Лавандовая комната Георге Нина
Жан улыбнулся с закрытыми глазами. Здесь, в этом ослепляющем свете и обжигающем тепле юга, к нему вернулось еще кое-что. Энергичность. Чувствительность. Желание.
Иногда, когда он сидел на стене, за гаванью, глядя в открытое море или читая, достаточно было солнечного тепла, чтобы вызвать в его теле приятное, тянущее, тревожное ощущение напряжения. Это тоже помогало ему стряхнуть с себя печаль.
Он двадцать лет не спал с женщиной.
Он испытывал жгучее желание сделать это вновь.
Жан позволял своим мыслям время от времени улетать к Катрин. Он помнил свое ощущение от прикосновений к ней – к ее волосам, к коже, к мышцам.
Он пытался представить себе, каковы на ощупь ее бедра. Ее грудь. Как она будет смотреть на него и стонать от вожделения. Как они прижмутся друг к другу душой и кожей, живот к животу, радость к радости.
Он представлял себе все.
– Я вернулся… – шептал он.
Он продолжал свою «растительную» жизнь: ел, плавал, продавал книги, стирал белье в новой стиральной машине – и вдруг почувствовал, что в нем опять что-то изменилось, сделало еще один шаг вперед.
Как-то само собой. В конце лета, двадцать восьмого августа.
Он сидел за столом, занятый салатом, и раздумывал, чем бы заняться после обеда – сходить в часовню Нотр-Дам-де-Питье и поставить свечу за Манон или все же совершить очередной заплыв из бухты Портиссоль.
Потом неожиданно заметил, что в душе у него – полный штиль. Никакой злости. Никакого жжения. Ничего, что могло бы вызвать слезы ужаса и горечь утраты.
Он встал и вышел на террасу.
Неужели это правда?
Неужели это возможно?
Или печаль просто водит его за нос и в любую минуту может вновь ворваться в грудь?
Он наконец добрался до дна своей едкой, горькой душевной боли. Черпал, черпал, выгребал – и вдруг коснулся грунта.
Быстрыми шагами он вернулся в дом. Рядом с буфетом всегда лежали бумага и ручка. Он схватил их и торопливо написал:
Катрин,
я не знаю, победим ли мы в этой борьбе или нет и получится ли у нас никогда не причинять друг другу боли. Вероятно, нет, потому что мы живые люди.
Но в этот момент, о котором я так долго мечтал, я знаю одно: если я буду с тобой, мне будет легче засыпать. И просыпаться. И любить.
Я буду готовить тебе, когда у тебя будет портиться настроение от голода. И жажды. Любой – жажды жизни, жажды любви, жажды моря и странствий, книг и объятий.
Я буду мазать тебе кремом руки, когда они станут шершавыми от грубого камня. Я мечтаю о тебе как об укротительнице камней, которая под каменными наслоениями видит живые реки, берущие начало в человеческих сердцах.
Я хочу смотреть тебе вслед – как ты идешь по песчаной дорожке, и оглядываешься, и ждешь меня.
Я хочу маленьких и больших радостей: я хочу ссориться с тобой и тут же смеяться над ничтожностью повода, хочу холодным днем наливать горячее какао в твою любимую чашку, хочу держать тебе дверцу, когда ты садишься в машину, счастливая, после вечеринки с милыми веселыми друзьями.
Я хочу чувствовать твою маленькую теплую попу у своего живота.
Я хочу испытать вместе с тобой – рядом с тобой, бок о бок с тобой, рука в руке – тысячи маленьких и больших радостей и мелких огорчений.
Катрин, прошу тебя: приезжай! Приезжай скорее! Приезжай ко мне!
Любовь лучше, чем о ней думают.
Жан
P. S. В самом деле!
40
Четвертого сентября Жан пораньше вышел из дому, чтобы после обычной прогулки по рю де Коллин и вокруг рыбачьей гавани вовремя оказаться на рабочем месте.
Приближалась осень, а с ней – клиенты, которые замкам на песке предпочитают замки из книг. Его любимые клиенты. Новые книги – это новые друзья, новые взгляды, новые приключения.
Резкий, горячий свет августовского солнца смягчился перед лицом надвигающейся осени и отгородил Санари прозрачной завесой от жара долин.
Эгаре завтракал то в «Лионе», то в «Нотике», то в «Марине» рядом с гаванью. Конечно, теперь все это выглядело не так, как в те времена, когда Брехт пел здесь под гитару свои сатирические песни о нацистах. И все же Эгаре чувствовал едва уловимый запах изгнанничества. Кафе были для него островками благотворной, живительной суеты в его отшельнической жизни с котом Тссс. Неким суррогатом семьи и призрачной иллюзией Парижа. Исповедальней и пресс-центром, где можно было получить исчерпывающую информацию о закулисной жизни Санари, о новостях рыбного промысла в сезон водорослей или о подготовке петанкистов к осенним соревнованиям. Последние, кстати, оказали ему немалую честь, предложив быть на соревнованиях запасным игроком, бросающим кошонет[73]. Кафе были местом, где Эгаре мог присутствовать в жизни, не привлекая к себе внимания, если не участвовал в разговорах.
Иногда, забившись в самый дальний угол, он болтал по телефону с отцом. Как и в это утро. Тот, услышав о турнирах петанкистов в Ла-Сьота, сразу же загорелся и заявил, что сегодня же надраит свои шары и отправится в путь.
– Только не это, – взмолился Эгаре.
– А-а-а… Понимаю. Ну и как ее зовут?
– По-твоему, это обязательно должна быть женщина, папа?
– Значит, это все еще та самая, что была в последний раз?
Эгаре рассмеялся. Эгаре старший тоже.
– А ты в детстве любил трактора? – спросил Жан.
– Дорогой Жанно! Я и сейчас люблю трактора! А почему ты спрашиваешь?
– Макс познакомился с одной девицей. С трактористкой.
– С трактористкой? Шикарно. А когда мы его уже увидим? Он ведь тебе нравится, верно?
– Кто это «мы»? Твоя новая подружка, которая не любит готовить?
– Ах, чушь собачья! Твоя мать. Да, да, можешь говорить что хочешь. А можешь не говорить. Мадам Бернье и я. Ну и что? Почему я не могу навестить свою бывшую жену? Правда, с четырнадцатого июля… это уже не совсем то, что называется навестить… Она, конечно, другого мнения. Говорит, что это всего-навсего «интрижка» и чтобы я не раскатывал губу. – Эгаре старший захохотал своим прокуренным голосом и закашлялся. – Да чего там! – сказал он, прокашлявшись. – Лирабель – мой лучший друг. Мне с ней хорошо, и она никогда не пыталась меня переделать. К тому же она так прекрасно готовит! Так что я чувствую себя счастливым человеком. А еще знаешь, Жанно, чем старше, тем сильнее желание, чтобы было с кем поговорить и посмеяться.
Конечно, он, не раздумывая, подписался бы и под тремя «составляющими», которые, согласно философии Кунео, были необходимы «для полного счастья».
Во-первых, хорошая еда. А не отрава, от которой становишься мрачным, ленивым и жирным.
Во-вторых, хороший сон (благодаря спорту, трезвому образу жизни и позитивным мыслям).
В-третьих, общение с хорошими, веселыми людьми, которые тебя пусть по-своему, но понимают.
В-четвертых, секс, но это сказала Сами, и у Эгаре в настоящий момент не было желания делиться данной истиной с отцом.
По пути из кафе на работу он часто на ходу звонил матери. Он давал ей послушать ветер, и шум моря, и крики чаек. В это сентябрьское утро на море был штиль, и Жан сказал:
– Я слышал, у тебя в последнее время часто бывает отец…
– Ну, что тебе сказать? Он же не умеет готовить, вот и приходится его подкармливать.
– Бедняжка! А ужин с завтраком?.. И с ночевкой?.. У него что, и кровати своей нет?
– Можно подумать, что мы нарушаем все законы морали.
– Мама, я никогда не говорил тебе, что очень люблю тебя…
– Ах ты, мой милый, милый мальчик…
Эгаре услышал, как она дважды щелкнула крышкой коробочки. Он знал этот звук. В этой коробочке у нее лежали салфетки «Клинекс». Мадам Бернье всегда придавала особое значение эстетике и не забывала о ней даже во время приступов сентиментальности.
– Я тоже очень люблю тебя, Жан. У меня такое впечатление, как будто я никогда тебе этого не говорила, а только все собиралась сказать. Неужели это правда?
Это была правда. Но он ответил:
– Зато я это всегда чувствовал. Тебе совсем необязательно говорить мне это каждые пару лет.
Она рассмеялась и назвала его маленьким нахалом.
Грандиозно. Без малого пятьдесят один год – и все еще ребенок.
Лирабель пожаловалась немного на своего бывшего мужа, но в голосе ее звучала нежность. Потом поворчала в связи с неудачным книжным сезоном, но опять же, скорее, по привычке.
Все было как всегда и в то же время совсем иначе.
Когда Жан переходил набережную, направляясь к магазину, ММ выкатила на улицу стойку-витрину с открытками.
– Похоже, сегодня будет чудесный день! – сказала она.
Он протянул мадам Монфрер пакет с круассанами.
– Да, похоже на то.
Вечером, перед самым заходом солнца, он уединился на своем излюбленном местечке. Там, откуда ему была видна стеклянная дверь, отраженные в ней небо и кусочек моря.
Он задумался и вдруг совершенно неожиданно увидел ее.
Ее отражение словно выплыло из облаков, осенявших море.
Его охватила безумная радость.
Он встал.
Кровь уже бешено неслась по жилам и гудела в ушах, как телеграфные столбы.
Он был готов как никогда.
«Сейчас!» – подумал он.
Сейчас времена сольются в один поток. Наконец-то он выйдет из застывшего, неподвижного «раненого времени». Сейчас.
На Катрин было серо-голубое платье, оттенявшее цвет ее глаз. Она шла упругой, прямой походкой, более уверенной и четкой, чем тогда…
Тогда?
Она тоже прошла свой путь от конца до начала.
На секунду она остановилась у прилавка, как бы пытаясь сориентироваться.
– Вы ищете что-нибудь определенное, мадам? – спросила ММ.
– Да, спасибо. Я долго искала и вот… нашла. Нечто определенное, – ответила Катрин и с сияющей улыбкой посмотрела через весь салон на Жана.
Потом направилась прямо к нему, и он с бьющимся сердцем поспешил ей навстречу.
– Ты не представляешь себе, как я ждала, чтобы ты наконец попросил меня приехать!
– Правда?..
– Правда. И я так проголодалась!..
Он понял, что она имела в виду.
В этот вечер они в первый раз поцеловались. После ужина, после долгой прекрасной прогулки вдоль моря, после долгих, легких разговоров среди пышных кустов гибискуса под новым навесом, во время которых они пили мало вина и много воды и просто наслаждались присутствием друг друга.
– Здешнее тепло утешает, – сказала в какой-то момент Катрин.
Она была права. Солнце Санари выпарило из него весь холод и высушило все его слезы.
– И вселяет смелость, – тихо ответил он. – Дает силу вновь поверить в жизнь…
И тут они поцеловались, смущенные и восхищенные своей новой верой в жизнь.
Жану казалось, будто он целуется вообще впервые в жизни.
У Катрин были такие мягкие, такие удивительно податливые губы и они так подходили к его губам! Это была такая радость – наконец чувствовать их, пить их, наслаждаться ими, ласкать их! И такое вожделение!..
Он обвил ее руками и целовал эти губы, нежно покусывал их, изучал своими губами ее лицо, ее щеки, поднимаясь все выше, к ее душистым нежным вискам. Он прижимал ее к себе, его переполняли нежность и чувство облегчения. Если эта женщина останется с ним, он никогда больше не будет страдать от бессонницы или ночных кошмаров. Его никогда больше не будет мучить и отравлять чувство одиночества.
Он спасен.
Они все стояли и стояли так, не в силах оторваться друг от друга.
– Жан! – произнесла она наконец.
– Да?
– Я специально посмотрела в календаре – в последний раз я спала со своим бывшим мужем в две тысячи третьем году. Мне было тогда тридцать восемь. Да и получилось это, кажется, совершенно случайно.
– Очень хорошо. Значит, хоть у тебя есть какой-то опыт. Я-то по сравнению с тобой – вообще жалкий дилетант.
Они рассмеялись.
«Странно… – подумал Эгаре. – Как легко иногда обыкновенный смех смывает все муки и страдания. Несколько секунд смеха – и годы мгновенно слились в одно целое и уплыли прочь, растаяли…»
– Но одно я еще помню, – сказал он. – Секс на пляже сильно переоценивают.
– Да, песок в этом деле – не самое лучшее подспорье.
– А комары!..
– А по-моему, их там не должно быть.
– Ну, вот видишь, Катрин, я и в самом деле ничего в этом не смыслю.
– Так и быть – пойдем, я тебя кое-чему научу, – прошептала она ему на ухо и потащила в спальню.
Лицо у нее при этом было совсем юное и озорное.
Эгаре увидел, как на стене мелькнула четвероногая тень. Тссс уселся на террасе, деликатно повернувшись к ним своей рыжей полосатой спиной.
А вдруг ей не понравится мое тело?.. А вдруг я… окажусь не на высоте?.. И не смогу ласкать ее так, как ей бы хотелось?..
– Перестань, Жан! Ни о чем не думай! – ласково приказала Катрин.
– Ты что, умеешь читать мысли?..
– Мне с тобой так хорошо… так легко… милый! – шептала она. – Хороший мой!.. Ах, я так мечтала, чтобы ты… и ты…
Они шептали и шептали друг другу несвязные слова, фразы без начала и конца.
Он раздел Катрин. У нее под платьем были только простые белые трусики.
Она расстегнула ему рубашку и уткнулась лицом в шею, в грудь. Ее дыхание возбуждало его и… Нет, он напрасно опасался за свою мужскую силу. Она была при нем, он мгновенно почувствовал ее, увидев в темноте этот белый простой хлопчатобумажный треугольник, и ощутил руками тело Катрин.
Они провели в Санари-сюр-Мер весь сентябрь.
Наконец Жан досыта напился воздуха юга. Он вновь обрел себя. «Раненое время» миновало.
Теперь он мог поехать в Боньё и завершить «ступень».
41
Когда Катрин и Жан покидали Санари, эта рыбачья деревушка уже стала для них родиной. Достаточно маленькой, чтобы поместиться в сердце. Достаточно большой, чтобы стать для них защитой. Достаточно прекрасной, чтобы навсегда остаться в их памяти заповедной планетой, на которой они по-настоящему обрели друг друга. «Санари» – это слово стало для них синонимом счастья, мира, покоя. Проникновения в другого, в сущности, чужого человека, которого ты любишь, не зная почему. Кто ты, кем ты стал, как ты чувствуешь, какие перемены претерпевает твое настроение в течение часа, дня, нескольких недель? – все это они легко выяснили там, на своей новой маленькой родине, которая помещается в сердце. В эти тихие часы сближения Жан и Катрин избегали суеты и всего, что их отвлекало от этого занятия, – ярмарок, рынков, театров, литературных чтений.
Сентябрь раскрасил их неторопливое, обстоятельное погружение в науку любви всеми цветами – от желтого до алого, от золота до пурпура. Бугенвиллеи, волнующееся море, разноцветные, дышащие гордой стариной дома в гавани, золотистый хрустящий гравий на площадках для игры в петанк – все это было фоном, на котором распускались цветы их нежности, их дружбы, их глубокого взаимопонимания.
Они все делали медленно.
Важные вещи не терпят спешки, часто думал Жан, когда они начинали очередной акт взаимособлазнения. Они медленно целовались, не торопились раздеваться, не спешили слиться друг с другом. Эта спокойная, глубокая, медитативная сосредоточенность друг на друге пробуждала в них жгучую страсть, разливала огонь по телу, по всем извивам души.
Каждый раз, заключая Катрин в объятия, Жан Эгаре еще на шаг приближался к реке жизни. Двадцать лет он провел по ту сторону этой реки, игнорируя цвета и ласки, ароматы и музыку, окаменевший, одинокий и упрямо замкнувшийся в себе самом.
И вот он… опять плыл по речным волнам.
Жан воскрес, потому что вновь полюбил. Он сделал сотни маленьких открытий, связанных с этой женщиной. Он знал, например, что Катрин по утрам, проснувшись, еще некоторое время витала где-то в облаках. Иногда погружалась в меланхолические грезы, часами испытывала дискомфорт, чувствовала смущение, растерянность, стыд, досаду или тревогу по поводу пережитого ночью. Это была ее каждодневная борьба, прорыв через промежуточный мир. Жан заметил, что ему удается прогнать этих ночных призраков, сварив кофе и чуть ли не насильно притащив Катрин на берег, чтобы она пила его именно там.
– Видя твою любовь ко мне, я и сама начинаю любить себя, – сказала она ему в одно такое раннее утро, когда море было еще серым и неподвижным. – Я всегда брала только то, что мне дает жизнь… А сама себе ничего не предлагала. Я никогда не умела заботиться о собственном благе.
Жан, нежно прижимая ее к себе, подумал, что мог бы сказать то же самое о себе. Он тоже начал любить себя, лишь когда его полюбила Катрин.
Потом была ночь, когда она крепко держала его, потому что на него накатила вторая волна злости. На этот раз на себя самого.
Как он себя клял, как ругал! Грубо и отчаянно, переполненный гневом человека, болезненно осознающего, что время упущено, невозвратимо потеряно, выброшено на ветер и до конца жизни остались считаные годы, а может, и дни. Катрин не перебивала его, не успокаивала, не отворачивалась.
А потом на него снизошел удивительный покой. Потому что этих крох было вполне достаточно. Потому что несколько дней могут заключать в себе целую жизнь.
И вот наконец – Боньё. Место, где осталось его самое далекое прошлое. Прошлое, которое все еще жило в нем, но уже не имело на него исключительных прав. Ибо теперь у него было настоящее, которое он мог этому прошлому противопоставить.
Поэтому возвращаться туда теперь гораздо легче, думал Жан, когда они с Катрин в начале октября, под вечер, по узкой горной дороге через Лурмарен (город, по его мнению, похожий на клеща, питающегося кровью туристов) ехали в Боньё. Они обгоняли велосипедистов, слышали гулкие охотничьи выстрелы с крутых склонов гор. Время от времени уже почти голые деревья осеняли их скудной, жидкой тенью. Солнце словно выпарило все краски дня, сделав его бесцветным. После шумного, беспокойного моря монументальная неподвижность люберонских гор казалась Жану суровой и неприветливой.
Он радовался предстоящей встрече с Максом. Тот забронировал для них у мадам Бонне большую комнату на увитом плющом чердаке эпохи Rsistance[74].
Когда они устроились и немного пришли в себя, Макс зашел за ними и отвел на свою голубятню. На широкой стене рядом с фонтаном он устроил им пикник: вино, фрукты, ветчина и багет. Было время сбора урожая трюфелей и винограда, Люберон весь пропитался запахами диких трав и окрасился в буро-желтый цвет здешней осени.
Макс загорел и возмужал, отметил про себя Жан.
За два с половиной месяца он так здесь обжился, словно родился южанином. В то же время вид у него был усталый.
– Кто спит, когда земля танцует? – загадочно пробормотал Макс, когда он сказал ему об этом.
Во время его «болезни» мадам произвела его в батраки-универсалы, рассказывал он. Ей и ее мужу Жерару уже за пятьдесят, и огромный участок земли с тремя пансионами постепенно стал для них неподъемной ношей. Они выращивали овощи, фрукты, немного винограда. Макс, помогавший им за стол и жилье, пришелся как нельзя кстати. Его голубятня была забита стопками исписанной бумаги – записями, набросками, рассказами. Ночью он писал, а с утра до обеда и несколько часов вечером работал на буйно цветущих хозяйских плантациях, делая все, что скажет Жерар: подрезал виноградные лозы, полол грядки, собирал фрукты, чинил крыши, сеял, снимал урожай, перекапывал огород, нагружал машину товаром и ехал с Жераром на рынок, чистил трюфели, тряс смоковницы, подстригал кипарисы в форме доисторических каменных баб, чистил бассейны и приносил постояльцам к завтраку свежий хлеб.
– Я теперь даже могу водить трактор и узнаю по голосам всех жаб в пруду, – сообщил он с иронической ухмылкой.
Солнце, ветер и ползание по провансальской земле на коленях превратили бледного городского мальчишку в зрелого темноликого мужчину.
– А что это была за «болезнь»? – спросил Жан, наливая в бокалы белое ванту. – Ты не писал мне ни о какой болезни.
Макс покраснел, несмотря на густой загар, и заерзал на месте.
– Да это такая мужская болезнь, когда серьезно влюбляешься… Это называется потерять голову. Начинаются проблемы со сном – то бессонница, то кошмары… Не можешь ни читать, ни писать, ни есть. Брижит и Жерар смотрели-смотрели на все это, потом не выдержали и прописали мне разные виды деятельности, хорошо помогающие от помутнения рассудка. Поэтому я и работаю у них. Мне это выгодно, им тоже, о деньгах мы даже не говорили, все довольны.
– Девушка на красном тракторе? – спросил Жан.
Макс кивнул. Потом глубоко вдохнул, словно перед разбегом:
– Она самая. Девушка на красном тракторе. Хорошо, что ты произнес это, потому что я как раз хотел рассказать тебе о ней кое-что важн…
– Мистраль! Мистраль! – тревожно крикнула спешившая к ним мадам Бонне, прервав исповедь Макса.
Маленькая, жилистая, как всегда, в шортах и мужской рубашке, в руке – корзинка с фруктами, она показала на ветряки рядом с одной из грядок с лавандой. Только что стебли тихо покачивались на легком ветру, а темно-синее небо было ясным и прозрачным. Все облака словно ветром сдуло. На горизонте, который заметно приблизился, четко обозначились контуры Мон-Ванту и Севенн. Верный признак стремительно приближающегося мистраля.
Они поздоровались.
– А вы знаете, что может с вами сделать мистраль? – спросила Брижит.
Катрин, Жан и Макс вопросительно смотрели на нее.
– Мы его называем маэстралем. Властелином. Или vent du fada. Ветер, который сводит с ума. Наши дома стоят к нему боком, торцевой стороной, – она показала на постройки на их участке, – чтобы не подставлять ему лоб. Он приносит не только холод, но еще и шум. Каждое движение дается с трудом. И все мы на несколько дней становимся как бы немного чокнутыми. Советую вам не обсуждать ничего важного. Обязательно поссоритесь.
– Что вы говорите! – тихо воскликнул Макс.
Мадам Бонне посмотрела на него с ласковой улыбкой.
– Да, да. Vent du fada непредсказуем, как любовь, о которой никогда не знаешь, будет она взаимной или нет. Люди психуют, несут какую-то чушь, делают глупости. Но как только ветер стихает, все становится на свои места. В головах и в небе все проясняется, и мы начинаем жизнь с чистого листа… Ну, я, пожалуй, пойду уберу тенты и привяжу стулья, – сказала она на прощание и ушла.
– Так что ты хотел рассказать? – спросил Жан Макса.
– Э-э-э… Забыл! – быстро ответил тот. – Вы не проголодались?
Вечер они провели в крохотном ресторанчике «Un p’tit coin de cuisine» в Боньё с потрясающим видом на долину и на багрово-золотой закат, утонувший в таком ясном, в таком ослепительно-звездном небе, что свет фонарей и ламп казался ледяным. Том, их веселый официант, подавал им провансальскую пиццу на деревянных тарелках и баранину в горшочках.
Там, среди этих красных шатких столиков, в уютном зале под каменными сводами, Катрин почувствовала себя чем-то вроде нового, благотворного химического элемента, способствующего укреплению связи между Жаном и Максом. Ее присутствие вносило гармонию и тепло. Она обладала способностью смотреть на собеседника так, словно для нее имела значение каждая деталь его рассказа. Макс рассказывал ей о себе, о своем детстве, о своих бесплодных грезах о девочках, о своей фонофобии[75] – обо всем, о чем вряд ли решился бы рассказать Жану или какому бы то ни было мужчине вообще.
Пока Катрин и Макс беседовали, мысли Жана время от времени уплывали куда-то в сторону. В каких-нибудь ста метрах, наверху, на горе, рядом с церковью, было кладбище. Лишь несколько тысяч тонн камня и страх отделяли его от нее.
Только когда под ощутимо прохладным напористым ветром они пошли вниз, в долину, Жан спросил, не потому ли Макс был так разговорчив, что хотел избежать расспросов о трактористке, и не заговаривал ли он им просто зубы?
Макс провоил их до комнаты.
– Ты иди, я сейчас приду, – сказал Жан Катрин.
Они стояли с Максом в тени между домом и сараем. Ветер низко гудел и посвистывал, обдувая все щели и выступы.
– Так что же ты мне все-таки хотел сказать, Макс? – мягко спросил Жан.
Жордан молчал.
– Может, подождем, пока пройдет мистраль? – ответил он наконец.
– Что, так худо?
– Ну… во всяком случае, настолько, что мне захотелось сначала дождаться тебя. Но не смертельно. Надеюсь.
– Говори лучше сейчас, Макс. А то меня замучают фантазии и предположения.
Например, что Манон жива и просто решила сыграть со мной злую шутку.
Макс кивнул. Мистраль гудел все громче.
– Муж Манон, Люк Бассе, через три года после ее смерти еще раз женился. На Миле, известной в здешних краях поварихе… – начал Макс. – Виноградник он получил от отца Манон в качестве ее приданого. Белые и красные вина. Их здесь… очень любят. А потом ему достался еще и ресторан Милы.
Жан Эгаре почувствовал легкий укол ревности.
У Люка с Милой были виноградник, поместье, популярный ресторан. Может быть, еще и сад. У них был цветущий, щедрый Прованс, им было с кем поделиться всем, что их радовало и огорчало… Люк просто получил второй экземпляр счастья. Впрочем, может, и не «просто», но для подробного анализа у Жана сейчас не было сил.
– Замечательно! – пробормотал он. С бльшим сарказмом, чем хотел.
Макс возмущенно фыркнул:
– А что ты хотел? Чтобы Люк до сих пор бегал с кнутом, занимаясь самобичеванием, не смотрел на женщин и ждал собственной смерти, жуя черствый хлеб, засохшие оливки и чеснок?
– Что ты хочешь этим сказать?..
– Что-что! То самое! – прошипел Макс. – Каждый скорбит по-своему. Этот винодел выбрал вариант «новая женщина». Ну и что? В чем тут преступление? Или, может, ему надо было… последовать твоему примеру?
В Эгаре вспыхнула злость.
– Знаешь что, Макс? Я бы тебе сейчас с таким удовольствием влепил разок-другой!..
– Знаю, – ответил Макс. – Но я знаю и то, что это не помешало бы нам с тобой остаться друзьями. Дурило старый!
– Ну вот, я же вам говорила! Это все мистраль, – сказала, проходя мимо, мадам Бонне.
– Извини! – тихо произнес Жан.
– Ты меня тоже. Проклятый ветер!
Они помолчали. Может, ветер был всего лишь удобной отговоркой?
– Так ты все-таки пойдешь к Люку? – спросил Макс.
– Конечно пойду.
– Я должен сказать тебе еще кое-что. Надо было, конечно, сделать это сразу же…
И когда Макс сообщил ему, из-за чего он на самом деле был в последние недели как помешанный, Жан подумал, что ослышался в этой свистопляске ветра. Да, скорее всего, так и было. Потому что то, что он услышал, было настолько прекрасно и в то же время жестоко, что просто не могло быть правдой.
42
Читать бесплатно другие книги:
