Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник) Клэр Кассандра

Люди будут болтать, распускать слухи и подозревать. Конечно, парабатаи не могут встречаться друг с другом… в том самом смысле. И не могут… все остальное. Но Майкл с Робертом всегда были слишком близки, жили слишком душа в душу, и люди, конечно, станут задаваться вопросом: а что, если Роберт – такой же, как Майкл?

Так или иначе, люди будут интересоваться.

Он не мог этого допустить. Он потратил слишком много сил, чтобы стать тем, кем стал. Стать настоящим Сумеречным охотником. Он не мог допустить, чтобы люди опять смотрели на него, как тогда, – словно он не такой, как все.

И не мог допустить, чтобы Майкл смотрел на него вот так.

Потому что… вдруг Роберт сам тоже начнет сомневаться?

– Ты больше никогда ничего такого не скажешь, – холодно заявил он. – А если станешь настаивать, это будет последнее, что я от тебя услышу. Понимаешь меня?

Майкл не сводил с него непонимающего взгляда.

– И ты никогда не станешь ни с кем об этом разговаривать. Я не допущу, чтобы люди думали так о нас. О тебе.

Вэйланд пробормотал что-то неразборчивое.

– Что? – резко переспросил Роберт.

– Я спросил, как именно они будут обо мне думать.

– Они будут думать, что ты отвратителен, – объяснил Лайтвуд.

– И ты тоже так думаешь?

Голос, притаившийся где-то на задворках сознания Роберта, произнес: «Остановись. Остановись, это твой последний шанс».

Но прозвучало это слишком тихо.

И неуверенно.

– Да, – ответил он так твердо, как только мог, чтобы не терзаться вопросами, действительно ли он хотел сказать именно это. – Ты отвратителен. Я дал тебе клятву и буду соблюдать ее. Но клянусь: между нами больше ничего не будет так, как прежде. Фактически, начиная с этого момента, между нами вообще ничего нет.

Майкл не стал спорить. Не сказав ни слова, он развернулся и исчез среди деревьев, оставив Лайтвуда в одиночестве.

То, что Роберт только что сделал, то, что он сказал, было… было непростительно. Он знал это. Но сказал себе: это вина Майкла, это его, Майкла, решение. Он же сделал лишь то, что должен был сделать, чтобы выжить.

Но теперь он видел правду. Валентин не ошибся. Роберт просто не способен на настоящую любовь или верность. Лайтвуд думал, что Майкл – исключение, что он – доказательство того, что Роберт может быть абсолютно уверен хоть в ком-то, может быть постоянным, несмотря ни на что.

Теперь и эти надежды пошли прахом.

Хватит, подумал Роберт. Хватит бороться, хватит сомневаться в собственных возможностях, хватит все время поддаваться собственной слабости и недоверчивости. Он примет предложение Валентина. Позволит ему выбирать вместо себя, верить вместо себя. Он сделает все, что потребуется, чтобы остаться в Круге, рядом с Валентином.

Потому что это все, что у него осталось.

Саймон бежал по мрачным коридорам, поскальзывался на слизистом полу, мчался вниз по выщербленным ступеням, безостановочно проклиная Академию и ее строителей, придумавших эту похожую на лабиринт крепость, где не ловит сигнала ни один сотовый. Его ноги стучали по истертым каменным плитам, легкие горели; путь казался бесконечным.

Но, тем не менее, всего через несколько минут он ворвался в кабинет Катарины Лосс.

Маг всегда была здесь, круглые сутки. И этой ночью она своим привычкам не изменила.

Впрочем, нет, чуть-чуть все-таки изменила. Сегодня ночью она была здесь не одна.

Катарина стояла возле стола, скрестив на груди руки, между Робертом Лайтвудом и ректором Пенхоллоу. Все трое уставились на него так мрачно, что Саймон на мгновение задумался, не ждали ли они здесь именно его.

Но он не мог позволить себе колебаться или размышлять о последствиях своего поступка.

Или об Иззи.

– Группа студентов пытается вызвать демона, – выдохнул Саймон. – Их нужно остановить.

Никто почему-то не удивился.

