, заливались за воротник, но он едва их чувствовал.

– Ты хочешь… чтобы тебя исключили?

– Я хочу домой, понятно? – выплюнул Мэттью. – Я хочу к отцу!

– Что? – так же ошеломленно снова переспросил Джеймс.

Мэттью мог как угодно оскорблять нефилимов, но что бы он ни сказал, ему все сходило с рук. Джеймс думал, что Фэйрчайлд просто развлекается таким образом, чего Джеймс никогда не мог себе позволить. Но ему и в голову не приходило, что на самом деле Мэттью ужасно несчастен. До сих пор он никогда даже не упоминал дядю Генри.

Лицо Фэйрчайлда перекосила гримаса, словно он вот-вот разрыдается. Он смотрел мимо Джеймса, куда-то далеко, а когда наконец заговорил, голос его был мрачен.

– Ты, наверное, думаешь, что Кристофер плохой. Мой отец гораздо хуже. В сто раз хуже Кристофера. В тысячу. Потому что опыт в этом деле у него куда больше, чем у Кристофера. Он рассеянный до невозможности и… и он не может ходить. Он может возиться с каким-нибудь новым устройством, или писать своему другу-магу в Америку об этом устройстве, или выяснять, почему какое-то из прежних устройств взорвалось, – и даже не замечать при этом, что у него уже горят волосы. Я не преувеличиваю и не шучу. Я лично тушил на нем волосы! Мама всегда занята, а Чарльз Буфорд вечно таскается за ней и изображает из себя начальство. Я – единственный, кто заботится об отце. Единственный, кто его слушает. Я не хотел уезжать в школу и бросать его, и я сделаю все, чтобы меня отсюда вышвырнули и я смог вернуться домой.

Джеймс хотел уже сказать: «А я не забочусь об отце. Это он обо мне заботится», – но испугался, что это может прозвучать слишком жестоко – учитывая, что Мэттью никогда не мог вот так запросто и безоговорочно положиться на своего отца.

Джеймс невольно задумался о том, что рано или поздно наступит время, когда отец перестанет казаться ему всезнающим, способным решить любую проблему и быть для сына всем на свете. От этой мысли ему стало неприятно.

– Значит, ты пытался сделать так, чтобы тебя отчислили? – еле ворочая языком, спросил Джеймс.

Мэттью нетерпеливо махнул рукой, словно раскалывая невидимую морковь невидимым ножом.

– Да. Это я и пытаюсь тебе сказать. Но они никогда этого не сделают. Я тут уже костьми лег, чтобы они поверили, что Сумеречного охотника из меня не выйдет, – но все это без толку. Что не так с ректором, спрошу я тебя? Ей что, крови хочется?

– Что Сумеречного охотника из тебя не выйдет… – повторил Джеймс. – Так, стало быть, ты… ты не веришь в весь этот бред о том, что насилие – это омерзительно, об истине, о красоте и об Оскаре Уайльде?

– Почему же? – торопливо возразил Мэттью. – Верю. Мне правда нравится Оскар Уайльд. И красота. И истина. Я по-прежнему считаю, что это дикая глупость – заявлять, что мы не можем быть художниками, поэтами, не можем создавать прекрасное. Будто бы все, что мы можем, – это убивать. Мой отец и Кристофер – гении, ты знал об этом? Настоящие гении. Как Леонардо да Винчи. Был такой простец, который…

– Я знаю, кто такой Леонардо да Винчи.

Мэттью покосился на него и улыбнулся. Это была та самая улыбка, плавно разгорающаяся, как восход солнца, и Джеймс почувствовал, как его захлестывают чувства, противостоять которым он не мог.

– Ну конечно знаешь, Джеймс, – отозвался Фэйрчайлд. – Я просто на секунду забыл, с кем разговариваю. В общем, отец с Кристофером реально потрясающие. Их изобретения уже изменили всю жизнь Сумеречных охотников, дали им новые способы передвижения и новое оружие для борьбы с демонами. Но все Сумеречные охотники всегда будут смотреть на них свысока. И никогда не поймут, что такого ценного они изобрели. А тех, кто хочет писать пьесы или рисовать великолепные картины, – тех они выкинут из своего общества, как приблудных щенков.

– И ты… ты хочешь этого? – нерешительно спросил Джеймс.

– Нет, – отозвался Мэттью. – Я рисую как курица лапой. И уж конечно, не умею писать пьесы. О моих стихах лучше вообще промолчать. Но я умею ценить искусство. Я – прекрасный зритель. Самый лучший в Англии.

