Помнишь ли ты… Макнот Джудит

Глава 21

Увидев бледное лицо Дианы, Коул понял: она слышала разговор своих приятельниц в дамской комнате, и поскольку он ничем не мог утешить ее, то просто предложил руку. Достигнув бального зала, они обнаружили, что двери закрыты, а вступительная речь уже началась.

Нахмурившись, Диана задумалась, какое нежелательное внимание привлечет к себе, войдя в зал с опозданием, да еще под руку с Коулом.

— Полагаю, ваш столик находится впереди? Как жертвователь, предоставивший для аукциона самый дорогой из предметов, Коул должен был занимать почетное место за большим столом, прямо перед подиумом аукциониста.

— Да, мне оставлено место за первым столом, — подтвердил он. — В центре первого ряда.

— А наш стол в третьем ряду, — вздохнула Диана. — Жаль, что никто из нас не сидит сзади. Теперь не удастся проскользнуть в зал незамеченными.

Торопясь попасть в зал, пока не стало слишком поздно, Диана потянулась к массивной ручке, но Коул остановил ее:

— Зачем вам прятаться? Почему бы не намекнуть им, что вам нет никакого дела до Пенворта и что вы увлечены мною, а не им?

— Мы не проведем ни одного из моих знакомых! — воскликнула Диана, едва не заламывая руки. Его лицо окаменело.

— Вы правы. Как глупо с моей стороны! Я забыл, что это сборище богатых бездельников ни за что на свете не поверит, что вы способны променять одного из них на самого заурядного, обычного человека…

Диана смущенно вспыхнула, ошеломленно глядя на него:

— О чем вы говорите! В вас нет ничего заурядного. Она и в самом деле так считает, понял Коул с удивлением, которое тут же уступило место презрению к собственному нелепому взрыву.

— Спасибо, — произнес он с улыбкой, вглядываясь в ее разрумянившееся лицо. — По крайней мере от гнева ваши глаза снова заблестели. Жаль, что мой поцелуй не рассердил вас.

Диана допустила ошибку, взглянув на его губы, а затем была вынуждена отвернуться, чтобы сосредоточиться на его словах.

— Я не привыкла целоваться с почти незнакомыми людьми, особенно когда за мной кто-то наблюдает.

— А вы стали слишком разборчивы, — пошутил он. — Прежде вы целовали всех бродячих котят и бездомных собак.

Сравнение было настолько абсурдным, что Диана рассмеялась.

— Да, но только когда считала, что вы на меня не смотрите. Тут до них донеслись вежливые аплодисменты, возвестившие о завершении вступительной речи. Коул открыл тяжелую дверь, взял Диану под руку и потянул за собой. Ропот пронесся по залу, пока тысяча изумленных людей наблюдала неожиданный выход почетного гостя — известного и неуловимого миллиардера, недавно включенного журналом «Космополитен» в список пятидесяти самых достойных холостяков мира, который невозмутимо прошел мимо, по-хозяйски прижимая к себе локоть Дианы Фостер — недавно брошенной невесты Дэниэла Пенворта.

Коул подвел Диану к ее столику в третьем ряду и посадил на свободное место между Спенсом и бабушкой. Вежливо кивнув всем сидящим за столом, он подмигнул Кори, дружески улыбнулся Диане и еле заметно коснулся ее плеча, а затем направился на свое место.

С минуту Диана следила за ним, удивляясь и восхищаясь его высокомерным пренебрежением к вспышке жадного любопытства, которую вызвало их появление. Сохраняя на лице любезное и невозмутимое выражение, она взглянула на Дуга и его подругу Эми Лиленд — те сидели напротив нее, слева, а затем перевела взгляд на мать и бабушку с дедушкой. Кори отделяло всего лишь одно место, между Спенсом и Дугом, и хотя у нее в глазах читался вопрос, она безукоризненно владела собой.

Все они сгорают от нетерпения, догадалась Диана, но хорошо помнят первое правило выживания в обществе: всегда сохраняй на лице маску спокойствия и сосредоточенности. Выполняя это правило, Спенс, Кори и Дуг улыбались Диане так, словно не было ничего из ряда вон выходящего в ее появлении в зале с подозрительным опозданием и под руку с человеком, которого они не видели десять лет.

Мать, бабушка и дедушка понятия не имели, кто был спутником Дианы, но неукоснительно следовали правилам приличия.

Впрочем, бабушка Дианы, которая начала игнорировать этикет приблизительно лет в семьдесят, решила пренебречь еще одним из правил. Нахмурившись, она уставилась в спину Коулу Гаррисону, а затем склонилась над столом и потребовала у Дианы ответа громким сценическим шепотом, который привлек внимание людей, сидящих за соседним столиком:

— Кто это такой, Диана?

Стараясь избежать беседы, которую могли бы подслушать посторонние, Диана торопливо отозвалась:

— Это Коул Гаррисон, бабушка, — тот самый, который пожертвовал для аукциона скульптуру Клайнмана. Помнишь, ты недавно восхищалась ею.

Это замечание ошеломило Розу Бриттон, более того, в преклонные годы у нее развилась опасная привычка бороться за истину независимо от последствий.

— Я ею не восхищалась, — возразила она негодующим шепотом, к которому прислушались еще двое за соседним столиком. — Я сказала, — уточнила бабушка, — что эта скульптура чудовищна!

Она оглядела остальных, с невинным видом предлагая обсудить достоинства скульптуры или недостаток таковых, но соседи в качестве отвлекающего маневра избрали разговор ни о чем.

— Да, да, — подтвердила бабушка, едва Диана взглянула на нее. — Она чем-то напоминает пылесос!

Диане хотелось напомнить ей, что этот Гаррисон — тот самый Коул, который работал у Хэйуордов, когда Диана была еще подростком, однако она не стала вдаваться в подробности из опасения, что престарелая дама ударится в воспоминания о том, как она посылала Коулу еду, а кто-нибудь подслушает… Сегодня вечером Коул галантно пришел Диане на помощь, и она решила в ответ позаботиться о защите его гордости и частной жизни.

Глава 22

К несказанному облегчению Дианы, суматоха, вызванная их опозданием и совместным прибытием, вскоре улеглась. Официанты принялись разносить первые блюда ужина, стоимость которого — тысяча долларов — была включена в цену билета на бал, и все события прошедшего часа постепенно стали забываться.

Диане с трудом верилось, что властный, утонченный мужчина в элегантном черном смокинге, который материализовался перед ней из теней на балконе, — тот самый юноша, который беседовал с ней, одновременно ухаживая за лошадьми Хэйуордов… поддразнивал ее, пока они играли в карты… радостно набрасывался на привезенную Дианой еду.

Она машинально потянулась за хрустящим рогаликом, и вдруг рука ее застыла в воздухе. «Прежде Коула всегда мучил голод», — с умилением вспомнила Диана, и улыбка тронула ее губы — судя по мускулистому телу повзрослевшего Коула, несомненно, в юности он часто голодал потому, что продолжал расти и крепнуть.

Вежливый, но настойчивый голос над ухом что-то произнес, а затем откуда-то сверху спустились две бутылки превосходного вина.

— Какое вино предпочитаете, мисс, — белое или красное?

— Да, — рассеянно отозвалась она.

Официант в замешательстве подождал более точного ответа, беспомощно взглянул на Диану, а затем на Спенса, сидящего слева. Тот пришел ему на помощь.

— Вероятно, и то и другое, — предположил Спенс.

Следующий официант поставил перед женщиной тарелку супа с креветками; оживленные возгласы и взрывы смеха слышались со всех сторон, смешиваясь с нежным позвякиванием приборов о китайский фарфор, но Диана ничего не замечала. Коул разительно переменился, решила она, рассеянно намазывая рогалик маслом, а затем отложила его на тарелку, ни разу не откусив, и потянулась за бокалом вина. Она взяла первый попавший под руку — в нем было выдержанное, прохладное шардонне с изысканным букетом, «Годы не смягчили Коула, — с легкой грустью подумала она, — совсем напротив». В юности он излучал упорство и силу, но казался покладистым, иногда даже добрым. А теперь у него в голосе слышались циничные нотки, а глаза стали ледяными — все это Диана подметила, входя с ним в бальный зал. Он закалился и огрубел в непрестанной борьбе. Однако не утратил доброты, напомнила себе Диана. И этот случай с фотографом на балконе тому доказательство…

Дрожащей рукой Диана снова потянулась за бокалом и торопливо отпила еще глоток. Напрасно она отважилась на такое! Какой глупый, совершенно несвойственный ей порыв! А сам поцелуй! Нежный вначале… позволяющий привыкнуть к неожиданному прикосновению ног, груди и губ незнакомца, потом настойчивый… и требовательный. Он приподнял голову, завершив поцелуй, взглянул ей в глаза… и снова поцеловал — почти нехотя, а затем… словно утоляя жажду.

Диана зарделась от смущения и допила вино, стараясь успокоиться. Ей не следовало бы доводить дело до второго поцелуя. Женщине положено кокетливо ускользать, а не бросаться в объятия первого попавшегося мужчины, который проявил к ней сочувствие.

А может, именно так они и делают?

Размышляя, Диана постепенно убеждалась в правильности своего предположения.

Но чем больше она задумывалась, тем лучше понимала, что излишне бурно реагирует на происходящее и придает слишком большое значение простому дружескому поцелую, рассчитанному исключительно на репортера-шпиона. Коул, вероятно, давно уже забыл о пустяковом случае. Насколько было ей известно, Гаррисон прибыл на бал в сопровождении женщины, сейчас сидящей рядом с ним. Так или иначе, он не испытывал недостатка внимания со стороны соседей по столу и, видимо, развлекался от души.