Позади раздалось негромкое покашливание. Саймон обернулся и увидел Жюли Боваль, выходящую из-за двери, – похоже, врываясь в кабинет, он припечатал ее дверью к стенке.

– Что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты, – она покраснела и смущенно пожала плечами. – Мне показалось, ты был довольно убедителен.

– Но как ты попала сюда раньше меня?

– Пошла по восточной лестнице, конечно. Потом по коридору за оружейной…

– А он разве не заканчивается тупиком возле столовой?

– Ну, если ты…

– Не могли бы вы отложить вашу очаровательную картографическую дискуссию на потом? – мягко вмешалась Катарина. – Думаю, сейчас у нас есть дела поважнее.

– Например, преподать урок малолетним идиотам? – рявкнул Роберт Лайтвуд и выбежал из кабинета. Катарина с ректором поспешили следом.

Саймон с Жюли обменялись взволнованными взглядами.

– Думаешь, нам стоит пойти за ними?

– Думаю, да, – она вздохнула. – Хотя бы для того, чтобы они могли вышвырнуть нас отсюда всех разом.

Они поплелись за преподавателями, с каждым шагом все больше и больше от них отставая, так что крик Роберта услышали еще в коридоре, ведущем к комнате Джона. Толком разобрать слова через толстую дверь было невозможно, но громкость и интонация не оставляли сомнений в том, что происходит внутри.

Они осторожно приоткрыли дверь и проскользнули внутрь.

Джордж, Джон и остальные шеренгой выстроились вдоль стены – бледные и перепуганные. А Изабель стояла рядом с отцом и… улыбалась?

– Всем незачет! – Роберт Лайтвуд еще повысил голос. – Вы, самые лучшие, самые талантливые ученики этой школы – и вот как вы себя показываете? Я предупреждал вас об опасности обаяния. Я говорил, что нужно всегда отстаивать то, что правильно, даже если это причиняет боль тем, кого вы любите больше всего на свете. И никто из вас меня не услышал.

Изабель кашлянула.

– Никто, кроме двоих, – поправился Роберт, дернув головой в сторону Саймона с Жюли. – Молодцы. Изабель была права насчет вас.

Саймон покачнулся от неожиданности.

– Так это был всего лишь дурацкий тест? – взвизгнул Джон.

– А по-моему, очень полезный тест! – отозвалась ректор Пенхоллоу.

Катарина уже открыла было рот – наверное, хотела проехаться по поводу слабоумных нефилимов, которые играют в кошки-мышки с собственными детьми, – но, как обычно, предпочла прикусить язык.

– И насколько сильно это повлияет на наши оценки? – спросил Сунил.

Его слова породили новую волну криков – об их священных обязанностях, о том, как опасна беспечность, и о том, сколько неудобств им доставит ночь в подземельях Города Молчания. Роберт метал громы и молнии, как Зевс. Ректор Пенхоллоу изо всех сил пыталась выйти из роли доброй нянюшки, распекающей своих подопечных, стащивших со стола пирожное. Катарина Лосс вставляла саркастические замечания – например, о том, что случилось с Сумеречными охотниками, которые однажды решили поразвлечься на территории магов. В какой-то момент она даже перебила тираду Роберта Лайтвуда, чтобы добавить остроумный комментарий по поводу Дарта Вейдера, – и хитро покосилась при этом на Саймона. Он невольно задался вопросом – уже не в первый раз, – насколько плотно она за ним следит и почему.

А Изабель стояла рядом с ними молча и наблюдала за Саймоном. Во взгляде ее он вдруг заметил что-то неожиданное. Что-то подозрительно похожее на… гордость?

– В общем, это вам урок на будущее. Слушать надо, что говорят старшие! – заявил Роберт Лайтвуд.

– Неужто тебе есть что сказать о том, как поступать правильно? – внезапно вмешалась Изабель.

Роберт густо покраснел. Медленно повернувшись к дочери, он окинул ее ледяным инквизиторским взглядом, от которого кто угодно свернулся бы в позу зародыша и заскулил. Изабель даже бровью не повела.

– А теперь, когда мы наконец разобрались с этим неприятным делом, я попрошу вас оставить меня с моей дочерью и помощницей один на один. Полагаю, нам надо утрясти кое-какие вопросы, – сказал Роберт.

– Но это моя комната, – запротестовал Джон.

Инквизитору даже не пришлось ничего говорить – он устремил на Картрайта тот же ледяной взгляд, и парень мгновенно вымелся из комнаты. Остальные потянулись за ним, и Саймон собрался было последовать их примеру, но тут Изабель стиснула его запястье мертвой хваткой.

– Он остается, – заявила девушка.

– Исключено.

– Саймон остается со мной, или я уйду с ним, – спокойно сказала она. – Выбирай.

– Э-э-э… Я бы с радостью ушел… – начал Саймон.

– Ты остаешься, – приказала Изабель.

Роберт вздохнул.

– Ладно. Ты остаешься.

На том спор и закончился. Саймон упал на кровать Джона, отчаянно желая стать невидимкой.

Роберт обратился к дочери:

– Очевидно, ты не хочешь здесь оставаться.

– И что же навело тебя на эту мысль? Может быть, то, что я уже миллион раз тебе говорила, что не хочу сюда ехать? Или то, что не хотела играть в твою дурацкую игру? Или то, что я считала это жестокой манипуляцией и бездарной тратой времени?

– Да, – прервал ее Роберт. – Вот это.

– Но ты все равно заставил меня поехать.

– Да.

– Слушай, если ты думаешь, что тебе удастся что-то изменить, навязывая мне свою волю, или загладить то, что ты…

Роберт тяжело вздохнул.

– Я уже говорил тебе: то, что произошло между мной и твоей матерью, не имеет к тебе ни малейшего отношения.

– Это имеет ко мне самое прямое отношение!

– Изабель… – Роберт покосился на Саймона и понизил голос. – Я бы и правда предпочел обсуждать это с глазу на глаз.

– Что ж, я тебе сочувствую.

Саймон снова попытался слиться с обстановкой или хотя бы уподобиться по цвету простыням Джона Картрайта. Но те, на беду, оказались усыпаны цветочным узором.

– Мы с тобой никогда не разговаривали о том времени, когда я входил в Круг. Не обсуждали, почему я последовал за Валентином, – сказал Роберт. – Я надеялся, что мои дети никогда не узнают об этой части моей биографии.

Изабель мрачно заметила:

– Я слушала твою лекцию вместе со всеми.

– Нам с тобой обоим известно, что история, предназначенная для публики, никогда не содержит всей правды, – нахмурился он. – Есть кое-что, о чем я не упомянул в лекциях. Да и вообще никому не рассказывал. Я не упомянул, что, в отличие от большинства членов Круга, я никогда не был, так сказать, истинно верующим. Остальные – они считали себя мечами Разиэля в человеческом обличье. Ты же видела, как твоя мать отчаянно сражалась за справедливость.

– Так у нас теперь мама во всем виновата? Отлично, пап. Просто супер. Видимо, теперь мне следует считать тебя эдаким крутым парнем, который видел Валентина насквозь, но все равно участвовал во всех его делах – потому что этого хотела твоя подруга?

Он помотал головой.

– Ты не поняла. Больше всего виноват я сам. Твоя мама и остальные… они думали, что поступают правильно. Они любили Валентина. Они считали, что он прав. Они верили. Я же так и не смог набраться мужества, чтобы поверить по-настоящему… но да, я участвовал во всех его делах. Не потому, что считал это правильным, а потому, что так было легче всего. Потому что Валентин казался таким уверенным! Я положился на него потому, что оказался слишком слаб. Я пошел путем наименьшего сопротивления.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Ее голос был полон яда.

– Тогда я не понимал, каково это – быть совершенно уверенным в чем бы то ни было, – ответил Роберт. – Не знал, каково это – любить кого-то или что-то без всяких условий. Безоговорочно. Я думал, что, может быть, смогу испытать это чувство с моим парабатаем, но… – Он остановился, как будто то, что он хотел сказать, невозможно было произнести. Саймон невольно задумался, что же может быть хуже того, в чем он уже признался. – В конце концов я решил, что во мне этого просто нет. Что я не создан для настоящей любви.

– Если ты сейчас скажешь, что теперь это в тебе есть и что ты нашел это в себе благодаря своей любовнице… – голос Изабель дрожал от гнева.

– Изабель, – Роберт взял дочь за руку. – Я скажу другое. Я скажу, что нашел в себе любовь благодаря Алеку. И тебе. И… – он потупился. – И Максу. Вы, дети, – это вы всё изменили, Изабель.

– То-то ты годами косился на Алека как на зачумленного! Значит, вот как ты показываешь своим детям, что любишь их?

Роберт уставился себе под ноги и негромко ответил:

– Любить кого-то – не значит не совершать ошибок. И я совершил их слишком много. Некоторые из них у меня никогда не будет возможности исправить. Но я стараюсь изо всех сил. Твой брат знает, как сильно я его люблю. Как горжусь им. И мне нужно, чтобы и ты знала, как я тебя люблю. Вы, мои дети, – это единственное, в чем я абсолютно уверен, единственное, в чем я не усомнюсь никогда. Я не уверен ни в Конклаве, ни, как это ни печально, в своем браке. Только в вас. И если понадобится, я потрачу остаток жизни, чтобы доказать вам: вы тоже можете быть во мне абсолютно уверены.

Вечеринка получилась так себе. Саймон даже подумал, что демон-другой, наверное, и правда оживили бы атмосферу. Несколько грустно повисших транспарантов, пара полусдувшихся гелиевых шариков и вручную разрисованный плакат, на котором далеко не с первого раза можно было прочесть надпись «ПОЗДРАВЛЯЕМ!» – выглядели так, словно их в последнюю минуту смастерили на тяп-ляп какие-то младшеклассники. Правда, стол с закусками ломился от еды – той, что дожила до конца года: вчерашние круассаны, желе из концентратов, почему-то засунутое в формы для запекания, целый чан тушеных овощей и несколько тарелок с какой-то нарезкой – никто не взялся бы определить, что это за мясо. Поскольку электричество в Идрисе не действовало, а пригласить какую-нибудь группу никому и в голову не пришло, музыки тоже не ожидалось. Правда, преподаватели Академии составили импровизированный квартет и спели несколько песенок без аккомпанемента, но, с точки зрения Саймона, музыкой это назвать было нельзя. Злополучные вызыватели демонов отделались строгим предупреждением. Им даже позволили присутствовать на вечеринке, но настроения веселиться не было ни у кого. Равно как и настроения видеть Саймона.

Он на секунду задержался у большой чаши с пуншем, но решил не рисковать – запах, идущий из нее, напоминал тухлую рыбу.

– Прячешься от друзей? – Изабель подошла к нему со спины.

– От друзей? – он коротко рассмеялся. – Сдается мне, ты хочешь сказать «от людей, которые ненавидят меня до зубовного скрежета». Что ж… Да, я действительно от них прячусь.

– Они тебя не ненавидят. Они в растерянности, потому что ты был прав, а они сваляли дурака. Думаю, они как-нибудь это переживут. У тебя же всегда получалось.

– Наверное. – Сейчас это казалось маловероятным, но, с другой стороны, из событий последнего года маловероятными были слишком многие.

– И… в общем, я должна сказать тебе спасибо за то, что ты тогда остался со мной и с отцом, – добавила Изабель.

– Ну, ты не оставила мне выбора, – напомнил он.

Девушка рассмеялась – почти нежно.

– Ты что, не понимаешь, как устроена светская беседа? Я говорю «спасибо», ты отвечаешь «пожалуйста».

– А если бы я сказал: «Спасибо, что одурачила моих друзей и внушила им, будто ты – чокнутый демоновызыватель, из-за чего у них теперь большие проблемы с ректором», – что бы ты мне ответила?

– Я бы ответила: «Я довольна, что смогла преподать им всем ценный урок». – Она усмехнулась. – Который тебе, очевидно, не потребовался.

– Кстати, об этом. – Несмотря на то, что это был всего лишь тест и Изабель хотела, чтобы Саймон сделал именно то, что сделал, он все равно чувствовал себя виноватым. – Прости, что я не догадался сразу. Прости, что не поверил тебе.

– Это же была игра, Саймон. Ты и не должен был мне верить.

– Но я не должен был попадаться на эту удочку. Из всех людей на свете…

– Никто не может ждать от тебя, что ты меня вспомнишь. – В голосе ее звучала невероятная нежность. – Я это понимаю, Саймон. Я знаю, что между нами… не все было легко и гладко, и не обольщаюсь насчет этого. Факты есть факты, и ничего тут не поделаешь.

Сколько же всего он хотел ей сказать!

Но прямо сейчас в голове у него было абсолютно пусто.

Повисла неприятная, раздражающая тишина. Наконец Изабель переступила с ноги на ногу.

– Что ж, если это все, тогда…

Саймон не смог удержаться:

– Будешь и дальше встречаться с Джоном? Или… это тоже было частью игры?

Он надеялся, что девушка не услышит драматических ноток в его голосе.

– Это была другая игра, Саймон. Неужели тебе никогда не приходило в голову, что мне просто приятно иногда тебя помучить? – Она снова улыбнулась – той самой озорной улыбкой, и Саймон вдруг почувствовал, что одной только этой улыбкой она может зажечь в нем настоящий костер.

– Так, значит, вы с ним никогда…

– Джон – точно не мой тип.

Последовавшая за этим тишина была уже не такой раздражающей. В такой тишине, думал Саймон, ты долго-долго смотришь в глаза другому человеку, и напряжение между вами становится настолько сильным, что разрядить его сможет только поцелуй.

«Просто действуй», – сказал он сам себе. Может, он и не может вспомнить, как сделать первый шаг с такой девушкой, как Изабель, но, очевидно, когда-то в прошлом он это сделал. А значит, где-то внутри себя прекрасно знает, как это делается. Где-то в глубине. «Так что хватит тормозить. Хватит бояться. ДЕЙСТВУЙ».

Но он все еще набирался храбрости, а момент уже был упущен. Изабель отступила на шаг.

– Ну… так что было в том письме?

Саймон помнил его наизусть. Он мог бы прочитать письмо по памяти прямо сейчас. Сказать ей, что она потрясающая. Что даже если его разум не помнит, как ее любить, душа его когда-то изменилась навсегда, чтобы принять ее в себя без остатка, и теперь подходит ей тютелька в тютельку, словно формочка для печенья – печенья по имени Изабель. Но писать письма – это одно, а говорить то, что в них написано, вслух, особенно на публике, – совсем другое.

Он пожал плечами.

– На самом деле я уже и не помню толком. Просто извинения за то, что тогда на тебя наорал. И до того тоже. Ну, что-то в этом роде.

– А-а.

Она разочарована? Раздражена? Или, наоборот, вздохнула с облегчением? Саймон тщетно искал на непроницаемом лице Изабель хоть какие-то подсказки.

– Что ж… Извинения приняты. И хватит пялиться, будто у меня муха на носу.

– Прости. Снова.

– И… Думаю, я… В общем, прости, что вернула письмо, не прочитав.

Саймон не припоминал, чтобы прежде она извинялась перед ним хоть за что-нибудь. Изабель не походила на девушку, которая вообще станет извиняться.

– Если ты когда-нибудь напишешь мне еще одно, я даже, наверное, его прочитаю, – заявила она все с тем же безразличием.

– Занятия закончились, не забыла? В эти выходные я буду уже в Бруклине.

Что до сих пор казалось ему совершенно невероятным.

– В Бруклине что, нет почты?

– Наверное, пошлю тебе открытку с Бруклинским мостом, – сказал Саймон. Вздохнул – и наконец решился: – Или могу вручить ее лично. В Институте. Если, конечно, ты захочешь. Когда-нибудь. Где-нибудь.

– Когда-нибудь. Где-нибудь… – задумчиво пробормотала Изабель, предоставив ему несколько бесконечных, невыносимых секунд мучиться неизвестностью. А потом на лице ее зажглась ослепительная улыбка – так что Саймон испугался, что он и сам вспыхнет в буквальном смысле прямо сейчас. – Кажется, ты пригласил меня на свидание?