Помнишь ли ты… Макнот Джудит
Коул молча наблюдал, как дядя обходит старое тяжелое кресло с вытертой обивкой и столик, заваленный журналами. День выдался неудачным, и, похоже, вечер не предвещал ничего хорошего. С делами на западном побережье Коул управился на несколько часов раньше, чем ожидал, и, предвкушая приятное времяпрепровождение в обществе дяди, позвонил одному из своих пилотов и велел ему приготовиться к вылету в Техас. С этой минуты и начались неприятности.
Поднялся ветер, полет проходил невероятно трудно, и диспетчер посоветовал пилоту облететь массивный грозовой фронт, надвигавшийся со стороны Аризоны. Этот крюк занял больше часа, привел к вынужденной посадке в Эль-Пасо, а потом ввиду перегруженности местного аэропорта там пришлось просидеть еще час. Потеряв два часа, летчики Коула наконец взяли курс на Риджвуд-Филд, а Коул уже в шестой раз пытался созвониться с Кэлом, чтобы попросить встретить его в аэропорту. В конце концов он выяснил, что на линии неполадки.
Поскольку телефонная служба в районе, где жил дядюшка, отличалась вопиющей независимостью, а Кэл частенько отвечал ударом на удар, урезая на одну тридцатую часть месячную абонентскую плату за каждый день, когда его телефон не работал, Коул предполагал, что компания отомстила привычным способом — отключив телефон дяди.
Когда Коул вышел из самолета, жара и духота облепили его, как пластиковый пакет. В довершение всех бед Коул был вынужден взять напрокат машину в крошечном аэропорту, чтобы добраться до ранчо.
Риджвуд находился всего в сорока пяти милях от Кингдом-Сити, который, в свою очередь, располагался сорока милями восточное ранчо Кэла. Выстроенный тридцать лет назад посреди пустоши, Риджвуд-Филд был преимущественно базой буровых компаний, которые привозили сюда оборудование для ремонта нефтяных и газовых скважин, рассеянных по округе. Самолетам приходилось трястись по ребристой, как стиральная доска, взлетной полосе, принадлежащей компании «Техасские авиалинии», которая совершала рейсы от силы дважды в неделю с редкими пассажирами на борту.
В дополнение к единственной бетонной взлетной полосе, давно нуждающейся в ремонте, Риджвуд-Филд предлагал пассажирам белое металлическое здание аэропорта. В нем отсутствовали кондиционеры, удобства ограничивались двумя «комнатами отдыха», стойкой бара и поцарапанным столом, возле которого доведенные до отчаяния путешественники могли попытаться взять напрокат одну из двух машин, принадлежавших Риджвудской компании аренды автотранспорта, — оформлением аренды заведовала жизнерадостная плотная женщина, одновременно исполнявшая обязанности официантки. Табличка у нее на груди свидетельствовала, что эту трудолюбивую особу зовут Робертой.
Роберта вытерла ладони о передник, вытащила из стола договор аренды и вежливо осведомилась, какую из машин предпочитает Коул — черную с неисправным глушителем или черную с плохими шинами.
Коул подавил раздраженный возглас и нацарапал свое имя на бланке.
— Мне ту, что с неисправным глушителем. Роберта одобрительно кивнула:
— В ней как раз работает кондиционер, так что вы не успеете свариться заживо. Удачный выбор.
В то время Коул готов был согласиться с ней, но теперь… Когда Кэл вернулся в гостиную и принялся настаивать еще упорнее, Коул пожалел, что не взял другую машину — из-за прокола шины он мог бы отсрочить приезд к дяде.
— Предлагаю тебе сделку, — заявил Кэл, рухнув в кресло напротив племянника. — Ты привозишь ко мне жену, способную родить тебе детей и готовую на это, а я отписываю тебе акции в первую годовщину вашей свадьбы. В противном случае я завещаю все свое имущество детям Тревиса. Вот мое условие — соглашайся или уходи.
В ледяном молчании Коул выдержал его взгляд и стал медленно перелистывать журнал, лежащий у него на коленях. В свои тридцать шесть он возглавлял транснациональную корпорацию, в которой работало сто двадцать пять тысяч служащих, и, по самым скромным подсчетам, стоил не менее двенадцати миллиардов долларов. Коул полностью контролировал свою деловую и личную жизнь — все, кроме одного-единственного семидесятипятилетнего старика, который всерьез угрожал завещать половину компании Коула Тревису, ничтожеству, неспособному управлять даже крошечным филиалом без постоянного надзора Коула. Он так и не поверил, что дядя способен предать его, отобрав половину корпорации, созданной рабским трудом племянника, хотя ему не понравился тон, которым была высказана угроза. Но едва Коул убедил себя, что Кэл блефует, он с запозданием заметил, что на каминной полке, где всегда стояло полдюжины фотографий родственников в рамках, теперь теснился еще десяток снимков — все они изображали членов семьи Тревиса.
— Ну что? — напомнил о себе Кэл, гнев которого на время уступил место нетерпению. — Как тебе мое условие?
— По-моему, — процедил Коул, — ты предъявил мне не только нелепое, но и безумное требование.
— Ты считаешь брак «безумием»? — переспросил Кэл, и у него на лице вновь появилось угрожающее выражение. — Вся наша чертова страна катится в пропасть, и только из-за того, что твое поколение попирает наши добрые старые безумные традиции — такие, как брак, дети и ответственность!
Когда Коул отказался вступать в спор по этому поводу, Кэл указал на большой поцарапанный журнальный столик, заваленный, как и все другие столы в комнате, десятками журналов. Летти, экономке Кэла, не удавалось содержать их в порядке даже с помощью непрестанных сражений.
— Если ты мне не веришь, загляни в журналы. Вот, — заявил Кэл, выхватывая экземпляр «Читательского дайджеста» из стопки с краю. — Ты только посмотри! — Он потряс журналом небольшого формата в синей обложке с ярко-желтым заголовком, а затем запрокинул голову, глядя сквозь очки с бифокальными стеклами, и вслух прочитал название:
— «Обман в наших школах. Скандал национального масштаба». Если верить этой статье, — продолжал он, уставясь на Коула так, словно обвинял его в этом скандале, — восемь из десяти учащихся старших классов постоянно прибегают к обману. Автор пишет, что нравственные нормы стали настолько низкими, что многие ученики уже не знают разницы между хорошим и плохим!
— Не понимаю, какое отношение это имеет к нашему разговору.
— Не понимаешь? — переспросил Кэлвин, закрыл журнал и снова запрокинул голову, вглядываясь в текст на обложке. — Тогда, может быть, вот эта статья по теме. Знаешь, как она называется?
Вопрос был явно риторическим, и Коул просто посмотрел на дядю в раздраженном ожидании.
— «То, чего женщины не знают о современных мужчинах». — С отвращением швырнув журнал на столик, он перевел взгляд на Коула. — А я желаю узнать, что такое стряслось с вами, молодыми людьми, если вдруг мужчины перестали понимать женщин, а женщины — мужчин и никто из вас не чувствует необходимости вступать в брак, беречь его и растить добрых, богобоязненных детей!
Коул продолжал листать журнал, а ярость его постепенно нарастала.
— Как я уже говорил тебе прежде, ты едва ли вправе читать нотации о ценности брака и потомства — ведь у тебя самого никогда не было ни жены, ни детей!
— К моему глубокому сожалению, — возразил Кэлвин, порылся в кипе журналов и вытащил один из последних номеров бульварной газеты. — Вот, ты только посмотри! — воскликнул он, указывая костлявым пальцем на первую страницу и потрясая ею перед лицом Коула.
Коул взглянул на дешевое издание и иронически усмехнулся.
— «Инкуайрер»? — осведомился он. — Ты подписался на «Инкуайрер»?
— Он нравится Летти, но дело не в этом, а в том, что все ваше поколение начисто лишилось рассудка! Подумать только, как вы, молодые люди, ведете себя! Взгляни на эту красавицу! Она знаменита, она ведет в Хьюстоне бурную светскую жизнь, она богата!
— Ну и что? — пожал плечами Коул, глядя в лицо дяде, а не на газету.
— А то, что ее жених — некий Дэн Пенворт — совсем недавно бросил ее ради восемнадцатилетней итальянки, вот этой, что лежит рядом с ним на пляже почти нагишом. — Коул так и не взглянул на газету, и потому Кэл отшвырнул ее в сторону, но не пожелал прекратить спор:
— Он бросил ее, даже не сообщив об этом, в то время как бедняжка готовилась к свадьбе.
— Ну и в чем суть? И есть ли она вообще? — потребовал ответа Коул.
— Есть — в этом ты чертовски прав! Суть в том, что этот Пенворт родом из Хьюстона — он родился и вырос здесь, как и девушка, которую он бросил. Теперь, когда даже в Техасе начали так обходиться с женщинами и пренебрегать большими ценностями, наша чертова страна наверняка пойдет псу под хвост!
Коул поднял руку и принялся устало массировать мышцы шеи. Разговор мог продолжаться бесконечно, а ему предстояло обсудить жизненно важный вопрос и решить его с Кэлом — но возможно это было лишь в том случае, если ему удастся отвлечь дядю от нелепой одержимости семейным положением племянника. В прошлом Коулу это неизменно удавалось, но сегодня Кэл был настроен решительнее, чем когда-либо, и Коула мучило досадное предчувствие, что на сей раз он потерпит поражение. Ему в голову закралась мысль, что Кэл, наверное, и впрямь спятил, но Коул сразу же отмел подобный вывод. Кэл ничуть не изменился. Он всегда был таким же упрямым и настойчивым, как бульдог. Когда впервые на его землях была обнаружена нефть, Кэл заявил, что деньги ни на йоту не изменят его жизнь, и, Бог свидетель, он не покривил душой. Он считал каждый грош, как нищий, по-прежнему ездил в раздолбанном грузовичке двадцатилетней давности, носил вытертые джинсы и клетчатые рубахи — каждый день, кроме воскресенья, когда отправлялся в церковь; как и прежде, он старательно изучал рекламные проспекты магазинов подержанных вещей и уверял, что кабельное телевидение — дорогое удовольствие и именно потому обречено на провал.
— Послушай, — начал Коул, — я не собираюсь с тобой спорить…
— Вот и правильно.
— Я хотел сказать, что не собираюсь спорить с тобой об упадке американской нации, ценности брака или необходимости иметь детей…
— Замечательно! — перебил Кэл, выбираясь из кресла-качалки с протершейся обивкой. — Тогда женись и поспеши с наследником, чтобы я смог отдать тебе вторую половину компании. Женись на той танцовщице с Бродвея, которую ты привозил сюда два года назад — той, с багровыми ногтями в два дюйма длиной, или на школьной учительнице, в которую ты был влюблен в седьмом классе, — словом, на ком хочешь, только женись! И поспеши, потому что у нас обоих осталось мало времени!
— Что, черт побери, это значит?
— То, что этот спор продолжается уже два года, ты до сих пор одинок, а я по-прежнему мечтаю о ребенке, которого смогу покачать на колене. Потому я даю тебе три месяца на помолвку и еще три месяца — на женитьбу. Если к этому времени ты не познакомишь меня со своей женой, я помещу свои пятьдесят процентов акций в фонд на имя Теда и Донны-Джин. Управляющим фонда назначу Тревиса — в этом случае он станет твоим неофициальным деловым партнером, а когда Тед и Донна-Джин достигнут совершеннолетия, они сами помогут тебе руководить компанией. Это значит, что у тебя по-прежнему будет компания — после того как ты получишь помощь от Тревиса. — Кэл бросил «Инкуайрер» на стол и еще раз предупредил напряженно молчавшего племянника:
— На твоем месте я не стал бы тянуть, Коул. Мое сердце может не выдержать в любую минуту, а я изменю завещание на следующей неделе — тогда, если я умру раньше, чем ты женишься, мои пятьдесят процентов акций компании отойдут Теду и Донне-Джии.