Она попыталась взять себя в руки, но увы… Стол Коула находился через два ряда от Дианы, и, слегка повертев головой влево или вправо, она могла разглядеть большинство собеседников Коула. Небрежным жестом она поднесла бокал к губам и взглянула вправо. За этим столом размещалось больше народу, чем за остальными, и при виде двоих из гостей сердце Дианы на миг ушло в пятки.

Франклин Митчелл был главным распорядителем бала в этом году и потому вместе с женой сидел в первом ряду — но рядом с ним расположился его сын Питер со своей женой Хейли, урожденной Винсенс. Еще одной супружеской парой оказались друзья Питера и Хейли. Пожилая женщина с седыми, отливающими в голубизну волосами, сидящая спиной к Диане, несомненно, была миссис Кэнфилд, предки которой когда-то впервые устроили бал Белой Орхидеи. Рядом с ней восседал лысеющий мужчина — ее сын, Делберт, холостяк средних лет.

Какая-то реплика Франклина Митчелла вызвала громкий взрыв хохота у окружающих, и Диана перевела взгляд влево. Здесь она заметила Коннера и Мисси Десмонд — они тоже смеялись, как и все остальные, за исключением одного-единственного мужчины — пристальный взгляд Дианы натолкнулся на пронзительно-серые глаза, которые следили за ней, ничуть не смущаясь. Явно не интересуясь ни едой, ни соседями по столу, Коул откинулся на спинку стула и открыто разглядывал ее, сохраняя на лице странное выражение.

Диана не смогла растолковать значение его взгляда, но вежливо улыбнулась.

Он ответил медленным кивком и улыбкой, столь же теплой, сколь и дерзкой, но больше всего Диану тревожили его глаза — казалось, он ведет какие-то расчеты.

Она торопливо потупилась и присоединилась к беседе за своим столом, но продолжала размышлять о Хейли Митчелл и о том, что та могла сказать Коулу, увидев его входящим в зал под руку с Дианой. Хейли слыла отъявленной сплетницей, она придумывала самые нелепые слухи или собирала их, а затем оборачивала против своих многочисленных врагов-женщин.

Особенно острой была ее неприязнь к Диане: однажды вечером несколько лет назад, когда Питер еще был холостяком и перебрал во время свадебного торжества, на котором играл роль шафера, а Диана — подружки невесты, Питер встал и сделал предложение Диане. Она попыталась обратить происходящее в шутку, гости поддержали ее в этом — все, кроме самого Питера и Хейли, которая уже много лет была влюблена в него.

Вскоре после этого Питер женился на Хейли, однако она так и не забыла, что Питер выбрал ее второй, а Питер не забыл, что Диана его отвергла. Хейли относилась к Диане с ревнивым презрением, с годами становившимся все сильнее. Ходили слухи, что брак Хейли терпит крах. Диана не сомневалась: если Хейли вообразила, что между Коулом и ее соперницей существуют хоть какие-нибудь отношения, она развернет кампанию ненависти прямо за столом, на глазах у Коула.

Такая перспектива делала предстоящий вечер еще более тревожным, и Диана не могла избавиться от волнения. Взглянув на Дуга и Эми, она спросила, каковы их планы на ближайшие дни, затем выпила еще вина и заставила себя сосредоточиться на ответе друзей.

Она так старательно следила за беседой, что не заметила, как Спенс хмуро наблюдает за Коулом. Однако Кори перехватила мрачный взгляд мужа и, пока со стола убирали посуду, склонилась к нему.

— Что случилось? — шепотом спросила она. Спенс дождался, когда официант наполнит его чашку, а затем кивнул на стол в первом ряду:

— Сегодня Гаррисон то и дело поглядывает на Диану, и это мне не нравится.

Кори удивилась. Она считала, что в нынешнем положении Дианы немного внимания со стороны видного мужчины только поддержит ее гордость и чувство собственного достоинства.

— С чего бы это?

— Я терпеть не могу Гаррисона.

— За что? — поразилась Кори, Спенс молчал подозрительно долго, а затем пожал плечами:

— Помимо всего прочего, он слывет нечестным и коварным человеком. Сейчас Диана чересчур уязвима и не сможет защититься.

— Спенс, Коул — ее давний друг, а ты слишком усиленно опекаешь ее!

Накрыв ладонью руки жены, Спенс ободряюще сжал их:

— Ты права.

Кори продолжила бы разговор, но этому помешал аукционист, появившийся на помосте. Он стукнул по столу молотком, и все присутствующие в огромном зале замерли.

— Леди и джентльмены! — начал аукционист. — У вас осталось еще полчаса, чтобы сделать письменные заявки на предметы, выставленные на торги в этом зале. Наступает минута, которую мы все так долго ждали. Без дальнейшего промедления я приглашаю вас распахнуть сердца и чековые книжки и не забывать, что каждый доллар, вырученный на этом аукционе, будет использован на исследование рака и поиск средств для его лечения. А теперь, обратившись к каталогам на столах, вы найдете полный перечень предметов вместе с описанием каждого из них.

Послышался громкий шорох страниц — гости принялись листать каталоги.

— Мне известно, что многим из вас не терпится добраться до описания скульптуры Клайнмана, — продолжал аукционист и шутливо добавил:

— В попытке скрасить ваше ожидание и избавить вас от лишних волнений мы поместили ее в самом начале списка, под номером десять.

По залу пронеслись смешки, и аукционист дождался полной тишины.

— Итак, лот номер один, — объявил он. — Небольшой карандашный рисунок Пабло Пикассо. Кто готов открыть торг? Стартовая цена сорок тысяч долларов. — Мгновение спустя он удовлетворенно кивнул. — Мистер Сертилло предложил сорок тысяч долларов. Кто больше?

Через несколько минут рисунок был продан за шестьдесят шесть тысяч, а на торги выставили следующий предмет.

— Лот номер два — великолепная лампа от Тиффани, дата изготовления — приблизительно 1904 год. Кто готов — стартовая цена пятьдесят тысяч долларов?..

Глава 23

От чести сидеть за первым столом Коул отказался бы с радостью. Официальным хозяином вечера был высокий добродушный седовласый мужчина по имени Франклин Митчелл, вице-председатель семейной нефтяной компании, самодовольный и поверхностный тип, источник тайного раздражения Коула. Рядом с Митчеллом сидели его жена, сын и невестка, а также молодая чета Дженкинсов — по-видимому, близкие друзья Митчелла-младшего. Все шестеро держались именно с тем чванливым высокомерием, которого терпеть не мог Коул.

Кроме них, за столом сидели дородный холостяк лет сорока Делберт Кэнфилд, его древняя родительница, которую он почтительно величал «мамой», и Коннер с Мисси Десмонд. Десмонды казались привлекательной парой средних лет, которая предпринимала героические усилия, чтобы найти хоть какую-то тему для беседы с Коулом. К несчастью, личные интересы супругов, по-видимому, исчерпывались исключительно гольфом, теннисом и друзьями. Поскольку Коул либо не интересовался, либо почти не имел представления обо всех трех предметах, разговор не клеился и в конце концов прекратился.

Вместо того чтобы тратить вечер на выслушивание сплетен и праздную болтовню, Коул решил как можно разумнее распорядиться своим временем. Сначала он размышлял о болезни Кэла и его возмутительном требовании, затем бросил взгляд на Диану, убеждаясь, что она выдерживает испытание, а немного погодя вновь вернулся к проблемам, которые ему предстояло разрешить.

Когда подали первое, он мысленно составил повестку ежегодного собрания совета директоров и решил огласить размеры дивидендов заранее, до собрания, чтобы заручиться поддержкой акционеров.

За десертом, пока Митчелл хвастался, какую стратегию выбрал, чтобы добиться избрания на пост президента гольф-клуба «Ривер-Пайнс», Коул выстраивал стратегию выведения «Кушман электроникс» в лидеры среди предприятий, выпускающих компьютерные чипы.

Аукцион продолжался, а Коул тем временем разрабатывал способы альтернативного использования вновь приобретенного филиала — на случай, если новый чип не оправдает ожиданий. Лишь случайно он заметил, что Франклин Митчелл обращается к нему. Не сумев вовлечь Коула в разговор на темы, варьирующие от родословной Гаррисона до шансов «Хьюстонских нефтяников» на завоевание суперкубка в следующем году, Митчелл, очевидно, выбрал в качестве очередного предмета беседы охоту.

— Вы когда-нибудь выезжали пострелять, Коул?

— Да, — нехотя отозвался Коул, бросив взгляд на Диану. Почему-то сейчас она держалась напряженнее и скованнее, чем час назад.

— Я был бы не прочь пригласить вас к себе на ранчо, поохотиться на оленей. Это — прелестное местечко площадью пятьдесят тысяч акров.

Он приподнял седую бровь толщиной с большой палец Коула в ожидании ответа на приглашение, которого, в сущности, не было. С такими изощренными словесными ловушками Коул сталкивался и прежде — ими неизменно пользовались самодовольные ослы вроде Митчелла, которые постоянно доказывали свое превосходство на любом сборище, где присутствовали новички. Поскольку в действительности Митчелл вовсе не приглашал Коула посетить «прелестное» ранчо и поохотиться на оленей, любой вежливый и утвердительный ответ немедленно низвели Коула до положения жалкого просителя. По всем этим причинам Коул без колебаний решил, стоит ли выражать свое истинное мнение.

— Откровенно говоря, меня ничуть не привлекает перспектива мерзнуть в лесу на рассвете, надеясь, что мимо случайно пройдет олень.

— Нет, что, вы! Мы так не делаем! У нас по всей территории ранчо расставлены кормушки — олени приходят к ним каждый день.