– Но ты, наверное, мог бы стать… э-э… актером, – предположил Джеймс. – Когда ты говоришь, тебя слушают все. Особенно когда истории рассказываешь.

Да и лицо у Мэттью было такое, что он явно неплохо смотрелся бы на сцене.

– А что, отличная мысль, – поддержал Мэттью. – Но я бы все-таки не хотел, чтобы меня вышвырнули из Идриса. Иначе я не смогу видеться с отцом. И я правда считаю, что насилие – это омерзительно и совершенно бессмысленно, но… это единственное, в чем я по-настоящему преуспел. Строго говоря, мне это даже нравится. Так что перед нашими учителями я скорее притворяюсь. Жаль, что я не способен создавать прекрасное, делая мир красивее, вместо того чтобы раскрашивать его в цвета крови, чем я сейчас занимаюсь. Но это ты и так уже понял.

Он пожал плечами.

Джеймс понял, что драться им сегодня, похоже, не придется. Он отступил на шаг и вновь присел на ступеньку – просто чтобы не упасть.

– Я думаю, Сумеречные охотники могут нести в мир красоту, – сказал он. – Хотя бы тем, что спасают жизни. Я знаю, что уже говорил тебе об этом, но это и правда важно. Те люди, которых мы спасаем, – как знать, кто они? Любой из них может оказаться очередным Леонардо да Винчи, или Оскаром Уайльдом, или просто очень добрым человеком, который станет распространять вокруг себя красоту и гармонию. Или хотя бы просто тем, кто кого-то любит – или тем, кого кто-то любит, как ты своего отца. Может, ты и прав, что мы, Сумеречные охотники, в чем-то ограничены по сравнению с простецами и у нас нет таких возможностей, как у обычных людей, – но мы даем обычным людям возможность жить. Вот для чего мы рождены. Это наше преимущество и наша честь. И я не собираюсь убегать из Академии. Я вообще ни от чего не собираюсь убегать. Я могу вынести руны, и это делает меня Сумеречным охотником, – и я им стану, хотят нефилимы того или нет.

– Чтобы стать Сумеречным охотником, не обязательно было приезжать в Академию, – заметил Мэттью. – Вас же могли тренировать в Институте, как когда-то дядю Уилла. Вот чего я хочу. Потому что только так я смогу оставаться со своим отцом.

– Мог бы. Но… – Джеймс смутился. – Я не хочу, чтобы меня отправили домой. Мама захочет узнать, почему меня выгнали.

Мэттью некоторое время ничего не отвечал. Слышен был только звук льющегося сверху дождя.

– Я люблю тетю Тесс, – наконец вымолвил он. – Я никогда не бывал в Лондоне, потому что не хотел надолго оставлять отца. Но всегда хотел… хотел, чтобы она почаще приезжала в Идрис.

Эти слова стали для Джеймса очередным болезненным откровением – не то чтобы плохим, но, скорее, неприятным и неизбежным. Конечно, мать с отцом очень редко приезжали в Идрис. Конечно, Джеймс с Люси росли в Лондоне практически оторванными от остальной их семьи.

Потому что в Идрисе жили не только родственники. В Идрисе жили высокомерные Сумеречные охотники, которые считали маму недостойной ходить с ними по одним улицам, а отец никогда никому не позволил бы оскорблять свою жену.

И вот теперь все станет только хуже. Теперь люди станут шептаться, что свою заразу Тесс передала детям. Станут говорить ужасные вещи о Люси – о его маленькой, веселой и смешливой сестренке. Нет, ей нельзя учиться в Академии.

Мэттью откашлялся.

– Кажется, я могу тебя понять. Я, наверное, мог бы перестать завидовать тому, что ты можешь уехать из школы. Я, наверное, даже могу понять, что твои цели благородны. Но я все еще не понимаю, почему ты так явно показываешь, что терпеть меня не можешь. Знаю-знаю, ты совершенно необщительный тип и больше всего хотел бы забиться куда-нибудь с книжкой и так все время и сидеть, но для меня это просто кошмар. Довольно унизительно, знаешь ли. Большинству людей я нравлюсь, я тебе уже говорил об этом. Причем мне даже не нужно специально стараться.

– Да, ты очень хороший Сумеречный охотник, Мэттью, и тебя все любят, – отозвался Джеймс. – Спасибо, что объяснил.

– Я тебе не нравлюсь! – воскликнул Фэйрчайлд. – Хотя и пытался это изменить. А ты, похоже, непрошибаемый.

– Дело в том, – медленно произнес Джеймс, – что мне больше нравятся очень скромные люди. Не выпячивающие себя почем зря. Понимаешь?

Повисла пауза. Мэттью понадобилось несколько секунд, чтобы обдумать слова Джеймса. А потом он разразился хохотом. Эрондейл поразился, как радостно звучит этот смех. Отчего-то ему еще больше захотелось высказать Фэйрчайлду всю правду. Пусть даже унизительную для него самого.

Джеймс зажмурился и выпалил:

– Я тебе завидовал.

Когда он открыл глаза, Мэттью не сводил с него осторожного взгляда, словно ожидая какого-то подвоха.

– С чего вдруг?

– Ну, тебя-то никто не считает дьявольским отродьем.

– Да, но – только без обид, Джеймс! – тебя им тоже никто не считает. Кроме тебя самого, – внес ясность Мэттью. – Ты – уникальное явление в этой школе. Как скульптура цыпленка-воина, если бы она у нас была. Я, кстати, не нравился тебе еще до того, как всем стало известно, что ты «дьявольское отродье». Что ж, полагаю, ты просто щадил мои чувства. Очень мило с твоей стороны. Я пони…

– Я не необщительный тип, – перебил Джеймс. – Не знаю, с чего вдруг тебе в голову пришла такая идея.

– Видимо, из-за твоей необщительности, не? – предположил Мэттью.

– Я – книжный червь, – объяснил Джеймс. – Я все время читаю книги и понятия не имею, как разговаривать с людьми. Если бы я был девушкой и жил в прошлом веке, люди прозвали бы меня синим чулком. Хотел бы я уметь разговаривать с людьми так, как ты. Хотел бы, как ты, улыбаться людям и влюблять их в себя. Хотел бы рассказывать истории, да так, чтобы слушали все кругом. Хотел бы, чтобы люди толпились вокруг меня, куда бы я ни пошел. Нет, последнее, пожалуй, неправда, потому что люди меня все-таки немного пугают. Но я хотел бы делать все то же самое, что и ты, точь-в-точь. Хотел бы дружить с Томасом и Кристофером, потому что они мне нравятся и потому что, как мне кажется, мы с ними похожи, и сам хотел бы им нравиться. Ты завидуешь, что я могу в любой момент вылететь из школы? А я завидовал тебе с самого начала. Завидовал всему, что с тобой связано. И завидую до сих пор.

– Подожди, – перебил Мэттью. – Постой-ка. Я тебе не нравлюсь, потому что я слишком очарователен?

Он запрокинул голову и захохотал. Он хохотал, и хохотал, и хохотал, и никак не мог остановиться. Он даже подошел и сел на ступеньку рядом с Джеймсом – но его все равно разбирал смех.

– Хватит, Мэттью, – проворчал Джеймс. – Хорош смеяться. Я тут тебе душу открываю, делюсь самым сокровенным, а ты смеешься. Это, знаешь ли, очень обидно.

– Все это время у меня было отвратительное настроение, – наконец сказал Мэттью. – Ты думаешь, что до сих пор я был очаровательный? Да ты себе даже не представляешь…

Джеймс ткнул его кулаком в плечо, не в силах сдержать улыбку. Он видел, что Мэттью это заметил и очень собой гордится.

Чуть позже, за завтраком, Мэттью провел Джеймса прямо к своему столу, за которым сидели только Томас с Кристофером. Оба, кажется, были очень рады его видеть. Джеймс этому даже не удивился – слишком много сюрпризов свалилось на него за одно это утро.

– О, ты решил перестать ненавидеть Мэттью? – спросил Кристофер. – Очень рад. Тебе удалось задеть его за живое. Хотя мы не должны с тобой об этом разговаривать. – Он мечтательно уставился на корзину с хлебом, словно это была потрясающая картина. – Прости, я забыл.

Томас положил голову на стол.

– И как же у тебя это получилось?

Мэттью дотянулся и похлопал Томаса по спине, а другой рукой выхватил из-под руки Кристофера горящую свечу – иначе рукав точно загорелся бы, – и с виноватой улыбкой передал свечу Джеймсу.

– Если когда-нибудь увидите Кристофера рядом с открытым огнем, держите его подальше от пламени. Ну, или пламя уберите подальше от него. Творите добрые дела вместе со мной. А то мне вечно самому приходится быть начеку.

– Должно быть, это нелегко, когда тебя все время окружают… м-м… обожатели, – заметил Джеймс.

– Ну-у… – протянул Мэттью и помолчал. – Может быть… – он снова помолчал. – Может, я и правда немного… хватил лишку. «Ты что, не хочешь дружить со мной? Но ведь остальные-то уже дружат. Так что ты совершаешь большую ошибку». Может, я действительно перестарался? Вполне вероятно.

– Ты закончил? – спросил Томас. – Слава Ангелу. Ты же знаешь, как меня нервирует, когда вокруг много народа! Ты знаешь, что я никогда не могу придумать, что бы им сказать! Я не остроумен, как ты, не могу оставаться выше всего этого, как Джеймс, и не витаю вечно в облаках, как Кристофер. Я приехал в Академию, чтобы сбежать от собственных сестер, которые вечно мной помыкали, но даже сестры бесили меня куда меньше, чем эти летающие кругом тараны и вечные сборища по вечерам. Можно мы хоть иногда будем сидеть в тишине и покое?

Джеймс уставился на Томаса.

– Неужели кто-то и вправду считает, что я «выше всего этого»?

– Нет. Большинство считает тебя «дьявольским отродьем», – с готовностью отозвался Мэттью. – Или уже забыл?

Томас как будто хотел снова повесить нос, но воспрянул духом, увидев, что Джеймс на него не обиделся.

– А почему они так считают? – вежливо вклинился Кристофер.

Джеймс удивленно воззрился на него.

– Потому что я превратился из живого человека в призрачную тень?

– О-о, – отозвался Кристофер. Его задумчивые лавандовые глаза на мгновение сфокусировались. – Это очень интересно, – обратился он к Джеймсу. – Может, ты разрешишь нам с дядей Генри поставить на тебе кое-какие эксперименты? Мы могли бы начать прямо сейчас.

– Нет, не могли бы, – возразил Мэттью. – Никаких экспериментов до завтрака. Добавь это в свой список, Кристофер.

Кристофер вздохнул.

Вот так у Джеймса и появились друзья. Он полюбил Томаса с Кристофером именно так, как всегда себе представлял.

Но из новых друзей Мэттью все-таки нравился ему больше всех. Фэйрчайлд всегда охотно разговаривал о книгах, которые Джеймс прочел, или рассказывал им истории – ничуть не хуже тех, что в книгах. Он всегда старался разыскать Джеймса, когда того по тем или иным причинам с ними не было, и столь же усердно защищал Джеймса от остальных, когда они были все вместе. Прежде Эрондейлу почти не о чем было писать домой, а теперь во всех своих письмах он рассказывал о Мэттью Фэйрчайлде.

Правда, Джеймс подозревал, что Мэттью, скорее всего, испытывает к нему только жалость. Ведь он всегда присматривал за Кристофером и Томасом – так же заботливо, как за своим отцом. Мэттью просто был добр.

Но теперь все шло именно так, как должно было пойти с самого начала. Теперь Джеймс с огромным удовольствием разделил бы комнату с Мэттью – если бы этот вопрос сейчас вообще стоял.

– Почему тебя зовут Дьявольскими Глазами, Джеймс? – однажды спросил Кристофер, когда они все сидели вокруг стола и изучали рассказ Рагнора Фелла о Первых Договорах.

– Потому что у меня золотые глаза, словно горящие зловещим адским пламенем, – ответил Джеймс. Он как-то подслушал эту фразу у одной из учениц и посчитал, что это звучит очень поэтично.

– А-а, – протянул Кристофер. – Стало быть, ты похож на своего дедушку? Того, который демон, я имею в виду.

– Слушай, нельзя вот так запросто спрашивать у человека, похож ли он на своего дедушку-демона! – возмутился Томас. – В следующий раз ты, видимо, спросишь профессора Фелла, не похож ли он случаем на одного из своих родителей – того, который демон! Ой, ты только смотри не задавай ему этот вопрос! У него язык раздвоенный, как у змеи, – кто его знает, вдруг он и ужалить может?

– Фелл? – заинтересовался Кристофер.

– Наш учитель, – отозвался Мэттью. – Зеленый.

Кристофер, казалось, искренне удивился:

– У нас есть зеленый учитель?

– Джеймс похож на своего отца, – неожиданно заявил Фэйрчайлд и задумчиво перевел на Джеймса взгляд сощуренных смеющихся глаз. – Или будет похож, когда покажется из-за книги и перестанет смахивать на обложку, торчащую углами во все стороны.

Джеймс медленно поднял открытую книгу еще выше, чтобы совсем спрятать лицо, но тайно порадовался тому, что услышал.

Теперь, когда Джеймс подружился с Мэттью, многие переменили о нем свое мнение. Эсме, перехватив Джеймса в одном из темных углов, извинилась за то, что Майк выставил себя идиотом. И попросила, чтобы он, Джеймс, не толковал это проявление дружеского участия в каком-то романтическом смысле.

– Потому что вся моя нежность – для Мэттью Фэйрчайлда, – добавила она. – Пожалуйста, замолви там за меня словечко.

Жизнь с каждым днем становилась все лучше и лучше. Но до идеала ей было еще далеко. Некоторые по-прежнему его боялись, по-прежнему шипели в спину «Дьявольские Глаза» и бормотали что-то о нечистых тенях.

– Pulvis et umbra sumus, – однажды вслух заметил Джеймс, когда услышал уже неприлично много шепотков. – Отец иногда это повторяет. Мы – всего лишь прах и тени.

Некоторые ученики принялись тревожно переглядываться.

– Что он сказал? – громким взволнованным шепотом спросил Майк Смит.

– Это не язык демонов, клоун, – резко ответил Мэттью. – Это латынь.

Но несмотря на все усилия Фэйрчайлда, шепотки раздавались все громче и громче. Джеймс ждал неминуемой катастрофы.

А потом настало время очистить лес от демонов.

– Я встану в пару с Кристофером, – тоном смирившегося узника заявил Томас на следующей тренировке.

– Отлично. Я тогда выбираю Джеймса, – отозвался Мэттью. – Он все время напоминает мне о благородстве Сумеречных охотников. Не дает сбиться с пути истинного. Если я когда-нибудь с ним расстанусь, мне тут же придется разрываться между истиной и красотой. Так что никуда тут не денешься.

Преподаватели, кажется, были ужасно рады, что Мэттью Фэйрчайлд теперь принимал участие в тренировках, кроме тех, которые устраивались исключительно для элиты. На них, как сообщал Томас, Мэттью по-прежнему оставался совершенно безнадежным.

Джеймс понятия не имел, почему преподаватели так беспокоились. Ведь очевидно же было, что, стоит только кому-нибудь из них оказаться в опасности, Мэттью тут же грудью встанет на защиту.

Эрондейл лишний раз порадовался, что Фэйрчайлд идет с ними, когда они все отправились в лес. День был ветреный, и Джеймсу казалось, что каждое дерево наклоняется, чтобы провыть ему в ухо что-то угрожающее. Старшекурсники развесили по деревьям пиксиды – ящики-ловушки с самыми маленькими и практически не опасными демонами. Но все-таки это были настоящие пиксиды с настоящими демонами, и студентам предстояло сражаться с ними. Такие ловушки уже практически вышли из употребления, но по-прежнему иногда использовались для безопасной перевозки демонов с места на место. Хотя, конечно, употреблять в одном предложении слова «безопасный» и «демоны» по меньшей мере странно.

Тетушку Джеймса, Эллу, которую он даже никогда и не видел, убил демон из такого точно ящика, когда она была совсем маленькой, младше, чем Джеймс сейчас.

Казалось, даже деревья нашептывают им о демонах.

Но Мэттью шел рядом, тоже вооруженный с головы до ног. Джеймс был практически уверен, что он сам сможет убить маленького, лишенного практически всей своей силы демона. А раз уж он был уверен в себе, то в Мэттью сомневаться ему и вовсе не стоило.

Они ждали, прислушиваясь; шли вперед; снова прислушивались. Среди деревьев раздалось шуршание, через пару секунд оказавшееся всего лишь возней одинокого кролика и шелестом ветра в ветвях.

– Может, старшекурсники забыли открыть наш буфет с демонами, – предположил Мэттью. – Ведь сегодня прекрасный весенний день. В такое время голова забита любовью и цветочками, а не демонами. Хотя кто я такой, чтобы судить…

Он резко замолчал и сжал руку Джеймса, крепко сплетя пальцы. Джеймс посмотрел туда же, куда смотрел друг, и увидел то, что Мэттью заметил в вереске.

Клайв Картрайт, друг Аластора.

Мертвый.

Глаза у него были открыты, пялились в пустоту. Одной рукой он сжимал пустую пиксиду.

Джеймс вцепился в руку Мэттью и потянул его по кругу, лихорадочно оглядываясь и выжидая, не появится ли откуда-нибудь демон. Он мог точно сказать, что тут случилось. Клайв решил: пусть-ка Дьявольские Глаза чуть поволнуется – все равно демоны не тронут себе подобного. А он тем временем избавится от «дьявольского отродья» раз и навсегда, отправив по его следу демона посерьезнее.

Но все пошло немного не так.

Джеймс не смог бы определить, что это был за демон, но вопрос отпал сам собой, когда монстр выступил им навстречу из лесной чащи.

Ветис. Очень похожий на человека, но не совсем. Его серое чешуйчатое тело шуршало по опавшим листьям. Демон поднял руки, увенчанные головами, похожими на змеиные; они принюхивались, как пойнтеры на охоте.

Джеймс перешел в форму тени совсем легко, даже не задумавшись, словно нырнул в воду, чтобы спасти тонущего. Невидимый, мальчик подбежал к ветису, занес меч и отсек с руки демона одну из его принюхивающихся голов. Повернувшись к следующей голове, он собрался уже позвать Мэттью, но оглянулся и ясно, несмотря на искрящуюся серость мира вокруг, разглядел друга. Мэттью уже вступил в схватку, напряженный и взвинченный. Глаза его сузились; в их глубине Джеймс разглядел решительность, которая всегда пряталась за смехом и становилась видна только в такие вот моменты.

Мэттью выстрелил ветису прямо в голову – в голову монстра с красными глазами и острыми зубами, сидящую на короткой шее. Джеймс тем временем отрубил с руки демона оставшуюся голову. Ветис покачнулся и рухнул на бок, дергаясь, словно в припадке.

Джеймс понесся через лес, через ветер и шепот листвы. Он уже ничего не боялся. Мэттью бежал следом за ним. Аластор и второй его приятель оты скались в чаще – прятались за деревьями. Джеймс подполз к ним – тень среди танцующих теней деревьев, колеблемых ветром, – и приставил к горлу Аластора меч.

Пока Джеймс держал оружие, лезвие никто не мог увидеть. Зато остроту его Аластор отлично чувствовал. Он резко вдохнул.

– Мы этого не хотели! – крикнул друг Карстерса, оглядываясь по сторонам дикими от ужаса глазами. Аластору хватило ума ничего не говорить – иначе лезвие вонзилось бы ему в горло. – Это все Клайв придумал! Он сказал, что все-таки заставит тебя уехать отсюда! Он хотел только напугать тебя!

– Кого напугать? Меня? – прошептал Джеймс. Друг Аластора нервно вздохнул – шепот доносился, казалось, отовсюду и ниоткуда. – Я не из тех, кого можно напугать. Если вы опять за мной пойдете, из нас троих пострадаю не я. Вон отсюда!

Дуэт, еще совсем недавно бывший трио, как ветром сдуло.

Джеймс одной рукой сжал рукоятку меча, другой оперся на шершавый ствол дерева и пожелал вернуться обратно, в мир цельности и солнечного света. Вновь став самим собой, он обнаружил, что Мэттью не сводит с него взгляда. Фэйрчайлд все время знал, где Джеймс находился.

– Джейми, – произнес Мэттью, немного нерешительно, но явно восхищенно. – Это было потрясающе.

– В последний раз меня звали Джеймс, – напомнил он.

– Ну уж нет. Я буду некоторое время называть тебя Джейми, потому что ты только что продемонстрировал свою темную силу. От «Джейми» я чувствую себя лучше.

Джеймса затрясло от смеха, и на губах Мэттью тоже появилась улыбка.

Но ни тот, ни другой не вспомнил, что в лесу погиб студент Академии. А Сумеречные охотники, перепуганные демонами и подозрительно относившиеся к любым проявлениям демонического вокруг себя, обязательно должны были обвинить кого-нибудь в смерти Клайва Картрайта.

Джеймс ничего об этом не знал, пока на следующий день ему не сообщили, что его родители обо всем проинформированы и что он, Джеймс Эрондейл, официально исключен из Академии.

Пока не приехал отец, его держали взаперти в лазарете – потому что во всей Академии только здешние двери запирались на засов.

Заглянула Эсме. Обняла Джеймса и пообещала обязательно увидеться с ним после Восхождения.

Тяжело шагая, вошел Рагнор Фелл, и на какое-то мгновение Джеймсу показалось, что маг сейчас начнет спрашивать у него домашнее задание. Вместо этого Рагнор остановился у кровати и медленно покачал рогатой головой.

– Я ждал, что ты придешь ко мне за помощью, – сказал он. – Надеялся, что из тебя мог бы получиться маг.

– Никогда не хотел быть магом. Вообще никем не хотел быть, кроме Сумеречного охотника, – беспомощно ответил Джеймс.

Рагнор отозвался – обычным, внушающим отвращение голосом:

– Все вы, Сумеречные охотники, такие.

Пришли Томас с Кристофером. Кристофер приволок корзину фруктов – он почему-то решил, что Джеймс в больнице, потому что заболел. Томасу пришлось несколько раз извиняться за кузена.

Но с Мэттью Джеймс так и не увиделся, пока не приехал отец.

На этот раз Уилл Эрондейл вовсе не стремился очаровать ректора. Пока он шел в лазарет мимо сияющих серых стен Академии, под ликом ангела в витраже, с лица его не сходило мрачное выражение. Отец несся по залам и лестницам, словно бросал вызов тем, кто посмел обидеть Джеймса.

Но Джеймс знал, что никто никогда этот вызов не примет. Они всегда будут только шептаться у него за спиной.

– Ты должен был нам сказать, Джейми, – заметил отец. – Но Джем объяснил, почему ты этого не сделал.

– Как мама? – прошептал Джеймс.

– Плакала, когда Джем все рассказал. Заявила, что ты всегда был ее сладким мальчиком. Сдается мне, она всерьез вознамерилась задушить тебя в объятиях, а потом запечь в пироге.

– Люблю пироги, – наконец отозвался Джеймс.

«Все мучения, все благородные попытки избавить ее от терзаний – ради чего все это?» – думал Джеймс, выходя из дверей Академии. Да, он избавил маму от боли – на месяц или два, но не более того. Он надеялся только, что это не полный провал, надеялся, что дядя Джем по-прежнему считает, что оно того стоило.

Он увидел Мэттью, стоящего посередине двора. Руки Фэйрчайлд засунул в карманы; лицо его сияло радостью. Мэттью пришел сказать «до свидания». Что ж, ради того, чтобы подружиться с ним, определенно стоило остаться здесь хотя бы на это короткое время.

– Тебя исключили?

Вопрос показался Джеймсу бестолковым.

– А ты как думаешь? – он взглядом указал на отца и на чемодан, который держал в руках.

– Думаю, да, – Мэттью энергично закивал, так что его приглаженные волосы тут же взъерошились и теперь торчали в совершенно разных направлениях. – Но я же должен сыграть роль до конца. К тому же хотел окончательно убедиться. Видишь ли, Джеймс, дело в том, что…

– Это случайно не Аластор Карстерс? – спросил отец, вскинув голову.

Аластор крался мимо них, упорно избегая встречаться с Джеймсом глазами. Он никак не отреагировал на улыбку Уилла Эрондейла. Кажется, больше всего его в этот момент занимали каменные плиты, которыми был вымощен школьный двор.

– Хотел просто сказать… попросить прощения за все, – пробормотал Аластор. – Удачи.

– О, – Джеймс не сразу нашелся с ответом. – Спасибо.

– Ты только не обижайся, старина, – сказал ему Мэттью, – но я тут решил чуть пошутить и перетащил все твои вещи в южное крыло. Ума не приложу, зачем я это сделал? Мальчишество, не иначе.

– Что ты сделал? – Аластор с изможденным видом воззрился на Мэттью и тут же исчез, словно его и не бывало.

Фэйрчайлд повернулся к отцу Джеймса и выразительно пожал ему руку.

– О, мистер Эрондейл! – воскликнул он. – Пожалуйста, возьмите меня с собой!

– Это, видимо, тот самый Мэттью? – уточнил отец и попробовал высвободить руку. Мэттью вцепился в него с нечеловеческой решительностью.

Джеймс улыбнулся. Надо было, наверное, предупредить отца о решительности Фэйрчайлда.

– Видите ли, – продолжал Мэттью, – меня тоже исключили из Академии Сумеречных охотников.

– Тебя исключили? – изумился Джеймс. – Когда? За что?

– Приблизительно четыре минуты назад, – ответил Мэттью. – Я нарушил собственное честное слово и взорвал южное крыло Академии.

Джеймс с отцом поглядели на южное крыло. Оно стояло неподвижно, с таким видом, что можно было быть уверенным – ему и в следующую сотню лет ничего не сделается.

– Надеялся, что до этого не дойдет, но… увы. Я дал Кристоферу определенные вещества, которые он, точно знаю, превратит во взрывчатку. Я очень аккуратно все отмерил, убедился, что детонация будет медленной, и взял с Томаса клятву, что он отведет Кристофера куда-нибудь подальше. Я даже оставил записку, в которой беру всю вину на себя. Только маме не хочу ничего объяснять. Пожалуйста, возьмите меня к себе в лондонский Институт, я буду там учиться вместе с Джеймсом!

– Шарлотта с меня голову снимет, – озабоченно заметил Уилл Эрондейл.

Но прозвучало это не очень уверенно. Мэттью явно провоцировал его, и отец наслаждался открывшейся возможностью совершить не очень законный поступок. К тому же он не больше других мог противиться фирменной улыбке Фэйрчайлда.

– Пап, пожалуйста, – тихо попросил Джеймс.

– Мистер Эрондейл, прошу вас! – взмолился Мэттью. – Мы не можем разлучиться.

Джеймс мысленно приготовился услышать уже известный ему пассаж об истине и красоте, но вместо этого Мэттью с совершенно обезоруживающей простотой заявил:

– Мы собираемся стать парабатаями.

Джеймс уставился на него.

– Ах, вот как! – сказал отец.

Мэттью одобряюще кивнул и так же одобряюще улыбнулся.

– Тогда между вами никто не должен стоять, – заметил Уилл Эрондейл.

– Никто. – Произнося «никто», Фэйрчайлд помотал головой, потом еще раз – для убедительности. Выражение его лица в этот момент иначе как ангельским было не назвать. – Вот именно, что никто.

– Что ж, хорошо, – сдался отец. – Все залезайте в карету.

– Пап, ты же не украл снова у дяди Габриэля карету? – спросил Джеймс.

– Ну что ж поделать. Ты ведь попал в беду. Он бы с радостью одолжил мне эту карету, если бы я попросил, – ответил Уилл Эрондейл.

Он подсадил Мэттью, потом взвалил его громадный чемодан на положенное место и крепко привязал. Озадаченно глянул на багаж – по-видимому, у Мэттью чемодан был намного тяжелее, чем у Джеймса.

Потом отец помог Джеймсу взобраться в карету рядом с Мэттью, запрыгнул сам и разобрал вожжи. Они поехали.

– Когда взрываются здания, могут летать всякие обломки, – заметил отец. – Нас может ранить. – Казалось, эта мысль доставляла ему неимоверное удовольствие. – Надо будет по пути домой сделать остановку и заглянуть к Безмолвным Братьям.

– По-моему, это лиш… – начал Мэттью, но тут же схлопотал ощутимый тычок локтем от Джеймса. Фэйрчайлду еще только предстояло узнать о взаимоотношениях Уилла Эрондейла с Безмолвными Братьями. К тому же теперь, когда Мэттью чуть ли не самолично взорвал Академию, у него не осталось никакого права судить о том, что лишнее, а что нет.

– Я тут подумал, что мы могли бы делить наше учебное время между моим домом и лондонским Институтом, – продолжал Мэттью. – Я имею в виду дом Консула. Там никто тебя не обидит, и все постепенно привыкнут к тому, какой ты есть.

Джеймс понял, что Мэттью, похоже, действительно собирался учиться вместе с ним. Он уже все решил и распланировал. А если Джеймс будет чаще приезжать в Идрис, то, может, и с Грейс тоже будет видеться не так редко, как сейчас.

– А мне нравится эта идея, – отозвался он. – Я знаю, что ты хочешь больше времени проводить с отцом.

Мэттью осклабился. За спинами у них грохнул взрыв – взлетело на воздух южное крыло Академии. Карету чуть тряхнуло.

– Мы не… мы не обязаны становиться парабатаями, – вдруг сказал Мэттью, так тихо, что его едва было слышно за грохотом взрыва. – Я так сказал, чтобы твой отец не смог отказаться и взял меня с вами, но мы… в общем, мы не обязаны это делать. В смысле, мы можем, но если только ты… если только ты сам этого хочешь.

Джеймс подумал: когда-то он хотел, чтобы у него появился друг, такой же, как он сам, – скромный, тихий, застенчивый. Вместо этого у него появился Мэттью – душа всех вечеринок и король расчесок, но неожиданно и потрясающе добрый. Мэттью, который старался стать и оставаться его другом. Который видел Джеймса, даже когда тот становился тенью.

– Да, – просто ответил он.

– Что? – переспросил Мэттью, который всегда знал, что сказать, и никогда не терялся.