Коул уже всерьез подумывал, не объявить ли старика недееспособным. Не удовлетворившись таким выходом, он решил попробовать добиться пересмотра завещания… но эта процедура займет долгие годы после смерти Кэла, а каковы будут результаты, неизвестно.
Его размышления прервала Летти, которая появилась в двери кухни.
— Ужин готов, — сообщила она.
Мужчины услышали ее, но не сдвинулись с места. Коул стоял посреди комнаты, взгляды дяди и племянника были устремлены друг на друга — двое высоких, статных, упорных мужчин, разделенные тремя футами, одним поколением и решением, с которым один из них не мог бороться, а второй — взять обратно.
— А ты понимаешь, что за эти шесть месяцев я могу не найти женщину, согласную выйти за меня замуж? — процедил сквозь зубы Коул.
В ответ Кэл указал большим пальцем на кипы журналов возле кресла.
— Согласно опросам этих журналов, ты обладаешь пятью из семи самых важных качеств, которые женщины хотят видеть в своем избраннике. Ты богат, — начал он, — умен, хорошо образован, у тебя большое будущее, а Донна-Джин называет тебя «клевым»— должно быть, ты привлекаешь ее и внешне.
Удовлетворенный своей победой, Кэл некоторое время сносил ледяное молчание Коула, затем попытался смягчить вызванную им самим враждебность:
— Разве тебе не интересно узнать, каких двух качеств тебе недостает?
— Нет, — фыркнул Коул.
Но Кэл все-таки предпочел снабдить его этой информацией:
— Ты не хочешь иметь детей, и, боюсь, я был не прав, считая тебя чутким и внимательным. — Заметив, что его наполовину оправданная шутка не вызвала никакой реакции у разгневанного племянника, Кэл повернулся к кухне, и плечи у него слегка поникли. — Летти приготовила ужин, — негромко добавил он.
Остро осознавая нереальность происходящего, Коул смотрел вслед дяде, настолько переполненный горечью и потрясенный предательством, что впервые за много лет не испытывал привычного ужаса, видя, как похудел и осунулся Кэл. Но тот уже выглядел гораздо бодрее минуту спустя, когда Коул вошел на кухню с блокнотом и ручкой с золотым пером. Усевшись напротив дяди, он хлопнул по столу блокнотом.
— Пиши, — приказал он.
Летти застыла у плиты, ошеломленно переводя взгляд с одного мужчины на другого, забыв о половнике с супом, который держала в руке.
Кэлвин машинально взял протянутую ручку, и его брови сошлись на переносице.
— Что писать?
— Запиши условия нашего соглашения и не забудь указать специфические требования, которые ты предъявляешь к моей жене. Мне ни к чему сюрпризы, когда я кого-нибудь приведу, ни к чему отказы в последнюю минуту только потому, что эта женщина не удовлетворяет какому-нибудь из твоих требований, о котором ты забыл упомянуть.
На лице дяди появилась обида.
— Я не собираюсь выбирать за тебя жену, Коул. Эту задачу я полностью предоставляю тебе.
— Какое великодушие!
— Я хочу, чтобы ты был счастлив.
— По-твоему, твои требования сделают меня счастливым?
— Не сейчас. Не в эту минуту — только потому, что ты раздражен.
— Я не раздражен, — презрительно возразил Коул, — я в бешенстве!
Дядя поморщился, словно словесный удар достиг цели, но упрямый старик отнюдь не отказался от своих намерений. Правда, он попытался отпихнуть блокнот, но племянник прижал его ладонью.
— Условия договора в письменном виде, — заявил он. В отчаянной попытке спасти положение, прежде чем вновь разразится гроза, Летти бросилась к столу с дымящимися тарелками супа и поставила их перед мужчинами, — Поешьте, пока суп не остыл! — взмолилась она.
— Какие условия тебя устраивают? — негодующе осведомился Кэл, не глядя на экономку.
— Поешь, — перебила Летти. — Напишешь потом.
— Напиши, что отдашь свои пятьдесят процентов акций компании мне, если в течение шести месяцев у меня появится жена.
— С каких это пор тебе стало мало моего слова?
— С тех пор, как ты стал прибегать к шантажу.
— Но послушай! — воскликнул Кэл несколько виновато. — Я же имею право решать, кто получит мои пятьдесят процентов акций! Имею право знать, что когда-нибудь твоему сыну пригодятся мои деньги и акции!
— Сыну? — переспросил Коул грозным шепотом. — Это тоже часть сделки? Новое условие? Тогда почему бы мне не жениться на женщине, у которой уже есть сын, — так, чтобы тебе не пришлось ждать и тревожиться?
Кэлвин вспыхнул, а затем поспешно нацарапал то, что просил Коул, и с возмущенным возгласом отпихнул блокнот:
— Вот все, что я хочу от тебя, в письменном виде. Коул хотел бы уехать немедленно, но не знал, готовы ли пилоты, и, кроме того, он никак не мог поверить, что Кэл и вправду предаст его, осуществив угрозу. Память Коула услужливо подсовывала ему десятки примеров болезненного упрямства Кэла, которые подтверждали — он действительно способен на непоправимый поступок. Но сердце Коула мириться с этим отказывалось.
Они ели в тревожном молчании и быстро расправились с ужином, затем Коул вернулся в гостиную, включил телевизор и открыл кейс. Работать, рассудил он, гораздо безопаснее и полезнее, чем ввязываться в очередной спор. А телевизор несколько смягчал зловещую тишину в комнате.
Несмотря на письменное соглашение с Кэлом, Коула ничуть не прельщала мысль удовлетворить нелепые требования своего дяди — даже для того, чтобы обрести полный и постоянный контроль над своей корпорацией. В этот момент он понятия не имел, что теперь делать. В нем еще кипел гнев, а в голове крутились всевозможные решения проблемы — от гражданского судебного иска и заявлений о невменяемости Кэла до поспешного нежеланного брака с незнакомой женщиной. Все эти предположения были отвратительны своей крайностью, не говоря уже о нелепых и мучительных последствиях.
Дядя, сидя напротив, взглянул на Коула поверх страниц «Хьюстон кроникл»— выражение его лица было задумчивым и умиротворенным, словно спор разрешился к общему удовлетворению.
— Насколько мне известно, множество молодых женщин в наши дни предпочитают не иметь детей. Им больше по вкусу заботиться о себе и делать карьеру. Будь осторожен, не нарвись на такую.
Коул намеренно проигнорировал этот совет, продолжая писать.
— И смотри не свяжись с какой-нибудь охотницей за состоянием, которая польстится на твои деньги. Коул уже не мог сдерживаться:
— Как, черт побери, я выясню истинные намерения женщины за полгода?
— А я считал, что у тебя уже богатый опыт. Разве пару лет назад некая принцесса не таскалась за тобой через всю Европу?
Коул уставился на него в ледяном молчании, и Кэлвин наконец пожал плечами:
— Незачем знать женщину вдоль и поперек, чтобы увериться, что она выходит замуж за тебя, а не за твои деньги.
— Вот как? — умышленно оскорбительным тоном переспросил Коул. — Ты ведь у нас знаешь толк в женщинах и брачных узах — посоветуй, каким образом я должен разузнать намерения будущей жены?
— На твоем месте я бы нашел женщину, которая сама достаточно богата. — Сообщив это, дядя поднял брови и застыл, словно ожидая от Коула аплодисментов. Коул вновь углубился в записи.
Последующие четверть часа тишину в комнате нарушал только редкий шелест переворачиваемых газетных страниц, а затем он снова заговорил — о предмете, который Коулу сейчас хотелось обсуждать меньше всего. Загораживаясь газетой, как щитом, дядя невзначай заметил:
— Вот здесь, в колонке сообщений говорится, что в субботу вечером ты посетишь бал Белой Орхидеи — «самое блестящее из светских событий Хьюстона». На таком балу вряд ли можно встретить ту, которая охотится за состоянием. Почему бы тебе там не осмотреться, найти женщину, которая тебе нравится, и привезти ее сюда — чтобы и я мог взглянуть на нее, а потом, — лукаво добавил он, — и на брачный контракт.
Коул не ответил, и немного погодя Кэлвин зевнул.
— Пожалуй, я дочитаю газету в постели, — заявил он поднимаясь. — Уже десять часов. Ты собираешься работать допоздна?
Коул изучал письменное обязательство, составленное Джоном Недерли по его требованию.
— Последние четырнадцать лет я каждый день работаю допоздна, — резко ответил он. — Именно поэтому вы с Тревисом разбогатели.
Минуту Кэл растерянно смотрел на Коула, но сказать ему было нечего, и он медленно вышел из комнаты.
Глава 16
Коул не поднимал головы — до тех пор, пока не услышал, как закрылась дверь спальни Кэла, а затем швырнул свои бумаги, которые читал, на журнальный столик, и резкий хруст запястья стал красноречивым свидетельством его отвратительного настроения.
Листы бумаги приземлились поверх «Инкуайрера»— прямо рядом с фотографией женщины, брошенной женихом.
Со снимка смотрела Диана Фостер!
Коул подался вперед, схватил газету и прочел небольшую заметку с мрачным сочувствием к жертве, а потом отбросил газету на прежнее место и мысленно вернулся к Кэлвину.
Коул угрюмо перебирал варианты, когда его внимание привлек какой-то шорох, и он увидел, что на пороге, смущенно улыбаясь, стоит Летти с кружкой в руке.
Сколько Коул себя помнил, когда бы он ни поссорился с дядей, тотчас появлялась неумелая кухарка Летти Джирандес и предлагала Коулу что-нибудь съесть и выпить — жест утешения со стороны добродушной женщины, знавшей пределы своих кулинарных способностей. В свои пятьдесят лет кухарка была простовата на вид, ее круглое лицо выражало внутреннее спокойствие, а глуховатая речь с испанским акцентом окружала ее аурой неподдельной доброты. Коул смягчился, когда Летти поставила на кофейный столик дымящуюся кружку.
— Горячий шоколад? — догадался Коул. Рецепты Летти от дурного настроения были неизменными: горячий шоколад вечером и лимонад днем. И торт. Шоколадный торт. — А где мой торт? — пошутил Коул, потянувшись за кружкой и зная, что ему придется выпить все до последней капли, чтобы не обидеть Летти. Горячий шоколад был традицией, а с тех пор, как Коул стал ценить маленькие семейные обычаи, к некоторым из них он питал настоящее благоговение.
Домашний уют и тепло он получал главным образом здесь, от брата своего дедушки и его экономки. Летти повернулась и направилась на кухню.
— Со вчерашнего дня у меня остался кусок шоколадного торта. Я купила его в магазине.
Последняя фраза свидетельствовала о хорошем качестве торта, но Коул еще не успел проголодаться.
— Раз пекла не ты, значит, не стоит и пробовать, — заключил он, и Летти просияла от этого комплимента, а затем вновь попыталась вернуться в кухню. — Побудь здесь, поговори со мной, — попросил Коул.
Летти робко присела на краешек кресла, которое прежде занимал дядя Коула.
— Напрасно ты спорил с дядей, — наконец произнесла она.
— Эти слова ты повторяешь мне уже двадцать лет подряд.
— Неужели желание дяди поскорее увидеть тебя женатым кажется тебе неразумным?
— Иначе не назовешь, — отозвался Коул, стараясь избавиться от язвительного тона.
— По-моему, он думает, что, если не заставит тебя жениться, сам ты никогда этого не сделаешь.
— Не его дело.
Летти вскинула голову и взглянула ему в глаза:
— Он любит тебя.
Коул сделал еще глоток и сердито отставил кружку:
— От этого мне не легче.
— Но я говорю правду.
— Любовь — не оправдание для шантажа, даже если шантаж — пустая угроза.
— Вряд ли Кэл угрожает попусту. Твой дядя и впрямь завещает свою половину компании детям Тревиса, если ты не женишься.
Новая волна ярости накатила на Коула.
— Не знаю, как он оправдает такой поступок передо мной или перед своей совестью!
Замечание прозвучало чисто риторически, но у Летти ответ был готов, и Коул понял, что она абсолютно права — сквозь все угрозы и оправдания Летти разглядела истинные причины, которыми руководствовался Кэлвин:
— Твой дядя заботится не о деньгах; его тревожит лишь бессмертие, — произнесла она, складывая журналы в опасно накренившуюся высокую стопку. — Он жаждет бессмертия и достигнет его только благодаря своему сыну.
— Я ему не сын, — нетерпеливо возразил Коул. Летти одарила его одной из своих добродушных улыбок и многозначительно произнесла:
— Он считает тебя сыном.
— Если он стремится к бессмертию, тогда отпрыски Тревиса уже обеспечили ему эту привилегию. И Тревис, и я — внучатые племянники Кэла. Даже если бы у меня были дети, они приходились бы Кэлу такими же дальними родственниками, как дети Тревиса.
Улыбка Летти погасла.
— Сын Тревиса ленив и угрюм. Возможно, когда-нибудь он избавится от этих недостатков, но пока твой дядя не желает рисковать бессмертием, вверяя его такому юноше, как Тед. Донна-Джин слишком вялая и застенчивая — конечно, может быть, когда-нибудь она станет смелой и решительной, но пока… — Летти не договорила, предоставив Коулу самому сделать вывод.
— Откуда вдруг у него взялась эта навязчивая идея бессмертия? — спросил Коул.
Помедлив, Летти объяснила:
— Кэл очень сдал. Теперь здесь часто бывает доктор Уилмет. Он говорит, что больше ничем помочь нельзя.
Коул испытал шок и недоверие одновременно. Все попытки уговорить Кэла отправиться в Даллас и показаться хорошим врачам были бессмысленны. Однажды, после долгих споров, Коул наконец убедил дядю, но мнение консилиума совпало с мнением Уилмета. С тех пор Кэл не хотел даже слушать об очередном визите к врачам.
Сидящая напротив Летти испустила длинный прерывистый вздох и подняла на Коула карие глаза, полные слез.
— Доктор Уилмет считает, что теперь это только вопрос времени… — Она осеклась и выбежала из комнаты.
Подавшись вперед, Коул поставил локти на колени, захлестнутый страхом и ужасными предчувствиями. Ссутулившись и переплетя пальцы рук, он уставился на пустое дядино кресло, вспоминая о задушевных вечерах и оживленных разговорах, которые случались между ними за последние три десятилетия. Казалось, все тепло домашнего очага и счастье, знакомые Коулу, сосредоточены в этой невзрачной комнате. А со смертью Кэла он лишится последнего прибежища.
Коул помрачнел, силясь представить себе жизнь без поездок сюда, к дяде. Этот человек и это ранчо были самым главным в жизни Коула. Он сменил ковбойские ботинки и джинсы на чемоданы из итальянской кожи, сшитые на заказ в Англии костюмы и рубашки ручной работы из египетского хлопка, но в душе оставался таким же грубоватым и решительным, каким был в юности. В то время Коул ненавидел свои корни. С того дня, как он появился в хьюстонском колледже, он усердно избавлялся от прежних «ковбойских» привычек, работал над походкой, пока не осталось ни следа неуклюжего раскачивания, присущего наездникам при ходьбе, и безжалостно уничтожал техасский акцент.
Теперь судьба угрожала отнять у него последнюю связь с прошлым, а взрослый человек, в которого превратился Коул, отчаянно стремился сохранить оставшееся.
Угроза Кэла отдать половину компании Тревису и его детям как-то сама собой забылась. Коул лихорадочно обдумывал, как предотвратить неизбежное, вдохнуть жизнь в дядю и скрасить его последние годы. Или месяцы, или дни. Мысли Коула крутились в замкнутом круге тщетности и беспомощности. Он мог сделать для Кэла только одно.
— Дьявол! — выпалил вслух Коул, но в этом ругательстве прозвучало смирение, а не вызов. Он готов был жениться на ком угодно, но брак в штате, подобном Техасу, где супруги сообща владели собственностью, означал появление нового финансового риска. Кем бы ни была эта «счастливая» женщина, саркастически размышлял Коул, в первую очередь он хотел бы найти в ней чувство юмора и послушание. В противном случае, как представлял Коул, может разыграться бурная сцена, едва его избранница поймет, что от нее потребуют подписать добрачное соглашение.
Он обдумал вариант найма актрисы на эту роль, но Кэл был слишком умен и подозрителен, чтобы купиться на дешевую уловку. Несомненно, именно поэтому он пожелал ознакомиться с брачным контрактом. К счастью, старик не стал настаивать, что передаст Коулу часть акций компании только после рождения сына. То, что он забыл указать этот нюанс в соглашении, также подтверждало — дядя уже не столь хитер, как в былые годы.
И владел он собой гораздо хуже, чем раньше.
Беззвучно выругавшись, Коул выпрямился и потянулся за кружкой уже остывшего шоколада, собираясь отнести ее на кухню. Его взгляд упал на сложенную газету, лежащую поверх кипы журналов. С фотографии ему улыбалась Диана Фостер. Еще в свои шестнадцать она обещала стать настоящей красавицей, но чем дольше Коул смотрел на изящный овал ее лица и сияющую улыбку, тем труднее ему становилось примирить эту эффектную деловую женщину с очаровательной и сдержанной девочкой-подростком, которую он помнил. Коул представлял себе Диану умной, обаятельной, преданной — той, что некогда сидела на охапке сена рядом, молча глядя на него или болтая обо всем на свете.
Сегодня, когда дядя впервые упомянул о женщине из Хьюстона, брошенной женихом, Коул не понял, о ком идет речь. Но, прочитав статью в бульварной газетенке, он осознал, в каком затруднительном и неловком положении очутилась Диана. Теперь он вновь испытывал приступ негодования, сочувствуя девочке, которую когда-то знал. Он полагал, что благодаря своей внешности, богатству, доброте и уму она наслаждается всеми благами жизни. Она имеет на это право. Она не заслуживает, чтобы какой-то Дэн Пенворт выставлял ее на посмешище.
С усталым вздохом Коул отогнал эти мысли и встал, не в состоянии больше прятаться от собственных тревог, сосредотачиваясь на судьбе обманутой девочки с незабываемыми зелеными глазами.
Жизнь, насколько было известно Коулу, редко складывалась так, как хотелось бы, — это правило распространялось и на его собственную жизнь, и на жизнь Дианы Фостер… и дяди Кэла.
Он взял кружку с холодным шоколадом и отнес ее на кухню, где осторожно вылил в раковину остатки, а затем сполоснул кружку — так, чтобы Летти не обнаружила, как он отнесся к ее угощению, и не обиделась бы, узнав истину.
Истина же состояла в том, что Коул ненавидел горячий шоколад.
А еще он ненавидел зефир.
Но особую ненависть он питал к болезням и врачам, которые ставили диагноз, не предлагая исцеления.
По этой же причине он не чувствовал воодушевления, размышляя о поддельном браке, обреченном на провал еще до заключения.
Коул подумал, что наиболее подходящей кандидаткой в жены будет отнюдь не принцесса, о которой дядя напоминал вечером, а Мишель. Мало того что она неравнодушна к Коулу, его лихорадочная работа и плотный график поездок ничуть не смущали девушку. В сущности, она стремилась привыкнуть к подобным трудностям — что было гораздо важнее для Коула, чем для самой Мишель. Взвесив все хорошенько, Коул решил, что ему чертовски повезло с такой подружкой.
Но он не чувствовал себя удачливым, направляясь по коридору к спальне, где ночевал еще в детстве, оставаясь у дяди. Он был подавлен. Настолько подавлен, что сострадал Мишель — прекрасно сознавая, что она согласится на сделку. И при этом совершит ошибку, удовлетворившись той крохотной частичкой души Коула, которую он согласится ей предоставить.
Предыдущий роман Коула с Викки Келлог закончился разрывом именно по этой причине, и с тех пор Коул не изменился и не собирался меняться. Дело по-прежнему заменяло ему жену, как справедливо заметила Викки. Он все так же пренебрежительно относился к бесцельной погоне за развлечениями, помногу путешествовал и не позволял себе продолжительные периоды безделья. Несомненно, он так и остался «холодным, грубым, бесчувственным сукиным сыном», как назвала его Викки при расставании. Она не хотела и не могла понять, что Коул нес ответственность за работу и доходы более чем сотни тысяч служащих «Объединенных предприятий».
Постель показалась ему неровной и узкой, когда Коул снял старое синелевое покрывало и вытянулся на чистых белых простынях, от которых пахло солнцем и летним ветром. Прикосновение тонкого шелкового полотна было почти неуловимым.
Сцепив пальцы за головой, Коул уставился на вентилятор, медленно крутившийся над ним. Подавленное настроение постепенно отступало — вместе с мыслями о женитьбе на Мишель или на ком-нибудь другом. Эта идея была не только непристойна, но и просто-напросто абсурдна. Как и предчувствие, что дядя не протянет и года.
Много месяцев подряд Коул работал по восемнадцать часов в сутки; один из своих редких выходных он потратил на то, чтобы прилететь сюда из Лос-Анджелеса, и потерял почти половину дня из-за ненастной погоды. Стресс и усталость вкупе с известием об ухудшении здоровья дяди чересчур сильно подействовали на него, решил Коул, закрыл глаза и почувствовал прилив оптимизма.
Кэл проживет еще не менее десяти лет. Правда, сегодня он выглядел не лучшим образом, но, когда Коул попытался оценить перемены, вызванные у дяди возрастом и болезнями, изменения показались не такими уж тревожными, как вначале. Он вспомнил о минувших днях, когда наблюдал, как Кэл поправляет ограду под палящим солнцем или рысью скачет верхом и гонит с пастбища стадо. В стетсоновской шляпе и сапогах, делавших его немного выше, он представлялся маленькому Коулу великаном, но когда мальчик вырос, выяснилось, что он на три дюйма выше Кэла.
На самом же деле Кэл никогда не был крупным, наделенным недюжинной силой человеком, таким, как Коул, — в его худощавом и гибком теле таились пружинистая гибкость и выносливость, которые служили ему так же хорошо, как крепкие мускулы для тяжелой работы на ранчо. Кэл вовсе не стал ниже ростом и не похудел, превратившись в скелет, обтянутый кожей. Просто когда его мучил артрит, как сегодня, он съеживался, сутулился и потому казался согбенным старцем.
Его волосы поседели не вдруг — белые нити поблескивали в них с тех пор, как Коул себя помнил.
Седые, коротко подстриженные бачки обрамляли загорелое узкое лицо с квадратным подбородком и бледно-голубыми глазами, которые, казалось, по-особому смотрели на мир; эти проницательные глаза излучали ум, юмор и решимость. Теперь Кэл побледнел, глаза прятались за бифокальными стеклами очков, но не поблекли и не потускнели, а от их взгляда по-прежнему ничто не могло скрыться.
Правда, с возрастом он немного ослабел — главным образом от недостатка физической нагрузки, но настоящей силой Кэла всегда был интеллект. И как выяснилось сегодня, острота мышления дяди пока ничуть не притупилась.
Через несколько дней он непременно найдет выход, который устроит и дядю, и его самого и разрешит все проблемы. Утром он приступит к энергичным поискам какого-нибудь нового или уже испытанного средства для исцеления дяди. Медицинские препараты теперь открывали каждый день, а старые, но эффективные сначала забывали, а затем вспоминали вновь. Если бы Коул знал, что состояние здоровья Кэла осталось прежним или даже улучшилось, он принялся бы с еще большим рвением искать способ устранить проблему.
Он всегда находил удачные решения, припомнил Коул.
Отыскивать выход из явно безвыходного положения удавалось ему лучше всего. Именно этот талант помог ему обрести богатство и успех, о которых он не смел и мечтать.
Сон смежил его веки, пока он лежал в скромной, лишенной украшений спальне, где еще мальчиком грезил о будущем. В аскетической, тесной комнатке витало нечто, что побуждало его в юности строить большие планы. А теперь, когда он повзрослел, эта комната успокаивала его и поднимала настроение. Коул имел дома и квартиры по всему миру, с просторными спальнями и огромными кроватями причудливых форм, но здесь он засыпал гораздо быстрее, чем в любом другом месте.
Казалось, сами стены до сих пор воздействуют на него таинственным, волнующим образом.
На него снизошло умиротворение, уводя в долину снов и наполняя его блаженством, — так бывало всегда, когда Коул спал здесь.
Окно оставалось открытым, серебристый лунный свет проникал сквозь прозрачные шторы, превращая их в сияющую шелковистую паутину, развевающуюся под дуновением напоенного ароматами бриза. Даже воздух был здесь необыкновенно свежим.
Утром, как следует выспавшись и отдохнув, он сможет лучше обдумать и принять решение. А пока стены со знакомыми картинами в рамах окружили его, словно защищая во сне.
На прикроватном столике громко тикал старый будильник, убаюкивая Коула, напоминая ему, что время идет, что утро вечера мудренее, — в общем, все как всегда.
Немного погодя Коул перевернулся на живот, и простыня волшебным образом приподнялась, укрывая его обнаженные плечи, — так происходило каждый раз, стоило Коулу повернуться.
Стоя у кровати, Кэлвин Даунинг смотрел сверху вниз на спящего племянника, хмурясь при виде глубоких морщин, прорезавшихся под глазами Коула и в уголках рта. Кэл беседовал со спящим еле слышным, как шорох штор, шепотом, его слова успокаивали, прогоняя тревожные мысли, — как всегда, когда он приходил проведать племянника перед сном и чувствовал необходимость высказать ему, спящему, то, что не решался произнести днем.
— Ты уже добился всего, о чем может мечтать большинство мужчин, — шептал Кэл. — Ты уже доказал — тебе удастся все, за что ни возьмешься. Тебе больше незачем переутомляться, Коул.
Спящий пошевелился и повернул голову, но дыхание у него осталось глубоким и ровным.
— Утром ты поймешь, что все не так уж плохо, — мягко пообещал Кэлвин, как делал всегда, когда Коул оставался у него на ночь. — Я люблю тебя, сынок.
Глава 17
Движение на шоссе, соединяющем хьюстонский международный аэропорт и деловую часть города, было слишком оживленным для раннего субботнего вечера, но шофер умело маневрировал длинным черным «мерседесом», переводя его с полосы на полосу в грациозном и смелом танце скорости и силы.
Не задумываясь о манипуляциях шофера, Коул на заднем сиденье просматривал многостраничный и подробный анализ проблем, связанных с участием «Объединенных предприятий» вместе с другими американскими и русскими корпорациями в проекте, целью которого было провести газопровод через Черное море. Коул не поднимал головы, пока машина не остановилась под зеленым навесом у входа в отель «Гранд-Балморал» и швейцар в униформе не появился за окном. Коул нехотя сунул отчет в кейс и вышел.
Путеводитель Конде называл пятнадцатиэтажный «Гранд-Балморал» выдающимся образцом неброской, старомодной и при этом неоспоримой роскоши в сочетании с безукоризненным сервисом, но пока Коул шагал через круглый вестибюль с темно-зеленым мраморным полом и взмывающими ввысь греческими колоннами, его мысли занимали русские железные дороги и русские зимы, а не сверкающие хрустальные люстры или великолепные диваны с позолоченной отделкой и обивкой цвета слоновой кости, так и манившие присесть.
Справа высилась огромная лестница, поднимавшаяся до большой круглой площадки, с которой открывался вид на вестибюль. В ходе приготовлений к балу Белой Орхидеи, темой которого на сей раз служил «Камелот», эта площадка была превращена в мифический лес стараниями рабочих, которые суетились, обвивая гирляндами крохотных белых лампочек и осыпая искусственным снегом деревья в натуральную величину — на первый взгляд их здесь было несколько сотен. Отвлеченный суматохой от размышлений, Коул нахмурился, взглянул на виновников своей рассеянности и направился к изогнутому столу регистрации розового дерева.
Управляющий отеля заметил Коула и поспешил спуститься по лестнице, чтобы приветствовать его лично, а затем настойчиво вызвался сопровождать в номер-люкс, едва регистрация была завершена.
— Если мы в состоянии сделать ваше пребывание у нас более приятным — что бы для этого ни потребовалось, — будьте любезны известить меня, мистер Гаррисон, — заключил управляющий и поклонился, отступая к двери.
— Непременно, — безразличным тоном отозвался Коул, которого не впечатлили ни особое отношение управляющего, ни великолепный пятикомнатный номер с лиловато-золотистой мебелью в стиле Луи XV и захватывающим видом из окон. Коул провел добрую часть жизни в деловых поездках, останавливался в роскошных отелях всего мира, по прошествии десятилетия привык ожидать самого лучшего приема и воспринимал его как само собой разумеющееся.
Отклонив предложение управляющего прислать горничную, чтобы та распаковала багаж, Коул дал на чай коридорному, затем снял пиджак и галстук, расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки и направился к бару в гостиной, где приготовил себе джин с тоником. Поглощенный своими мыслями, Коул взял стакан и прошел мимо камина к двойной двери на балкон. Снаружи было не так уж жарко, и влажность, которая летом превращала Хьюстон в пекло, отсутствовала, и потому Коул с удовольствием стоял у перил, глядя на город, который он привык считать родным еще со времен учебы в колледже. За годы пути к вершине он несколько раз бывал в Хьюстоне по делам, но никогда не оставался здесь на ночь и, возможно, именно поэтому внезапно удивился тому, как отличался его отъезд из города четырнадцать лет назад от сегодняшнего триумфального «возвращения домой».
Он уехал из Хьюстона на автобусе через день после получения диплома колледжа, увозя все свое имущество в нейлоновом рюкзаке, облаченный в потертые джинсы, трикотажную рубашку и стоптанные башмаки. Сегодня он прибыл сюда на личном самолете, одетый в костюм от Бриони стоимостью семь тысяч долларов, шестисотдолларовые туфли от Коул-Хаана, с полуторатысячным кейсом в руке. Пока его самолет отводили в ангар, шофер уже ждал возле лимузина с работающим мотором, готовый отвезти его в «Балморал». Коул привык, что к нему относятся как к важной персоне: где бы он ни появился, его антуражем были личные самолеты, апартаменты в пентхаузе и призывные взгляды эффектных женщин.
Он мысленно вернулся к той десятичасовой поездке до Джефферсонвилля и припомнил ее так отчетливо, словно с тех пор прошла всего неделя. Свежеиспеченный выпускник колледжа, он направился с первым автобусом на ранчо к, дяде (автобус был уступкой бережливому Кэлу, который, несмотря на свои прибыльные нефтяные скважины, еще считал путешествие на самолете непростительным мотовством).
Помимо одежды, Коулу принадлежали несколько личных вещей в рюкзаке — и мечты. Рюкзачок был маленьким и плоским, а мечты — огромными и изощренными. Они простирались чрезвычайно далеко. А их изощренность смущала даже самого Коула. Сидя рядом со стариком, которого регулярно мучила отрыжка, Коул смотрел на проносящиеся мимо особняки Ривер-Оукс и утешал себя фантазиями о возвращении в Хьюстон богатым и всесильным.
И вот теперь эти выдумки стали явью.
Поднеся бокал к губам, Коул сделал глоток, забавляясь комизмом ситуации: сегодня его давние мечты полностью сбылись, но больше не имели никакого значения — он был слишком поглощен другими, более грандиозными и важными планами. Он заявил о себе, выиграл, воспользовавшись ничтожным шансом, однако по-прежнему боролся, работал невероятно много и упорно, уставал так же сильно, как прежде. Даже сильнее.
Вглядываясь в дымку, повисшую, словно застиранный передник, над крышами небоскребов, он задумался, зачем нужна вся эта борьба. В Денвере проходит ежегодное собрание акционеров «Олкейн электроникс», и, если представителям Коула не повезет, ему придется засучить рукава, чтобы захватить компанию. В Калифорнии его юристы, директора и команда архитекторов совещаются по поводу нескольких комплексов, которые Коул строил в Северной Калифорнии и штате Вашингтон для технологического отдела «Объединенных предприятий».
И если здоровье дяди не пойдет на поправку… это немыслимо. После беседы с Летти он связался с врачом Кэла, и тот сообщил, что состояние подопечного невозможно предсказать наверняка, потому Коулу следует приготовиться к самому худшему.
Взглянув на часы, Коул увидел, что уже половина седьмого. В половине восьмого ему предстояло спуститься вниз и дать интервью, а благотворительный аукцион бала Белой Орхидеи должен был начаться в восемь. Оставался еще час, чтобы принять душ, побриться и переодеться — времени более чем достаточно. Коул решил позвонить одному из своих директоров в калифорнийский офис и выяснить, как идут дела.
Глава 18
С широкими, точно приклеенными к лицам улыбками родственники Дианы и двое ее друзей стояли в переполненном вестибюле отеля «Балморал», героически пытаясь выглядеть счастливыми, и не спускали глаз с вращавшихся, окованных медью дверей, где с минуты на минуту должна была появиться Диана.
— А декорации и вправду прелестны! — не покривив душой, заметила мать Дианы.
Ее спутники с притворным интересом оглядели вестибюль, огромную лестницу и площадку. Верхний свет был приглушен, и отель, казалось, превратился в дремучий лес кряжистых деревьев с крохотными мерцающими огоньками среди ветвей, покрытых искусственным снегом. «Ледяные» скульптуры, изображавшие средневековых рыцарей и прекрасных дам, окружали затянутые «льдом» «озера», официанты в средневековых костюмах разносили оловянные кубки с вином, огибая рукотворные сугробы под аккомпанемент хьюстонского симфонического оркестра, исполнявшего «Чем занят в этот миг король?».
Читать бесплатно другие книги:
