Лавандовая комната Георге Нина

44

На третий день мистраль кончился как по мановению руки. Так было всегда. Он рвал гардины, гонял по углам полиэтиленовые пакеты, заставлял собак заливаться лаем, а людей слезами.

И вот он мгновенно исчез, а вместе с ним и пыль, застарелый зной и усталость. Курортный край сбросил с себя, как несвежую одежду, туристов, наводнявших города и деревни, наполняя их лихорадочной, голодной суетой. Люберон вернулся к своему привычному ритму жизни, подчиняющемуся лишь циклам природы. Цветение, сев, совокупление, терпеливое ожидание, сбор урожая – все делается, все происходит когда надо и как надо, без колебаний и промедлений.

Тепло возвратилось, но это было уже мягкое, ласковое осеннее тепло, сладострастно предвкушающее вечерние грозы и утреннюю свежесть, по которой так истосковалась земля за знойные летние месяцы.

Чем выше Эгаре поднимался по отвесной, изрытой дождями песчаной тропе, ведущей на мощную храмовую гору Боньё, тем тише становилось вокруг. Его сопровождали лишь сверчки, цикады и легкое посвистывание ветра. Он захватил с собой дневник Манон, откупоренную и слегка заткнутую пробкой бутылку вина Люка и стакан.

Он шел так, как только и можно идти по отвесной неровной тропе, – согнувшись, мелкими шагами, преодолевая боль в икрах, в спине и в висках.

Миновав церковь с ее крутыми, почти отвесными, каменными лестницами и кедровую рощицу, он наконец оказался на самом верху.

От открывшегося вида у него перехватило дыхание.

Перед ним, где-то далеко внизу, расстилались необъятные дали. Яркий день после отступления мистраля словно обескровил небо: там, где по представлению Эгаре должен быть Авиньон, оно казалось почти белым.

Он смотрел на домики песочного цвета, рассыпанные по красно-желто-зеленому фону, точно кубики, как на исторической картине. Длинные ряды виноградников, прячущих среди листьев спелые и сочные гроздья, выстроились, как солдаты. Огромные отцветшие лавандовые каре. Зеленые, бурые и землисто-желтые поля, посреди которых приветливо машут зелеными ветвями кучки деревьев. Это была потрясающе красивая местность, а вид с горы, величественный и завораживающий, покорял каждого, у кого есть душа.

Эта похожая на Голгофу гора с ее толстыми стенами, мощными саркофагами, грозными перстами каменных крестов, указующими на горнии выси, – казалась нижней ступенью лестницы в Небо.

А там, в сияющей бездне, незримо сидит и взирает на землю Бог. И эта величественная, торжественная картина принадлежит лишь Ему и умершим.

Жан с опущенной головой и бьющимся сердцем прошел по дорожке, усыпанной крупной галькой, к высоким кованым воротам.

Кладбище было узким и длинным. Оно располагалось на двух уровнях, по два ряда могил на каждом. Обветренные плиты из песчаника и черно-серые мраморные саркофаги. Памятники высотой с двери и шириной с кровать, увенчанные горделивым крестом. Почти сплошь семейные склепы, хранящие многовековую скорбь.

Между могилами стояли стройные подстриженные кипарисы, не дававшие тени. Все было голым и неприветливым, и негде было укрыться от солнца.

Медленно, все еще тяжело дыша, Эгаре прошел первый ряд могил, читая надписи. Огромные саркофаги украшали фарфоровые цветы, стилизованные каменные книги, полированные, с фотографиями или краткими эпитафиями. На некоторых символически были изображены хобби умершего.

Вот мужчина – Брюно – с ирландским сеттером, в охотничьем костюме.

На другой могиле – колода игральных карт.

На третьей – контуры острова Гомера, по-видимому излюбленного обиталища мертвых.

Каменные комоды с фотографиями, картами и мелкой пластикой. Живые жители Боньё, отправляя своих умерших в мир иной, не скупились на источники информации о них.

Эти украшения напомнили Эгаре о Кларе Виолет. Ее рояль всегда был уставлен подобными безделушками, которые ему милостиво дозволялось убрать, прежде чем она начинала свои балконные концерты.

Эгаре вдруг остро почувствовал, что соскучился по обитателям дома № 27 на рю Монтаньяр. Может, все эти годы он жил в окружении друзей и просто не замечал этого?

В центре второго ряда, на фоне долины, Эгаре наконец нашел могилу Манон. Она покоилась рядом со своим отцом Арнулем Морелло.

По крайней мере, ей там не так одиноко.

Он опустился на колени. Прижался щекой к памятнику. Обхватил его руками, словно обнимая.

Мрамор был холодным, хотя в нем отражалось солнце.

Пели сверчки.

Горестно стонал ветер.

Эгаре ждал, что почувствует что-нибудь. Почувствует ее.

Но единственное, что он чувствовал, были пот, катившийся по спине, болезненное биение пульса в ушах и врезавшиеся в колени острые камешки.

Он открыл глаза, посмотрел на ее имя – Манон Бассе (урожд. Морелло), на даты жизни и смерти: 1967 – 1992, на черно-белое фото в рамке.

Никакого отклика в душе.

Ее здесь нет.

Ветер со свистом пронесся сквозь крону соседнего кипариса.

Ее здесь нет!

Он поднялся с колен, разочарованный и растерянный.

– Где ты?.. – прошептал он.

Фамильный саркофаг бы сплошь уставлен траурными символами. Фарфоровые цветы, статуэтки кошек, изображение раскрытой книги.

И множество фотографий Манон, которых Эгаре никогда не видел.

Ее свадебная фотография с надписью: «С любовью и благодарностью. Люк».

На другом фото, где Манон держала на руках кошку, было написано: «Дверь на террасу всегда открыта. Мама».

На третьем – «Я родилась, потому что ты умерла. Виктория».

Эгаре осторожно взял в руку маленькую скульптуру, изображающую раскрытую книгу, и прочел надпись:

«Смерть ничего не значит. Мы навсегда останемся тем, чем были друг для друга».

Эгаре еще раз прочел эти слова. На этот раз вслух.

Это были слова, сказанные Манон, когда они в Бюу, посреди темных гор, искали в ночном небе свою звезду.

Он провел рукой по саркофагу.

Но ее здесь нет.

Манон не замурована здесь, в камне, под землей, в страшном одиночестве. Она ни на миг не спустилась в этот склеп, к своему навсегда покинутому телу.

– Где ты? – прошептал он еще раз.

Подойдя к парапету, он посмотрел на безбрежную ширь, на раскинувшуюся перед ним внизу долину Калавон. Все было таким крохотным. Ему казалось, будто он летит, как канюк. Он чувствовал запах воздуха. Дышал им. Чувствовал тепло и слышал шелест ветра в кедрах. Он видел даже виноградник Манон.

Вдоль шлангов для поливки цветов широкая каменная лестница вела на второй уровень.

Он уселся на ступеньку, вынул пробку из бутылки с белым вином «Манон XV», наполнил стакан и осторожно попробовал. Понюхал вино.

Приятный, светлый аромат. У «Манон» был вкус меда, фруктов, вкус нежного вздоха перед сладким погружением в сон. Живое, противоречивое вино. Вино, пропитанное любовью.

Это вино сделал Люк.

Он поставил стакан рядом с собой на ступеньку и раскрыл дневник Манон.

В последние дни, пока Макс, Катрин и Виктория работали на винограднике, он то и дело, даже ночью, читал дневник. Многое он уже помнил наизусть. Многое стало для него неожиданностью. Кое-что болезненно задело его, а многое преисполнило благодарности. Он не знал, как много значил для Манон. Раньше он так мечтал об этом и вот только теперь, когда вновь заключил мир с собой и вновь влюбился, наконец узнал правду. И она исцелила его старые раны.

Теперь он искал одну запись, сделанную во время ее мучительного ожидания.

Я уже достаточно долго пожила, – писала Манон поздней осенью, таким же октябрьским днем, как этот. – Я жила, любила, значит все лучшее от жизни уже получила. Зачем жалеть о том, что все кончается? Зачем цепляться за остатки жизни? Смерть имеет один существенный плюс: со смертью кончается страх смерти. И наступает мир.

Он полистал дальше. Дальше шли записи, рвущие ему сердце болью сострадания. Где она рассказывала о страхе, волнами пронизывавшем ее тело. По ночам, когда, проснувшись в безмолвном мраке, она слушала приближение смерти. Как и в ту ночь, когда, уже на последних месяцах беременности, она прибежала в комнату Люка и он держал ее в объятиях до утра, отчаянно борясь со слезами.

Он плакал, когда думал, что она его не слышит, например под душем.

Но она, конечно же, все слышала.

Манон то и дело изумлялась силе и мужеству Люка.

Он кормил и умывал ее. С ужасом замечая, как она тает с каждым днем. В то время как ее живот все увеличивался.

Эгаре выпил еще стакан, потом стал читать дальше.

Мой ребенок питается мной. Остатками моей здоровой плоти. Мой живот – розовый, тугой, живой. Там словно поселилась целая стайка маленьких игривых котят. Остальное во мне – тысячелетняя рухлядь. Серая, и гнилая, и сухая, как бретонские галеты, которые так любят северяне. Моя девочка будет есть золотистые масляные рожки. Она победит, победит смерть, мы вместе утрем ей нос – мой ребенок и я. Я хочу назвать ее Викторией.

Как она любила своего еще не родившегося ребенка! Как радостно кормила его своей любовью, горевшей в ней ярким неугасимым пламенем!

«Неудивительно, что Виктория такая сильная!» – подумал он.

Манон отдала ей себя – всю без остатка.

Он отлистал назад, к той августовской ночи, когда Манон решила покинуть его.

Ты лежишь на спине, напоминая танцора, выполняющего пируэт. Одна нога выпрямлена, другая подтянута к животу. Одна рука над головой, другая как бы упирается в бок.

Ты всегда смотрел на меня как на некое уникальное создание. Пять лет подряд. Я ни разу не разозлилась на тебя, ни разу не прочла в твоем взгляде равнодушия. Как тебе это удалось?

Кастор не сводит с меня глаз. Наверное, мы, двуногие, кажемся кошкам в высшей степени странными существами.

Вечность, которая ждет меня, уже давит мне на плечи страшным грузом.

Иногда – но это злая, гадкая мысль! – мне хотелось, чтобы у меня был кто-то, кого я люблю и кто ушел бы первым. Чтобы я знала, что мне это тоже по плечу.

Иногда я думала, что ты должен уйти первым, чтобы я тоже смогла сделать это. Зная, что ты ждешь меня там…

Прощай, Жан Эгаре.

Завидую тебе, каждому году, что тебе еще предстоит прожить.

Я уйду в свою последнюю комнату, а оттуда – в сад. Да, так это и будет. Я пройду через высокую светлую дверь на террасу и – прямо в закат. И… и превращусь в свет, а значит, буду везде, всюду.

Это будет МОЯ природа, я всегда буду здесь, каждый вечер.

Жан Эгаре налил еще один стакан.

Солнце медленно клонилось к горизонту. Его розовый свет залил землю и окрасил фасады в золотистые тона, стекла и окна засверкали, как алмазы.

И тут наконец произошло то, чего он так ждал.

Воздух наполнился каким-то странным сиянием.

Словно он был соткан из миллиардов пляшущих искр. На горы, на долину и на него, Эгаре, опустилось прозрачное покрывало из драгоценного и словно ликующего света.

Такого заката Эгаре не видел никогда в жизни.

Он сделал еще глоток вина, глядя, как облака распускаются, точно гигантский хвост павлина, переливающийся всеми цветами радуги – от вишнево-малинового до золотого.

И он вдруг понял: Она здесь. Вон там!

Вся эта земля, этот ветер – все это и было душой Манон, ее энергией, ее освободившимся от плоти бытием. Она предстала перед ним во всей своей подлинной, сияющей, благоуханной красоте.

…потому что все в нас. И ничто не исчезает.

Жан Эгаре рассмеялся. Но этот смех больно отозвался в сердце, и он оборвал его, слушая, как пляшет его эхо в груди.

Манон, ты права.

Все по-прежнему здесь. Наше время с тобой – непреходяще, бессмертно. И жизнь никогда не прекратится.

Смерть наших любимых – это лишь грань между концом и новым началом.

Жан медленно вдохнул и так же медленно выдохнул.

Он попросит Катрин подняться вместе с ним на эту следующую ступень, вместе с ним начать следующую жизнь. Вместе с ним шагнуть в этот новый, светлый день после долгой мрачной ночи, начавшейся двадцать один год назад.

– До свидания, Манон Морелло! – прошептал Жан Эгаре. – До свидания… Как хорошо, что ты была!..

Солнце скрылось за холмами Воклюза, и небо запылало, как расплавленное золото.

Когда краски померкли и мир скрыли ночные тени, Эгаре допил свой стакан «Манон» до дна, до последней капли.

Эпилог

Они уже дважды вместе попробовали тринадцать рождественских десертов в сочельник, дважды сменили три скатерти – для умерших, для живых и для счастья нового года. Три места за длинным столом в доме Люка Бассе всегда оставались свободными.

Они слушали окситанскую молитву «Обряд развеивания праха», которую Виктория читала перед горящим камином в кухне. Она свято хранила эту традицию и читала молитву каждый год в день смерти своей матери Манон, для нее и для себя. Послание умерших любимым родственникам и друзьям.

Произнося последние слова, Вик плакала. А вместе с ней Жан и Катрин, державшие друг друга за руки. И Жоакен Альбер Эгаре, и Лирабель Бернье (некогда Эгаре), которые, заключив нечто вроде пакта о любви и дружбе, испытывали и то и другое здесь, в Боньё, на прочность. Даже эти суровые северяне, которых не так-то просто растрогать. Особенно словами.

Они очень привязались к своему, так сказать, «усыновленному» внуку Максу. Как и семья Бассе, с которой их породнили любовь, смерть и боль. Все эти странные чувства свели вместе родителей Эгаре на несколько праздничных дней. В одной постели, за одним столом, в одной машине. Остальное время года Эгаре, естественно, по-прежнему придется выслушивать по телефону жалобы матери на ее бывшего мужа, «страдающего идиосинкразией к правилам приличия», или иронические опусы отца о «госпоже профессорше».

Катрин предположила, что они просто «разогревают» друг друга своими колкостями, чтобы в День взятия Бастилии, в сочельник, а теперь, по новой традиции, еще в день рождения Эгаре жадно наброситься друг на друга в очередном порыве страсти.

Рождественские каникулы, с двадцать третьего декабря до Богоявления, Эгаре-старшие и Катрин с Жаном проводили в Боньё.

Дни проходили в застольях, веселье, разговорах, долгих прогулках и дегустациях, женской болтовне и мужских состязаниях в синхронном молчании.

И вот приближалась новая пора. В очередной раз.

Цветение персиков в конце зимы, когда грядущая весна покрывает фруктовые деревья на берегах Роны почками, знаменует в Провансе начало новой жизни. Макс и Вик выбрали для свадьбы именно эту бело-красную пору цветения. Она «выдерживала» его двенадцать месяцев, прежде чем позволить первый поцелуй. Правда, с этого момента все пошло очень быстро.

Вскоре была издана первая детская книга Макса «Волшебник в саду. Книга о героях».

Реакцией на нее были одна растерянно-недоуменная газетная статья, досада родителей и восторг детей и тинейджеров по поводу того, как бесит эта книга их воспитателей.

Автор призывал подвергнуть ревизии все, что взрослые понимают под «так не делают».

Катрин после долгих поисков по всему Провансу, которые они провели вместе с Жаном, нашла себе мастерскую. Помещение само по себе – не проблема. Но Катрин нужна была местность, которая точно отвечала бы состоянию души их обоих. В конце концов они остановили выбор на каменном сарае рядом с восхитительным старинным провансальским крестьянским домом, между Со и Мазаном. Справа – лавандовое поле, слева – гора, впереди – широкий вид на виноградники и Мон-Ванту. А сзади – фруктовая рощица, по которой бродили их кошки Роден и Немировски.

– У меня такое ощущение, как будто я вернулась домой, – призналась Катрин, после того как с чувством глубочайшего удовлетворения оставила у нотариуса львиную долю своего бонуса по бракоразводному процессу. – Как будто я вдруг в конце длинной извилистой дороги узнала свой вечный дом.

Ее скульптуры были чуть ли не вдвое выше человеческого роста. Катрин словно видела в камне некие существа, словно сквозь необработанные каменные массы проникала взглядом до самой их души, слышала их зов, чувствовала биение их сердец. И начинала высвобождать их из каменного плена.

Это не всегда были удачные образы.

Ненависть. Отчаяние. Снисходительность. Душевед.

Минутку!

В самом деле. Из куба размером с ящик из-под бананов Катрин «высвободила» две руки, которые зашевелились, словно изучая на ощупь некие незримые формы. Что они делают? Читают? Ласкают? Ощупывают слова? Чьи это руки? Куда направлены их движения – вовне или внутрь?

Стоило приблизить лицо к камню, и казалось, что в тебе самом открывается некая потаенная замурованная дверь. Куда? В какую комнату?..

– В каждом человеке есть внутренняя комната, в которой затаились демоны. Есть только один способ освободиться от них – открыть дверь и бросить им вызов, – говорила Катрин.

Жан Эгаре заботился о том, чтобы ей было хорошо – в Провансе или в Париже, где они вместе жили в его квартире на рю Монтаньяр.

Он следил за тем, чтобы Катрин правильно питалась, хорошо спала, встречалась с подругами и благополучно избавлялась утром от своих ночных призраков.

Они занимались любовью, все еще с той медленной сосредоточенностью. Он знал в ней все, каждую совершенную и каждую несовершенную черточку. И гладил, и ласкал каждую несовершенную, пока ее тело не поверило ему, что она для него – самая красивая.

Эгаре работал на полставке в книжном магазине в Баноне, а еще он ходил на охоту. Пока Катрин в Париже или в Провансе занималась своей скульптурой, вела курсы, продавала свои работы, оттачивала, шлифовала, исправляла, он «охотился» на самые увлекательные в мире книги, прочесывая школьные библиотеки, собрания книг, завещанные родным и близким мрачными, нелюдимыми «книжными червями» и болтливыми торговками фруктов, забытые подвалы и самодельные бункеры времен «холодной войны».

Начал Эгаре свою торговлю уникальными книгами с продажи факсимиле рукописи Санари, попавшей к нему окольными путями. Сами настояла на том, чтобы тайна ее псевдонима осталась нераскрытой.

С помощью секретаря аукциона Клодин Гулливер, с четвертого этажа дома № 27 на рю Монтаньяр, он нашел состоятельного коллекционера, проявившего интерес к этому товару.

Однако, выразив намерение продать ему рукопись лишь после своеобразного теста-исповеди, он нажил себе репутацию эксцентричного книготорговца, который продает книги далеко не всякому клиенту, готовому раскошелиться. Иногда на одну книгу претендовало с дюжину покупателей, но Эгаре выбирал из них того, который казался ему тонким поклонником, другом, учеником или пациентом данного произведения. Деньги играли для него второстепенную роль.

Эгаре колесил по всему свету, от Стамбула до Стокгольма, от Лиссабона до Гонконга, и находил драгоценнейшие, мудрейшие, опаснейшие книги. Не пренебрегая, впрочем, и умиротворяюще-усыпляющими текстами.

Часто, как, кстати, и в этот момент, Жан Эгаре сидит в летней кухне своего провансальского дома, растирает между пальцами розмарин и цветы лаванды, вдыхает с закрытыми глазами этот характернейший провансальский аромат и пишет свою «Большую энциклопедию малых чувств. Справочник для книготорговцев, влюбленных и других литературных фармацевтов».

В разделе «Кухонное счастье» он как раз записывает следующее: «…чувство, рождаемое отрадным сознанием того, что в кухне на плите тихо ворчит нечто восхитительное, и окна запотели от тепла, и через несколько минут любимая женщина будет сидеть с тобой за столом и, воздавая должное твоим кулинарным усилиям, смотреть на тебя с теплой улыбкой. (Второе обозначение: „жизнь“.)»

Рецепты