— Стало быть, вы ждете у кормушек, когда олени подойдут поесть, — Коул хранил на лице невозмутимое выражение, — и когда они мирно жуют корм, вы выскакиваете, стреляете в них, дырявите им шкуры, а потом отрезаете головы и вешаете над камином?

Митчелл с трудом сдерживал гнев:

— Нет, все обстоит иначе. — Вот как? Тогда каким же образом?

— Значит, вы противник охоты? — мстительно осведомился Митчелл, разозлившись на критику своего излюбленного развлечения и бросая на Коула весьма подозрительный взгляд.

— Вовсе нет. Но я охочусь не ради развлечения. Митчелл слегка расслабился:

— Что ж, мы тоже так поступаем. Всегда. На кого же вы охотитесь?

— На москитов, — отозвался Коул и тотчас разозлился на себя за то, что выказал презрение богачу и лентяю, не стоящему таких эмоций. Жену и невестку позабавило явное замешательство Митчелла, но Делберт Кэнфилд с матерью уставились на Коула в боязливом, неловком молчании. Десмонды болтали об уроках парусного спорта и не замечали, что все за столом притихли.

Девятый лот был продан за сто девяносто тысяч долларов, и голос аукциониста вдруг возбужденно повысился, привлекая внимание сидящих за первым столом.

— Следующий лот не нуждается в комментариях, — произнес он, предвкушая интересные торги и выходя на середину помоста.

Аукционист сдернул бархатную драпировку со скульптуры Клайнмана, и по залу пронесся вздох восхищения. Беседы прерывались, предполагаемые владельцы во все глаза глядели на громадную бронзовую фигуру и прикидывали, сколько смогут за нее предложить.

— Этой минуты многие из вас ждали с нетерпением: вероятно, единственный раз в жизни вам предоставляется возможность приобрести великолепную скульптуру мастера, уже покинувшего сей мир. Торг открывает сумма в двести тысяч долларов, поднимать цену разрешается не менее чем на пять тысяч долларов. — Брови аукциониста выгнулись, самодовольная улыбка заиграла на губах, пока он оглядывал возбужденную аудиторию, а затем отчетливо произнес:

— Кто желает открыть торг? — В зале немедленно поднялась рука, и аукционист кивнул:

— Мистер Селфер открывает торг суммой в двести тысяч долларов. Кто… да, двести пять предлагает мистер Хиггинс. Двести десять — мистер Олтур, благодарю вас…

— Двести пятьдесят! — крикнул Франклин Митчелл. Коул подавил ухмылку, услышав такое, — самому ему ни за что не пришло бы в голову выложить такую сумму за четырехфутовую груду металла, напоминавшую гибрид бронзовых бананов и частей человеческого тела.

— Двести семьдесят, — торопливо предложил еще кто-то. Аукционист буквально сиял. Он вопросительно взглянул на Митчелла.

— Триста! — выпалил Митчелл, опускаясь все ниже в глазах Коула.

— Триста тысяч долларов, и это только начало! — воскликнул аукционист, оценивая новый прилив лихорадочной активности в зале с точностью сейсмографа. — Не забывайте, мы проводим благотворительный аукцион, леди и джентльмены…

— Триста десять, — заявили из задних рядов.

— Мистер Лэси предлагает триста десять тысяч долларов, — объявил аукционист и быстро добавил:

— А мистер Селфер перехватывает инициативу, предлагая… — Он помедлил в ожидании сигнала и одобрительно кивнул:

— Четыреста тысяч долларов! Кто готов дать четыреста десять? Всего четыреста десять тысяч долларов? — Он окинул взглядом зал. — Четыреста долларов — раз… — Он тут же перебил себя самого быстрым кивком и с улыбкой воскликнул:

— Четыреста десять тысяч долларов! За этот лот предлагают четыреста десять тысяч! Кто даст четыреста двадцать?

В конце концов скульптура Клайнмана была продана за четыреста семьдесят тысяч. Пока зал ликовал, новый владелец выписал чек и вручил его одному из помощников аукциониста, а затем поднялся и направился к переднему столу, чтобы пожать руку Коулу. Это рукопожатие было не просто жестом благодарности, а одним из обычаев, сохранившихся с давно минувших балов Белой Орхидеи: оно символизировало переход собственности и ответственности за нее от бывшего владельца к новому.

Когда новоиспеченный владелец гордо удалился, прежний хозяин скульптуры взглянул на часы и попытался скрыть скуку и нетерпение, перелистывая красочный каталог выставленных на аукцион лотов. Коул сразу заметил, что осталось всего четыре наиболее значительных из них да с десяток дорогих украшений и меховых изделий, представленных в разделе «Для дам». На обороте обложки содержался двухстраничный экскурс в историю и традиции столетнего бала Белой Орхидеи, и, забавляясь, Коул прочел воодушевленное повествование.

Оказывается, прежде балы посещали лишь избранные представители наиболее известных техасских фамилий. Наряду с любопытными фактами в статье содержалась информация о том, что с первого аукциона до нынешних дней лоты, предназначенные для прекрасной половины человечества, всегда демонстрировали дамы.

В попытке искупить вину перед миссис Кэнфилд и Делбертом, Коул придвинул к ним каталог и ткнул в него пальцем.

— Судя по всему, с этим балом связано немало интересных обычаев, миссис Кэнфилд.

Мать Делберта восприняла внезапную перемену его настроения опасливо, но с надеждой. На вид ей было лет восемьдесят, кожа лица казалась нежной, как у китайской статуэтки, а грудь надежно придавили несколько нитей жемчуга.

— Многим из этих традиций не менее ста лет, — сообщила она.

Коул ободряюще кивнул:

— Здесь говорится, что лоты, представляющие особый интерес для женщин, показывают не на манекенах — их демонстрируют гостьи аукциона.

— Этот обычай вполне оправдан, — кивнула старуха, с девическим удовольствием хватаясь за знакомую тему. — Видите ли, когда балы еще только затевались, предполагалось, что для тех женщин, которые демонстрируют меха или драгоценности, мужья выкупят эти веши.

— Похоже на хитроумное вымогательство. — с легкой усмешкой заметил Коул.

— Вот именно! — без малейшего стеснения подтвердила его собеседница. — Благодаря этому цены повышались, что и требовалось для благотворительного аукциона. Когда мы с отцом Делберта только что поженились, я выбрала для показа на аукционе огромную рубиновую брошь. Естественно, я предполагала, что Харольду известна традиция, но увы — я ошиблась. Я была так разочарована и смущена!

— Сожалею, — произнес Коул, не сумев придумать ничего другого.

— Гораздо сильнее об этом сожалел Харольд на следующий день, — заметила миссис Кэнфилд с коварной улыбкой. — А мне целую неделю было стыдно появляться в кругу подруг.

— Так долго? — пошутил Коул. Она кивнула:

— Именно столько времени понадобилось Харольду, чтобы найти точно такую же рубиновую брошь в Нью-Йорке и выписать ее сюда.

— Понятно…

С этими словами Коул прекратил бессмысленный разговор. Он вновь открыл каталог и принялся рассматривать еще не распроданные предметы, пытаясь вычислить, сколько пройдет времени, прежде чем он сможет покинуть бальный зал и вернуться к кипе корреспонденции, ждущей его в номере. Под заголовком «Для дам» он насчитал двенадцать лотов — сплошь драгоценности и меха. Рядом с наименованием каждого из них стояла пометка: «Демонстрирует такая-то».

Последний предмет в этом списке привлек его внимание — он был пожертвован местным ювелиром, а «демонстрировать» его предстояло мисс Диане Фостер. В каталоге говорилось, что этот лот — «великолепное ожерелье и серьги из идеально подобранных темно-лиловых аметистов, окруженных белыми бриллиантами чистой воды в пятнадцать каратов, оправленных в золото. Из коллекции покойной графини Вандермил, около 1910 г.».

Коул поднял глаза от каталога и взглянул на Диану. Она беседовала с Кори и выглядела совершенно спокойной, но была заметно бледнее, чем прежде. Он знал, с каким трудом далось ей появление в зале, а теперь понял, сколь ужасна для нее перспектива демонстрации ожерелья.

Мисси Десмонд, разглядывая собственный каталог, очевидно, пришла к тому же выводу.

— Бедная Диана Фостер! — воскликнула она. — Странно, почему она не попросила показать это ожерелье кого-нибудь другого?

Сидящая напротив Хейли Митчелл, которая, по-видимому, испытывала легкое раздражение оттого, что Коул Гаррисон вспомнил прежнюю дружбу с Дианой Фостер, но не подал и виду, что помнит ее саму, проследила за его взглядом. Ее примеру последовал муж, который пил не переставая с тех пор, как начался ужин.

Склонившись к жене, Питер прошептал:

— Похоже, Диана одержала новую победу. Гаррисон с нее глаз не сводит.

— Как и ты, — огрызнулась Хейли, разъяренная тем, что ее супруг посмел упомянуть при ней имя Дианы, но еще больше — тем, что предположение насчет Коула оказалось верным. Повернувшись к Мисси Десмонд, она произнесла:

— Диана Фостер не позволила сегодня никому другому представлять это ожерелье по той причине, что она вечно старается быть в центре внимания — пусть даже на пять минут. — Обернувшись к своей подруге Мэрили Дженкинс, она попыталась вовлечь в разговор и ее:

— Ты заметила, как умело она разыгрывает мученицу? Только взгляни на эту страдальческую и такую мужественную улыбку!

— А мне жаль ее, — призналась миссис Кэнфилд. — То, как обошелся с ней Дэн Пенворт, непростительно.

— Нет, неизбежно, — поправила Хейли. — Диана камнем висела у него на шее. Он не любил ее, пытался расстаться по-хорошему, но она не соглашалась. Люди считают ее милой и доброй, но на самом деле она занята лишь собой и этим нелепым журналом рукоделия, который она издает.

Мэрили Дженкинс поддержала подругу:

— Дэн ни в чем не виноват!

Коул ждал, что кто-нибудь за столом выскажется в защиту мисс Фостер. Миссис Кэнфилд выглядела встревоженной, Мисси Десмонд — ошеломленной, но никто из них не вступился за Диану. Аукционист представил первый лот из раздела «Для дам», и Коул намеренно отвернулся от своих соседей.

Из-за столика неподалеку под несмолкающие аплодисменты поднялась стройная рыжеволосая женщина с великолепным бриллиантовым ожерельем на груди. Она держалась свободно, с апломбом красавицы, твердо знавшей — она рождена для поклонения. Пробираясь сквозь толпу, женщина ослепительно улыбалась, и ее муж открыл торг. Но едва он назвал цену, его сосед предложил больше, усмехаясь и явно заставляя мужа рыжеволосой красавицы раскошелиться. Затем последовал быстрый торг, сопровождаемый взрывами смеха в зале, из чего Коул сделал вывод, что друзья мужа добродушно подшучивают над ним, набавляя цену.

Коул наслаждался, наблюдая за игрой, в которой с удовольствием участвовали все жены и дочери, показывающие вожделенные украшения и меха, а также мужчины, вынужденные поднимать цену благодаря вмешательству друзей. Коул то и дело поглядывал на Диану, гадая, как она относится к происходящему, но по мере того, как все больше лотов оставалось у дам, демонстрировавших их, Диана мрачнела и напрягалась.

Приближалась ее очередь показывать ожерелье, и она нервно теребила его длинными пальцами, медленно поглаживала, словно желая спрятать или сорвать. На миг она словно застыла, когда аукционист провозгласил:

— Леди и джентльмены, следующий лот — шедевр ювелирного искусства минувшей эпохи, изумительное ожерелье из аметистов и бриллиантов, которое продемонстрирует мисс Диана Фостер!

Коул с запозданием понял, что смущение Дианы будет усилено в сотни раз многозначительным отсутствием Дэна Пенворта, которому предстояло выкупить это ожерелье. Он заметил, как женщина овладела собой и с улыбкой поднялась под возбужденные шепотки присутствующих.

Неподалеку от Коула какой-то мужчина сострил, что Дэн, вероятно, женился на итальянке, лишь бы не платить за ожерелье Дианы Фостер, и все, кто слышал его, рассмеялись.

Коул ощутил, как в нем закипает гнев и желание защитить Диану — чувства, которые разгорелись еще сильнее, когда безмозглый аукционист с сияющей улыбкой перевел взгляд с Дианы на зрителей, ожидая, что ее спутник откроет торг.

— Стартовая цена — пятнадцать тысяч долларов. Кто готов заплатить пятнадцать тысяч долларов? — Он помедлил, ошеломленный неловким молчанием. — Это ожерелье стоит вдвое дороже. Может, кто-нибудь согласен на десять тысяч? — Его лицо тут же просветлело, и он кивнул:

— Благодарю вас, мистер Диксон…

Торг приостановился на тринадцати тысячах — предполагаемый покупатель пожелал осмотреть ожерелье.

— Бедняжка Диана, — произнесла миссис Кэнфилд, адресуя свое замечание Коулу. — Я хорошо знала ее отца. Он наверняка бы купил ей это ожерелье, лишь бы прекратить ее мучения.

— Диане давно пора получить по носу, — возразила Хейли Митчелл. — Она — самовлюбленная сука.

У Франклина Митчелла хватило ума изобразить смущение, вызванное то ли злобой невестки, то ли ее манерами и речью. Он взглянул на своего подвыпившего сына, ожидая, что тот вмешается, но Питер не стал перечить жене.

— Диана всегда была очень высокого мнения о себе, — сообщил он Коулу.

— Это правда, — ледяным тоном подтвердила старшая миссис Митчелл.

Не подозревая о личных причинах своих соседей по столику недолюбливать Диану и жаждать ее унижения, Коул ошибочно предположил, что все в этом зале столь же бессердечны и мстительны.

Мысленно он представлял себе прелестную, хрупкую девочку-подростка с пакетом, наполненным едой; вспоминал, как она пыталась угостить его, пощадив при этом его гордость. «У вас не найдется места для этих консервированных персиков, Коул? Моя бабушка обожает готовить и консервировать, но в нашей кладовой уже не хватает полок… Надеюсь, вы поможете нам справиться с этим картофельным салатом и курятиной: вчера бабушка наготовила их столько, что хватило бы на целую армию едоков!» Вспомнилось ему и то, какой идеально аккуратной всегда выглядела Диана — от носков лакированных туфелек до кончиков пальцев с тщательно подстриженными ногтями, на которых он никогда не видел лака.

Голос аукциониста вернул его к действительности:

— Тринадцать тысяч! Кто даст четырнадцать? Итак, продается за тринадцать тысяч…

— Питер, — вдруг выпалила Хейли, голос которой дрожал от злорадства, — купи мне это ожерелье. Я хочу получить его.

— Последнее предупреждение, леди и джентльмены! — повысил голос аукционист.

Питер Митчелл взглянул на Диану, которая стояла неподалеку, и громко выкрикнул заплетающимся языком:

— Стойте… мы хотим посмотреть!

Диана повернулась и послушно направилась к их столику. Коул уже понял: Диана не сомневалась, что ее жених-предатель сегодня купит ей ожерелье. Его только теперь осенило, что Диана намеренно выбрала лиловое платье, прекрасно оттеняющее аметисты.

Улыбка Дианы стала неуверенной, когда она остановилась возле Митчелла, в упор уставившегося на ее грудь. Помедлив, она приподняла самый крупный камень ожерелья, чтобы показать будущему покупателю. Глядя на эти длинные, тонкие, изящные пальцы, он вспомнил полудетскую ладошку, протягивавшую ему лакомства.

Митчелл потянулся к камню, умышленно коснувшись нежной кожи над вырезом платья. Стремительным, но неуловимым движением Диана отступила назад, завела руки за голову, расстегнула замок ожерелья и протянула его Митчеллу.

С лица у нее не сходила ослепительная, точно приклеенная улыбка, но, когда Митчелл взял ожерелье, она отвернулась от него, взглянула на Коула и быстро опустила глаза. В тот краткий миг Коулу открылось нечто, заставившее его принять немедленное и смелое решение.

Вероятно, в нем до этой минуты дремало неосознанное стремление сыграть роль рыцаря в сияющих доспехах для прекрасной дамы, попавшей в беду, а может, его следующий поступок просто был цивилизованным вариантом драки на дубинках двух первобытных мужчин, доказывавших друг другу свое превосходство. Или же он интуитивно чувствовал, что судьба дает ему шанс решить не только проблемы Дианы, но и свои собственные. Скорее всего на его решение повлияли все три причины сразу.

Но какими бы ни были мотивы его поступка, результат сказался тут же, стоило только Митчеллу обернуться к аукционисту и объявить:

— Даю пятнадцать тысяч долларов!

— Двадцать пять, — тотчас же произнес Коул. Аукционист был явно ошеломлен, но быстро опомнился и пришел в восторг.

— В борьбу вступил новый и серьезный претендент на победу! — сообщил он зрителям с торжествующей улыбкой. — Мистер Гаррисон только что повысил цену на десять тысяч долларов, — продолжал он, привлекая внимание людей, которые до сих пор не выказывали особого интереса к ожерелью, — а ведь он еще даже не видел вблизи этот шедевр! Мисс Фостер, — обратился он к Диане, — будьте так любезны, дайте мистеру Гаррисону возможность самому оценить превосходное качество и редкостный оттенок этих камней, а также искусную работу ювелира!

С улыбкой, в которой отчетливо читалось облегчение, Диана торопливо выполнила просьбу и обошла вокруг стола. Подойдя к Коулу, она протянула ему сверкающее украшение, но Коул тотчас взглянул ей в глаза. С добродушной, чуть насмешливой улыбкой он спросил.

— Вам оно нравится?

Диана заметила лукавый блеск, мелькнувший в его серебристых глазах, и догадалась, что он умышленно затягивает время и играет со зрителями, но сама она отчаянно хотела избежать лишнего внимания, а не привлекать его — как случилось, когда еще сотня пар глаз обратилась на Коула Гаррисона. Диану не заботило, кто купит ожерелье, — она просто хотела избавиться от пытки.

— Оно прелестно, — подтвердила она, энергично кивнув. Коул откинулся на спинку стула, сунул руки в карманы брюк, и у него на лице расцвела ленивая улыбка, словно он не спешил совершить покупку и наслаждался недоумением зрителей.

— Да, но вам самой оно нравится?

— Конечно, иначе и быть не может! — В зале воцарилась напряженная тишина, и искреннее заявление Дианы прозвучало достаточно громко, чтобы высечь искры добродушного смеха у зрителей.

— Значит, вы считаете, что я должен купить его?

— Разумеется — если вам есть кому его подарить. Аукционист почувствовал, что любопытство аудитории достигло пика и вскоре пойдет на убыль.

— Мистер Гаррисон, — спросил он, — вы удовлетворены осмотром?

Улыбка Коула наполнилась восхищением, он не сводил глаз с Дианы.

— Полностью удовлетворен, — отозвался он, имея в виду Диану, а не ожерелье.

— Тогда торг продолжается! — провозгласил аукционист. — Мистер Гаррисон предложил двадцать пять тысяч долларов. Кто даст тридцать? — Он выжидательно посмотрел на Питера Митчелла, и тот кивнул.