Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник) Клэр Кассандра

Джеймс побрел по школе в поисках спален. Ни одной он не нашел, зато сполна насладился изучением нового, такого огромного и красивого места в гордом одиночестве. Здание Академии поражало великолепием. Каменные стены сияли, будто отполированные. Люстры были словно сделаны из драгоценных камней. В конце концов Джеймс решил вместо спальни поискать столовую – и по дороге он обнаружил немало прекрасных гобеленов, изображающих знаменитых Сумеречных охотников, с древнейших времен до наших дней.

Некоторое время он простоял перед портретом Джонатана Сумеречного охотника в пору его участия в крестовых походах. Джеймс разглядывал замысловатый, многоцветный узор, пока ему не пришло в голову, что скоро начнется ужин, а ему вовсе не хочется привлекать к себе излишнее внимание.

Отзвуки сотен далеких голосов подсказали Джеймсу, где нужно искать столовую. Поборов тут же возникший позыв убежать куда подальше, он попытался мысленно надеть на себя броню и прошел в двери. К облегчению Джеймса, ученики еще только собирались ужинать. Старшекурсники бесцельно слонялись по столовой и непринужденно, с видом давних друзей болтали друг с дружкой. Новички нерешительно топтались на месте – точно как и сам Джеймс.

Все, кроме Мэттью Фэйрчайлда. Тот с презрением рассматривал сияющие столы красного дерева.

– Надо выбрать самый маленький столик, – обратился он к своим приспешникам, Томасу и Кристоферу. – Я здесь против своей воли и не собираюсь разделять ужин со всеми этими грубиянами и буйнопомешанными идиотами.

– А знаешь, – громко заметил Джеймс, – Аластор Карстерс был прав.

– Мне это кажется маловероятным, – ответил Мэттью и обернулся. – А-а, это ты. А чего ты все еще таскаешь с собой сумку?

– Не думаю, что я должен перед тобой отчитываться, – произнес Джеймс, понимая, что ничего более нелепого в ответ он и придумать не мог. Томас страдальчески прищурился, будто до этого момента верил, что Джеймс не из тех, кто говорит странные вещи, а теперь вере пришел конец.

– Ну да ладно, – примирительно отозвался Мэттью. – В чем Аластор Карстерс был прав?

– Люди приезжают в Академию потому, что надеются стать настоящими Сумеречными охотниками и спасать жизни. Это благородная и достойная цель. И ты не имеешь права глумиться над каждым, кого здесь встречаешь.

– Интересно, как же еще мне развлекаться в этом мрачном месте? – запротестовал Мэттью. – Ты можешь сесть с нами, если хочешь.

В его карих глазах мелькнула веселая вспышка. По тому, как Мэттью смотрел на него, Джеймс пришел к выводу, что тот над ним смеется, хотя и не мог понять, как именно.

– Нет, спасибо, – коротко отозвался он.

Джеймс огляделся. Сумеречных охотников-первокурсников уже заботливо рассадили за столами, явно дружественными группками. Оставалось только несколько парней и даже девушек, по которым – Джеймс сразу это понял – было видно, что они простецы. И дело не в одежде или во внешнем виде. Дело в том, как они себя вели: так, словно боялись, что на них вот-вот нападут. Сумеречные охотники, наоборот, всегда держались так, будто готовы к нападению в любой момент.

За одним из столов Джеймс приметил мальчика в изрядно поношенной одежде. Тот сидел один. Эрондейл пересек столовую и присел к нему за столик.

– Можно? – спросил он, с отчаянием и оттого слишком резко.

– Да! – ответил мальчик. – Да, пожалуйста. Меня зовут Смит. Майкл Смит. Майк.

Джеймс потянулся через стол и пожал ему руку.

– Джеймс Эрондейл.

Глаза Майка удивленно распахнулись – он явно знал, что это фамилия Сумеречных охотников.

– Моя мама росла среди простецов, – быстро объяснил Джеймс. – В Америке. В Нью-Йорке.

– Твоя мама была из простецов? – незнакомая девочка подошла и села к ним за столик. – Эсме Филпот, – добавила она, быстро пожав ему руку. – Я не оставлю эту фамилию после Восхождения. Наверное, даже имя поменяю.

Джеймс понятия не имел, что на это сказать. Ему не хотелось обижать Эсме, соглашаясь с ней или, хуже того, споря насчет ее имени. Он не был готов к общению с незнакомой девушкой. Вообще девочек редко отправляли в Академию: конечно, воины из них получаются не хуже, чем из мальчишек, но никто бы никогда в жизни в этом не признался. Да и родители предпочитали держать дочерей под крылом, поближе к себе. Некоторые считали, что в Академии слишком много всяких правил; некоторые – что слишком мало. Сестры Томаса, например, очень талантливые девочки, в Академию не приехали. Семейная легенда гласила, что кузина Томаса, Анна Лайтвуд, которую вообще сложно было представить среди студентов Академии, заявила, что если ее отправят сюда учиться, она сбежит и подастся в тореадоры.

– М-м-м. – Да уж, ничего не скажешь, Джеймс умел красиво разговаривать с женщинами.

– А твоя мама без проблем пережила Восхождение? – с нетерпением поинтересовался Майк.

Джеймс закусил губу. Он привык, что все вокруг знают историю его матери – ребенка похищенного Сумеречного охотника и демона. Ребенок Сумеречного охотника всегда становится Сумеречным охотником, так что мать принадлежала к миру нефилимов. Но она была единственной в своем роде, и кожа ее не выносила рун. Джеймс не имел ни малейшего понятия, как объяснить все это людям, которые ничего об этом не слыхали. Он боялся, что его неправильно поймут, и это плохо отразится на маме.

– Я знаю многих, кто пережил Восхождение без особых проблем, – наконец ответил он. – Моя тетя Софи – сейчас ее зовут Софи Лайтвуд – была из простецов. Папа говорит, что в жизни не видел никого храбрее, ни до, ни после Восхождения.

– Какое облегчение! – выдохнула Эсме. – Слушай, мне кажется, я слышала о Софи Лайтвуд…

– Какое ужасное разочарование, – протянул один из парней, которых Джеймс видел вместе с Аластором Карстерсом. – Как низко пал наш Козлик Эрондейл. Сидит вместе с отстоем.

Раздался смех – это хохотали Аластор и второй его приятель. Они прошли мимо и сели за столик с другими старшекурсниками, Сумеречными охотниками, и Джеймс был уверен, что услышал несколько раз приглушенный шепот: «Козлик, Козлик!» Он почувствовал, как вскипают внутри гнев и стыд.

Что до Мэттью Фэйрчайлда, то Джеймс в его сторону даже не смотрел. Ну, может, всего раз или два. После того как Эрондейл бросил его стоять посреди столовой, Мэттью тряхнул белокурой головой и выбрал себе огромный стол. И ни словечком свой выбор не прокомментировал. Сидел между Томасом и Кристофером, словно принц со своей свитой, травил шутки и приглашал других учеников к себе за стол, так что вскоре там просто не осталось места. Он переманил нескольких Сумеречных охотников, и даже кое-кто из студентов постарше подсел послушать его байки, судя по всему, ужасно забавные. В конце концов даже Аластор Карстерс подошел к его столику на несколько минут, так что теперь их, видимо, можно было назвать друзьями.

Потом Джеймс перехватил взгляд Майка Смита – тот тоскливо разглядывал столик Мэттью. На лице мальчика отражалась печаль вечного чужака, не допущенного к общему веселью и обреченного всегда сидеть за куда менее интересным столиком и общаться с куда менее интересными людьми.

Джеймс, конечно, хотел завести друзей, но не хотел, чтобы с ним общались только за неимением лучшего. Он всегда боялся, что в его обществе окажется утомительно и скучно. И не знал, почему в книгах не учат, как говорить так, чтобы другие хотели тебя слушать.

После ужина Джеймсу все-таки пришлось обратиться к преподавателям, чтобы те помогли ему отыскать спальню. Ректор Эшдаун и Рагнор Фелл, когда он наконец нашел их, были заняты очень серьезным разговором.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сокрушалась ректор. – Мы впервые видим мага среди наших преподавателей – и мы счастливы, что вы с нами. Академии полезно будет очиститься от… м-м… пережитков прежних, не таких мирных времен.

– Благодарю вас, ректор Эшдаун, – ответил Рагнор. – Думаю, вполне достаточно будет снять голову мага со стены в моей спальне.

– Мне очень жаль, – снова извинилась Эшдаун и понизила голос: – А вы были знакомы с… э-э… с этим почившим джентльменом?

Рагнор с неприязнью уставился на нее. Хотя, может, мистер Фелл всегда так на всех смотрел.

– Если бы вам попалась отрезанная голова какого-нибудь нефилима, вам обязательно нужно было бы быть с ним знакомым, чтобы не пожелать ночевать в одной комнате с его оскверненными останками?

Третье отчаянное извинение ректора было прервано кашлем Джеймса.

– Я прошу прощения, – сказал он. – Не могли бы вы подсказать, как мне пройти к себе в комнату? Я… я, кажется, заблудился и запутался тут совсем.

– А-а, юный мистер Эрондейл, – казалось, Эшдаун почти обрадовалась, что ее перебили. – Конечно, давайте я покажу вам дорогу. Ваш отец поручил мне передать вам письмо. Я вручу вам его по пути.

Рагнор Фелл сердито хмурился им вслед. Джеймс надеялся, что не завел себе еще одного врага.

– Ваш отец сказал… ах, как все-таки очарователен валлийский язык, вы не находите? Такой романтичный! Ну так вот, он сказал: «Pob lwc, caraid». А что это значит?

Джеймс покраснел. Он считал себя уже слишком взрослым для уменьшительных имен.

– Это просто значит… это значит «Удачи!».

Спускаясь за ректором в вестибюль, мальчик не мог сдержать улыбки. Ну чей еще отец мог совершенно очаровать ректора просьбой передать сыну таинственное послание? Джеймс почувствовал, что он все-таки не одинок.

Ровно до тех пор, пока ректор Эшдаун не открыла дверь его новой комнаты, не попрощалась с ним веселым тоном и не оставила наедине с его ужасной судьбой.

Это была очень симпатичная комната: просторная, с кроватями из грецкого ореха и белыми льняными балдахинами на витых столбиках. Здесь имелся большой резной гардероб и даже книжный шкаф.

А еще здесь обнаружилось одно огорчающее и раздражающее обстоятельство. В лице Мэттью Фэйрчайлда.

Тот стоял перед столом, на котором красовалось десятка полтора щеток для волос, несколько странных бутылок и груда расчесок.

– Приветик, Джейми, – сказал Мэттью. – Мы с тобой соседи по комнате! Замечательно, правда? Уверен, что мы с тобой прекрасно уживемся.

– Джеймс, – холодно поправил Джеймс. – Зачем тебе столько расчесок?

Фэйрчайлд с жалостью глянул на него.

– Ну не думаешь же ты, что все вот это, – он широким жестом указал на собственную голову, – получилось само собой?

– Не знаю. Мне хватает одной расчески.

– Ну да, – заметил Мэттью. – Я так и понял.

Джеймс прислонил чемодан к ножке кровати, вытащил «Графа Монте-Кристо» и направился к двери.

– Джейми? – позвал Мэттью.

– Джеймс! – выплюнул Джеймс.

Фэйрчайлд расхохотался.

– Ладно-ладно. Джеймс, куда это ты собрался?

– Куда-нибудь в другое место, – заявил Джеймс и хлопнул за собой дверью.

Он не мог поверить, что судьба оказалась к нему так несправедлива, назначив делить комнату с Мэттью. Мальчик отыскал еще одну уединенную лестницу и читал допоздна, пока не решил, что уже достаточно поздно и Фэйрчайлд наверняка уснул. Джеймс прополз по коридору, зажег свечу и стал читать дальше, лежа в кровати.

Должно быть, он слишком уж зачитался. Когда Джеймс проснулся, Мэттью в комнате уже давно не было – в довершение всего, он еще и «жаворонок»! К тому же сам Джеймс безбожно опоздал на первый свой урок в Академии.

– Ну чего же еще ждать от Козлика Эрондейла!

Парня, который это заявил, Джеймс видел впервые. Кое-кто захихикал.

Эрондейл мрачно плюхнулся на стул рядом с Майком Смитом.

Хуже всего были те предметы, которые элита изучала отдельно от отстоя. Потому что сесть на них Джеймсу было не с кем.

А может, хуже всего были первые уроки. Потому что Джеймс всегда засиживался до поздней ночи, с помощью книжек отвлекаясь от своих проблем, и каждый день опаздывал. Причем во сколько бы он ни встал, Мэттью в комнате уже не было. Эрондейл начинал подозревать, что тот делает это специально, чтобы подразнить его. Сложно было представить Фэйрчайлда, спозаранку занимающегося чем-то полезным.

А может, хуже всего были практические занятия. Потому что на них Мэттью неимоверно раздражал Джеймса.

– К сожалению, я вынужден отказаться от участия в этом, – сказал Фэйрчайлд на первом занятии. – Считайте, что я устраиваю забастовку. Как шахтеры. Только делаю это гораздо более элегантно.

На следующий день он объявил:

– Я воздерживаюсь от участия в занятии на том основании, что красота священна, а в этих упражнениях нет ничего красивого.

А потом, на третий раз, просто сказал:

– Я протестую из эстетических принципов.

Мэттью и дальше продолжал нести ахинею, от которой всех разбирал смех, пока через пару недель занятий не заявил:

– Я не стану этого делать, потому что Сумеречные охотники – кретины и потому что я не хочу учиться в этой кретинской школе. Почему инцидент, который называется рождением, автоматически означает, что либо тебя оторвут от семьи и родных, либо жизнь твоя будет короткой, ужасной и полной смертоубийственных драк с демонами?

– Вы желаете, чтобы вас исключили, мистер Фэйрчайлд? – загремел преподаватель.

– Поступайте, как считаете нужным, – ответствовал Мэттью, скрестив руки на груди и улыбаясь, как ангел.

Его не исключили. Казалось, никто просто не знал, что с ним делать. От отчаяния его преподаватели начали сказываться больными.

Мэттью выполнял едва ли половину того, что должен был, и ежедневно оскорблял практически каждого в Академии – но при этом оставался невероятно популярным. Томас с Кристофером не отходили от него ни на шаг. Фэйрчайлд разгуливал по залам Академии в окружении поклонников, желавших услышать от него очередной уморительный анекдот. Их с Джеймсом комната всегда ломилась от посетителей.

А Джеймс практически все свободное время проводил на лестницах. И его все чаще называли Козликом Эрондейлом.

– Знаешь, – однажды смущенно заметил Томас, когда Джеймсу не удалось быстро выскользнуть из комнаты, – ты мог бы чуть больше с нами дружить.

– Правда? – Джеймс попытался, чтобы голос звучал не слишком радостно. – Мне бы… мне бы хотелось чаще видеться с тобой и с Кристофером.

– И с Мэттью, – добавил Томас.

Джеймс безмолвно помотал головой.

– Мэттью – один из лучших моих друзей, – почти умоляюще сказал Томас. – Если бы ты проводил с ним хоть немного времени, я уверен, он бы обязательно тебе понравился.

Джеймс глянул на Фэйрчайлда. Тот восседал на кровати и рассказывал очередную байку восьми ученикам, которые сидели на полу и благоговейно не сводили с него глаз. Мальчик перехватил взгляд Мэттью – Фэйрчайлд смотрел в их с Томасом сторону – и отвернулся.

– Общества Мэттью мне и так более чем достаточно.

– Знаешь, из-за этого ты выглядешь не таким, как все, – заметил Томас. – Ты слишком много времени проводишь с простецами. Думаю, именно поэтому прозвище к тебе так намертво приклеилось. Люди боятся тех, кто на них не похож. Они начинают думать, что все остальные тоже чем-то отличаются, а значит, лишь притворяются, что они такие же, как все.

Джеймс изумленно уставился на него.

– Ты советуешь мне избегать простецов? Потому что они не так хороши, как мы?

– Нет, я не… – начал Томас, но Эрондейл уже слишком разозлился, чтобы дать ему закончить:

– Простецы тоже могут стать героями. Тебе это должно быть известно лучше, чем мне. Твоя мать была из простецов! Отец рассказывал мне о ее подвигах – еще до Восхождения. Мы все здесь знаем великих Сумеречных охотников, которые были простецами. С чего ради нам отделять себя от тех, кому хватило храбрости попытаться стать такими же, как мы сами? От тех, кто, как и мы, хочет спасать людей? Почему мы должны считать их ниже себя, пока они не докажут, что достойны этого, – или пока не умрут? Я не буду так себя вести.

Тетя Софи ни в чем не уступала Сумеречным охотникам и еще до Восхождения славилась своей храбростью. А тетя Софи – мать Томаса. Так что Лайтвуды должны об этом знать не хуже Джеймса.

– Я не это имел в виду, – попытался оправдаться Томас. – Я даже не думал никогда об этом… вот так.

Джеймс не мог избавиться от ощущения, что обитатели Идриса вообще ни о чем никогда не думают.

– Может, ваши отцы просто никогда не рассказывали вам семейных историй, как мой папа, – предположил Джеймс.

– А может, никто не умеет слушать истории так, как это делаешь ты? – с другого конца комнаты вклинился Мэттью. – Не все же учатся.

Эрондейл глянул на соседа. Он только что услышал от Мэттью совершенно неожиданные слова.

– Я знаю одну историю, – продолжал Мэттью. – Кто хочет послушать?

– Я! – с пола раздался целый хор голосов.

– Я!

– Я!

– Только не я, – Джеймс поспешил выйти из комнаты.

Вот и еще одно напоминание о том, что есть у Мэттью и о чем Джеймсу пока остается лишь мечтать. У Фэйрчайлда есть друзья, и он явно свой для этого места. Но его это почему-то совершенно не волнует.

В конце концов преподавателей, слегших с диагнозом «передозировка Мэттью Фэйрчайлда», стало так много, что проводить тренировки назначили Рагнора Фелла. Джеймс искренне надеялся, что хотя бы маг сможет увидеть весь абсурд ситуации и понять, что Мэттью сознательно срывает занятия. Рагнор умел колдовать, а война его нисколько не интересовала.

Он разрешил Эсме вплести в гриву ее лошади ленточки, чтобы конь стал похож на скакуна благородных кровей. Он согласился с предложением Кристофера устроить таран, чтобы сбивать им деревья, – в случае осады какого-нибудь замка это умение очень бы им пригодилось. Он спокойно наблюдал, как Майк Смит большим луком заехал самому себе по голове.

– Сотрясение – это не страшно, – безмятежно заметил Рагнор. – Если только нет кровоизлияния в мозг – в таком случае действительно можно умереть. Мистер Фэйрчайлд, а вы почему не участвуете в занятии?

– Я считаю, что насилие – это омерзительно, – твердо заявил Мэттью. – Я здесь против своей воли и отказываюсь в этом участвовать.

– Неужели вы хотите, чтобы я применил свое волшебное искусство, раздел вас и запихнул в форму? – спокойно уточнил Рагнор. – Прямо здесь, на глазах у всех?

– Вот зрелище-то будет, – спокойно отозвался Мэттью.

Рагнор Фелл пошевелил пальцами, и с них сорвались зеленые искорки. Джеймс с удовлетворением отметил, что Фэйрчайлд отступил от мага на шаг.

– Но, пожалуй, для среды получится слишком зрелищно, – добавил он. – Я пойду надену форму. Можно?

– Идите, – разрешил Рагнор.

Маг разложил шезлонг и улегся на него с книжкой в руках. Джеймс отчаянно ему завидовал.

И восхищался им. Наконец хоть кому-то удалось справиться с Мэттью! После высокопарной чуши, которую Фэйрчайлд нес о воздержании от физических упражнений во имя искусства и красоты, Джеймс радостно предвкушал момент, когда тот на тренировочной площадке выставит себя дураком перед всеми.

– Есть желающие позаниматься с Мэттью, чтобы он изучил все то, что вы уже знаете? – поинтересовался Рагнор. – Потому что у меня нет ни малейшего понятия, как это сделать.

В этот момент команда во главе с Кристофером наконец-то свалила дерево своим тараном. Сумятицу и хаос, воцарившиеся среди студентов, никак нельзя было принять за желание тратить время на Мэттью.

– Я был бы счастлив преподать Мэттью урок, – вызвался Джеймс.

Он довольно неплохо управлялся с гимнастическими палками. Майка он побил десять раз из десяти, Эсме – девять из десяти, – и это он еще сдерживался, не работал в полную силу. Возможно, с Мэттью ему тоже придется себя сдерживать.

Когда Фэйрчайлд наконец появился, одетый в форму, он выглядел точь-в-точь как настоящий Сумеречный охотник. Во всяком случае, он был гораздо более похож на Сумеречного охотника, чем Джеймс. Ведь Джеймс, что греха таить, был, может, и не такой низенький, как Томас, но и далеко не высокий. Мама описывала его словечком «жилистый», что в данном случае должно было обозначать «никакого намека на мускулы».

Кое-кто из девчонок обернулся, явно обратив внимание на Мэттью в форме.

– Мистер Эрондейл вызвался провести для вас урок боя на палках, – сказал Рагнор Фелл. – Но если вы двое собираетесь друг дружку убить, отойдите, пожалуйста, подальше на поле, чтобы я вас не видел и был избавлен от необходимости отвечать на щекотливые вопросы.

– Джеймс, – произнес Мэттью тем самым голосом, который так нравилось слушать его поклонникам и который Джеймс терпеть не мог – мальчику чудилась в нем постоянная насмешка. – Так мило с твоей стороны. Кажется, я еще помню парочку приемов, которым меня научили мама с братом. Но, пожалуйста, будь со мной терпеливее. Я могу оказаться довольно неуклюжим.

Мэттью не спеша отправился вниз по полю, небрежно поигрывая палкой; солнце бриллиантами вспыхивало в его золотых волосах и на зеленой траве под ногами. Он повернулся к Джеймсу, и Эрондейл вдруг прочел в сузившихся глазах противника, что шутить тот не собирается.

А в следующее мгновение лицо Мэттью, деревья и все вокруг скакнуло вверх. Палка Фэйрчайлда резко подсекла мальчика под ноги, и Джеймс шлепнулся наземь. Он лежал, совершенно ошеломленный, не в силах встать от изумления.

– Кажется, – задумчиво заметил Мэттью, – я не так уж и неуклюж.

Джеймс с трудом поднялся на ноги, хватаясь за палку и стараясь не растерять достоинства. Фэйрчайлд встал в боевую стойку. Палка так легко и уравновешенно лежала в его руке, словно Мэттью не в бой собирался вступать, а стоял перед оркестром с дирижерской палочкой в руках. Он двигался с непринужденной грацией, присущей всем Сумеречным охотникам, – то ли играя, то ли танцуя.

С невыносимым отвращением Джеймс осознал, что Мэттью и в этом был невероятно хорош.

– Три раунда, – предложил он.

Палка в руках Фэйрчайлда внезапно превратилась в сияющий размытый круг. У Джеймса просто не было времени занять нужную позицию – резкий удар по руке, в которой он держал палку, а потом по плечу лишили его возможности защищаться. Он успел только блокировать палку Мэттью, когда та нацелилась ему на грудь, – но это оказалось ложным выпадом. Фэйрчайлд снова подсек его под колени, и Джеймс навзничь растянулся на траве. Опять.

В поле зрения появилось лицо Мэттью. Он смеялся – как обычно.

– А почему всего три? – спросил блондин. – Я могу тут крутиться и бить тебя хоть целый день.

Джеймс зацепился палкой за колени Мэттью и подставил тому ногу. Он знал, что это неправильно, но в тот момент ему было все равно.

Фэйрчайлд приземлился на траву с удивленным «Уф!», и Джеймс почувствовал себя почти отмщенным. Он откинулся на газон, почти счастливый, – и обнаружил, что сквозь травинки его разглядывает чей-то карий глаз.

– Знаешь, – медленно заметил Мэттью, – большинству людей я нравлюсь.

– Что ж… поздравляю! – выдохнул Джеймс и вскочил на ноги.

Неудачный момент он выбрал, чтобы встать. Неудачный настолько, что вполне мог бы оказаться последним в его жизни. И, быть может, оттого, что он это осознал, время замедлилось и растянулось, так что Джеймс успел увидеть все. Увидеть, как таран вырвался из рук Кристофера и его ребят. Увидеть испуганные лица всех учеников – даже Кристофера, обычно не обращающего ни на что внимания. Увидеть толстенное бревно, летящее прямо на него, и услышать предупредительный вскрик Мэттью – впрочем, слишком поздний. Увидеть, как вскакивает Рагнор Фелл, как летит прочь отброшенный им шезлонг, как поднимается его рука.

Мир превратился в скользкую серость; все вокруг двигалось страшно медленно. Все стало призрачным, иллюзорным. Таран врезался в Джеймса и полетел дальше, не причинив никакого вреда. Словно Джеймса расплескали с водой – вот на что это было похоже. Он поднял руку и вместо ладони увидел серый воздух, полный звезд.

«Рагнор спас меня», – подумал Джеймс, пока мир медленно превращался из странной яркой серости в черноту. Это было волшебство магов.

Чуть позже он узнал, что весь класс наблюдал за ним, ожидая увидеть сцену страшной смерти, а вместо этого увидел, как черноволосый мальчик растворился в воздухе и превратился в тень – тень от ничего, зловещий проем двери в пропасть на изнанке этого мира, темный и ясно видимый даже в свете яркого дневного солнца. То, что должно было стать неизбежной смертью – событием, привычным для Сумеречных охотников, – обернулось чем-то совершенно странным и оттого куда более ужасающим.

Позже Джеймс узнал, что он был совершенно прав. Его спасло волшебство.

Когда Джеймс проснулся, была ночь. И рядом с ним, у его постели, стоял дядя Джем.

Мальчик скатился с кровати и бросился в объятия дяди. Он слышал, что многих людей Безмолвные Братья пугают – своей речью, возникающей прямо у тебя в голове, своими зашитыми глазами. Но для него вид мантии Безмолвного Брата означал всегда только дядю Джема, означал верную и преданную любовь.

– Дядя Джем! – выдохнул Джеймс. Обнял его за шею, зарылся лицом в мантию, чувствуя, что хотя бы на этот краткий миг он в полной безопасности. – Что случилось? Почему я… Я чувствовал себя так странно, а теперь ты здесь, и…

И присутствие в Академии одного из Безмолвных Братьев на самом деле не означает ничего хорошего. Отец всегда придумывал для дяди отговорки, чтобы тот мог к ним приехать; однажды даже заявил, что цветочный горшок одержим демоном. Но то дома. А это – Идрис. Здесь Безмолвного Брата зовут к детям Сумеречных охотников, только если в том есть настоятельная необходимость.

– Я… я ранен? – спросил Джеймс. – Или Мэттью? Он ведь был со мной.

Никто не ранен, сказал дядя Джем. Спасибо Ангелу. Только тебе теперь придется выносить тяжелое бремя, Джейми.

И знание перелилось из одного в другого, из дяди Джема в Джеймса, – знание безмолвное и ледяное, словно открытая могила. В нем чувствовалась внимательная забота дяди Джема, но в нем же чудился и холодок, от которого по коже бежали мурашки. Вздрогнув, Джеймс отстранился от Безмолвного Брата и вцепился в дядю – словно это не был один и тот же человек. По лицу его бежали слезы, кулаки сжимали мантию монаха.

Вот оно, наследство, доставшееся ему от матери, пришедшее от смешения крови Сумеречного охотника и демона, потом снова смешанной с кровью Сумеречного охотника. Все думали, что раз кожа Джеймса спокойно переносит руны, значит, мальчик – Сумеречный охотник, и никто иной; что кровь Ангела выжгла в нем все демоническое.

Не выжгла. Даже ангельской крови не под силу прогнать тень. То, что произошло на тренировке, Джеймс сделал с собой сам; никакому колдуну – дядя Джем знал это – такое было не под силу. Джеймс мог превратиться в тень. Мог превратить себя в существо без плоти и крови вообще – всей, даже ангельской.

– Что… что я такое? – выдохнул Джеймс. Горло перехватило рыданиями.

Ты Джеймс Эрондейл, сказал дядя Джем. Тот же, кем всегда и был. Часть в тебе – от матери, часть – от отца, часть – это ты сам. Я бы не стал менять ни одну из этих частей, даже если бы мог.

А Джеймс бы это сделал. Он выжег бы из себя эту часть, вырвал бы ее, сделал бы что угодно, лишь бы избавиться от нее. Его предназначение – стать Сумеречным охотником, и он всегда знал, что станет им. Но не будут ли другие Сумеречные охотники сражаться с ним – из-за того ужаса, который неизбежно станет всем известен?

– А я… Меня вышвырнут из школы? – прошептал он прямо в ухо дяде.

Нет, ответил тот. Легкое чувство горя и гнева тронуло душу Джеймса и тут же отступило. Но я считаю, что тебе нужно уехать отсюда. Все будут теперь бояться, что ты… что ты станешь дурно влиять на детей, пятнать их чистоту. Тебя хотят отправить туда, где живут ученики из простецов. Очевидно, никого не заботит, что станется с простецами, и еще меньше заботит, что станется с тобой. Поезжай домой, Джеймс. Я отвезу тебя туда, только скажи.

Джеймс очень хотел домой. Он хотел этого сильнее всего на свете, и это желание рождало в нем боль, словно все кости в теле были переломаны и не смогут срастись, пока он не окажется дома. Там его любят. Там он в безопасности. Там его тут же окружили бы заботой и теплом.

Вот только…

– Как ты думаешь, каково будет маме, – прошептал Джеймс, – если она узнает, что меня вышвырнули из-за… Она же будет думать, что это случилось из-за нее.

Его мама… Серьезные серые глаза, нежное, словно цветок, лицо. Такая же тихая, как Джеймс, и такая же острая на язык, как отец. Джеймс мог стать пятном позора на лике этого мира, мог стать дурным примером для отпрысков благородных Сумеречных охотников. Он готов был с этим смириться. Он, но не мама. Только не мама – добрая, любящая и любимая, воплощение всех желаний и истинное благословение на земле.

Джеймс не мог вынести даже мысли о том, как будет чувствовать себя его мать, если решит, что это она обрекла его на страдания. Только одним способом он мог уберечь ее от душевных мук: окончить Академию и убедить всех, что он ничем не отличается от остальных.

Джеймс рвался домой. Ему не хотелось больше видеть ни единого лица в Академии. Он трус. Но, видимо, все-таки не настолько, чтобы сбежать от собственных терзаний и взвалить их на плечи матери.

Никакой ты не трус. Я помню, в те времена, когда я еще был Джеймсом Карстерсом, твоя мама узнала, что никогда не сможет иметь детей. По крайней мере, так ей сказали. И ее это сильно мучило. Она думала, что никогда не сможет быть как все. Но я сказал ей, что тому, кому она предназначена, до всего этого не будет никакого дела. Так, конечно, и случилось: твой отец, лучший из всех мужчин на свете, даже не обратил внимания, что она не такая, как все. Я только не говорил ей… Мне не пришло в голову, как сказать девушке о том, что ее смелость, ее борьба со своими страхами и сомнениями очень меня тронули. Она сомневалась в себе, но я в ней никогда не сомневался. И никогда не усомнюсь в тебе. Сейчас я вижу в тебе ту же смелость, которую когда-то видел в ней.

Джеймс плакал, вытирая слезы краешком мантии дяди Джема, словно он был совсем крошкой, младше даже Люси. Он знал, что мама храбрая, но никогда не думал, что храбрость можно ощущать вот так: не как что-то прекрасное, а как чувство, которое может разорвать тебя на куски.

Если бы ты видел мир людей таким, каким его вижу я, – сказал дядя Джем. Шепот звучал прямо в голове у Джеймса. – Для меня в нем очень мало тепла и радости. Я очень далек от всех людей. В целом мире мне сияют лишь четыре теплые и радостные звезды. И они всегда горят для меня так ярко, что не дают забыть о том человеке, которым я когда-то был. Твоя мать, твой отец, Люси и ты. Ваша любовь. Биение ваших жизней. Ваш свет. Если тебя начнут упрекать за то, кто ты есть, никого не слушай. Ты – пламя, которое нельзя погасить. Ты – звезда, которую нельзя потерять. Ты – тот, кем был всегда. Этого достаточно и даже больше чем достаточно. А тот, кто смотрит на тебя и видит лишь тьму, – просто слепец.

– Слепее Безмолвных Братьев? – всхлипнул Джеймс.

Дядя Джем стал Безмолвным Братом, когда был еще очень молод, и вот что странно: на щеках его были начертаны руны, но глаза его, хоть и все время прятались в тени, зашиты все-таки не были. Хотя Джеймс все равно никогда не знал, что дядя видит – и видит ли вообще хоть что-нибудь.

В голове Джеймса раздался смех. Раз самому мальчику было сейчас точно не до смеха, значит, это смеялся дядя Джем. Джеймс позволил себе еще мгновение повисеть на нем и сказал сам себе, что не сможет попросить дядю Джема отвезти его домой, или в Город Молчания, или куда-нибудь еще, раз уж дядя не бросает его здесь, в Академии, полной незнакомцев, которым Джеймс никогда не нравился и которые теперь только сильнее его возненавидят.

Да, слепее Безмолвных Братьев, – согласился дядя Джем. – Потому что я тебя вижу, Джеймс. И всегда буду смотреть на тебя в поисках света.

Но если бы Джеймс мог представить, во что превратится его жизнь в Академии с того дня, он тут же бы попросил дядю отвезти его домой.

Он не ожидал, что, когда подойдет к столу, Майк Смит в ужасе вскочит на ноги.

– Иди садись с нами, – позвал испуганного мальчишку Клайв Картрайт, один из приятелей Аластора Карстерса. – Может, ты и простец, но по крайней мере не чудовище.

Майк тут же благодарно воспользовался приглашением.

Джеймс видел, как вздрогнула Эсме, когда он прошел мимо нее в вестибюле, и не стал больше причинять ей неудобство своим присутствием.

Все было бы не настолько плохо, если бы это происходило не в Академии. Не в этих священных залах, где дети росли и готовились к Восхождению или учились служить Ангелу.

Но Академия – школа, а школы все одинаковы, даже в мире Сумеречных охотников. Джеймсу уже доводилось читать о них; он знал, что однокашники запросто могут объявить кому-нибудь бойкот. Он знал, как ненависть, словно пожар, может распространяться по классу – например, ненависть к простецам и вообще ко всем, кто не такие, как Сумеречные охотники.

А Джеймс был совсем не такой. Настолько не такой, простецам и во сне не снилось. Настолько не такой, что Сумеречные охотники вряд ли бы в это поверили, если бы не видели собственными глазами.

Он вышел из комнаты Мэттью и стал спускаться в темноту. Ему выделили отдельную спальню, потому что даже простецы перепугались настолько, что отказывались спать с ним в одной комнате. Кажется, даже ректор Эшдаун его побаивалась.

Его боялись все.

Окружающие вели себя так, словно при виде него хотели осенить себя крестом, но потом вспоминали, что он хуже вампира и крест тут не поможет. Они вздрагивали, когда его взгляд останавливался на ком-нибудь из них, словно желтые дьявольские глаза Джеймса могли прожечь дыру в их душах.

Дьявольские Глаза.

Джеймс то и дело слышал этот шепот. Он и не думал, что станет жалеть о тех временах, когда его называли всего лишь Козликом.

Мальчик никогда ни с кем не разговаривал. Садился всегда на самые дальние места, ел быстро, как только мог, и торопливо убегал, чтобы остальным не приходилось за едой смотреть на него. Он крался по коридорам Академии, словно жуткая, наводящая ужас тень.

Дядя Джем стал Безмолвным Братом, потому что иначе он бы умер. У дяди Джема было свое место в мире, были друзья и дом, и самым страшным для него стало то, что он не мог отныне оставаться в том месте и с теми людьми, которых любил. После того как дядя навещал их, мать иногда подолгу стояла у окна, глядя на улицу, в конце которой исчезла фигура Джеймса Карстерса, а отец сидел в музыкальной комнате, не сводя глаз со скрипки, к которой никогда не прикасались ничьи пальцы, кроме пальцев дяди.

Вот она, трагедия жизни его родителей и дяди Джема.

А как быть, если у тебя в мире вообще нет своего места? Если некому тебя любить? Если не можешь быть ни Сумеречным охотником, ни магом, ни кем-то еще?

Тогда это, может быть, даже не трагедия. Это хуже.

Тогда, может быть, ты – никто?

Джеймс потерял покой и сон. Едва задремав, он нередко вскакивал, испугавшись, что сейчас провалится в другой мир – мир мрака, где он сам – всего лишь призрак среди призраков. Он не хотел знать, как это с ним случилось. И приходил в ужас от мысли, что это может повториться.

Наверное, те, кто окружал его здесь, в Академии, были бы рады, если бы это произошло. И надеялись, что это все-таки случится. И молились, чтобы он стал призраком и оставил их всех в покое.

Однажды утром Джеймс проснулся и понял, что больше ни мгновения не сможет выносить темноту и тяжесть каменных плит, нависающих над головой. Пошатываясь, он поднялся по лестнице и вышел во двор.

Джеймс думал, что ночь еще не закончилась, но небо на востоке уже посветлело от утренних лучей, а звезды исчезли с небосвода. Единственным цветом, разнообразившим белизну неба, был серый – темные тучи призраками вились вокруг убывающей луны. Чуть накрапывал дождь, холодными булавочными уколами впиваясь в кожу. Мальчик присел на каменную ступеньку крыльца у черного хода Академии, поднял ладони к небу и смотрел, как серебристые струйки просачиваются между пальцами. Он хотел бы, чтобы дождь смыл его с лица земли – раньше, чем наступит очередное утро.

Подумав об этом, Джеймс уставился на свою руку. И это случилось. Он почувствовал, как изменения волной прошли по его телу, и увидел, что ладонь стала темной и полупрозрачной. Капли дождя пролетали сквозь тень руки, словно ее тут и вовсе не было.

Джеймс задумался, что сказала бы Грейс, если бы могла его сейчас видеть.

А потом услышал, как хрустит гравий у кого-то под ногами, услышал глухие шаги бегущего человека. Вбитые отцом на тренировках рефлексы заставили его вытянуть шею, чтобы посмотреть, не преследует ли кто-нибудь этого человека, не попал ли он в беду.

Мэттью Фэйрчайлд бежал так, словно за ним гнались.

Странно. На нем была форма Сумеречных охотников, которую, Джеймс знал, блондин надел бы только под страхом смерти. Еще более странным казалось то, что Мэттью Фэйрчайлд занимался физическими упражнениями – по его собственным словам, совершенно несовместимыми с человеческим достоинством. Он бежал быстрее, чем бегал любой из студентов на тренировках – может, даже быстрее, чем все бегуны, которых когда-либо видел Джеймс. И на лице его застыла мрачная, упрямая решимость.

Недоуменно хмурясь, Джеймс наблюдал за Фэйрчайлдом. Наконец тот взглянул на небо, остановился и поплелся обратно к Академии. Испугавшись, что его сейчас обнаружат, Джеймс уже приготовился выпрыгнуть из укрытия и припустить к другой двери, но Мэттью не обратил на черный ход никакого внимания.