Лавандовая комната Георге Нина
Макс положил себе на тарелку еще один кусок ароматной яичницы с трюфелями, приготовленной для них на завтрак мадам Бонне по провансальскому рецепту. Она положила девять свежих яиц в банку с ранним зимним трюфелем на три дня, чтобы яйца пропитались его ароматом, потом осторожно взболтала разбитые яйца и поджарила с небольшим количеством нежнейших кусочков трюфеля. Получился чувственный, дикий, землянисто-мясной вкус.
«Шикарная предсмертная трапеза», – мелькнуло у Жана в голове.
Этот день обещал стать самым длинным и тяжелым днем его жизни.
И он почти благоговейно-молитвенно вкушал эту «последнюю трапезу». Мало говорил, пробовал все тихо и сосредоточенно, словно ища опоры в простых манипуляциях и заряжаясь силой для предстоящих испытаний.
Кроме яичницы, им подали сочные дыни из Кавайона, белую и оранжевую. Пряный кофе с подогретым подслащенным молоком в больших цветастых чашках. Домашнее сливовое варенье с лавандой, со свежим горячим багетом и пропитанными маслом круассанами, которые Макс, как обычно, доставил на своем хрипящем мопеде из Боньё.
Жан поднял голову от тарелки и посмотрел вверх, в сторону Боньё, туда, где стояла романская церковь. Рядом с ней – кладбищенская ограда, ослепительно-белая. Каменные кресты, врезавшиеся в небо.
Он вспомнил о своем обещании, которое не сдержал.
Я хочу, чтобы ты умер раньше меня.
Она овладела им, нанизала свое тело на его плоть и все повторяла сквозь стоны: «Обещай мне! Обещай мне!»
Он обещал.
Манон в тот момент знала, что он не сможет выполнить это обещание. Теперь он был уверен в этом.
Я не хочу, чтобы ты один шел по дорожке от стоянки до моей могилы.
И вот ему все же предстоит проделать этот путь одному.
После завтрака они отправились туда втроем, пошли кипарисовыми рощицами и фруктовыми плантациями, полями и виноградниками.
Через полчаса вдали показалось, замаячило между виноградными лозами поместье Бассе, длинное четырехэтажное здание нежно-желтого цвета, окаймленное высокими мощными каштанами, буками и дубами.
Эгаре тревожно вглядывался в эту пышную красоту. Ветер играл листвой деревьев и кустов.
В груди его что-то шевельнулось. Не зависть, не ревность, не вчерашнее возмущение, а…
Часто все происходит гораздо безобидней, чем мы ожидаем.
Симпатия. Да, он почувствовал какое-то теплое чувство. К этому месту, к людям, назвавшим свое вино «Манон» и посвятившим себя воскрешению своего счастья.
Макс в это утро мудро хранил молчание.
Жан взял Катрин за руку.
– Спасибо тебе, – сказал он.
Она поняла, что он имеет в виду.
Справа от поместья находился новый ангар. Для прицепов, больших и маленьких тракторов, в том числе для специальных, с узкими колесами, предназначенных для виноградников.
Из-под одного такого трактора выглядывали ноги в рабочем комбинезоне и неслись виртуозные ругательства и характерное звяканье инструментов.
– Привет, Виктория! – крикнул Макс радостным и в то же время каким-то испуганно-несчастным голосом.
– А, господин Чистюля! – услышали они в ответ молодой женский голос.
Через секунду трактористка «выехала» из-под трактора на специальной тележке. Она смущенно провела ладонью по выразительному лицу и только еще больше размазала грязь и масляные пятна.
Жан, который, как ему казалось, тщательно подготовился к нервным перегрузкам, оказался все же не готов к этому зрелищу.
Перед ним стояла двадцатилетняя Манон. Без макияжа, волосы длиннее, вид еще более мальчишеский.
И конечно, чисто внешне не похожая на Манон. Когда Эгаре смотрел на эту очаровательную, сильную, уверенную в себе девушку, черты ее «прототипа» расплывались, как на экране телевизора. Девять из десяти взглядов на нее не давали положительного результата, но на десятый ему ответил знакомый взгляд.
Виктория сосредоточилась исключительно на Максе, смерила его с ног до головы, увидела его рабочие башмаки, потертые брюки, застиранную рубашку, и в ее глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение. Она удовлетворенно кивнула.
– Вы назвали Макса чистюлей? – спросила Катрин с наигранным удивлением.
– Да, – ответила Вик. – Именно таким он и был еще совсем недавно. Пользовался салфетками, ездил на метро, вместо того чтобы ходить ногами, собак видел только в дамских сумочках, ну и так далее.
– Вы должны проявить снисхождение к юной леди, – с добродушной иронией произнес Макс. – Здесь девушек приличным манерам начинают учить только перед самой свадьбой.
– Самым важным событием в жизни парижанки, – парировала та.
– Причем иногда курс обучения приходится повторять многократно, – ухмыльнулся Макс.
Вик ответила ему лукавой улыбкой сообщницы.
«Всякое путешествие кончается там, где начинается любовь», – подумал Жан, наблюдая за молодыми людьми, которые сладострастно предавались своей сосредоточенности друг на друге.
– Вы к папе? – неожиданно прервала Вик это волшебство.
Макс кивнул с остановившимся взглядом, Жан сделал то же, но с подавленным видом, и лишь Катрин произнесла с улыбкой:
– Да. Отчасти.
– Я провожу вас в дом, – сказала Вик и повела их по дорожке под высокии мощными платанами, в ветвях которых стрекотали кузнечики.
«Она и ходит не так, как Манон», – отметил про себя Эгаре, глядя ей вслед.
– Кстати, я – красное вино «Виктория», – сообщила она, оглянувшись. – Белое – моя мама Манон. Этот виноградник когда-то принадлежал ей.
Жан взял Катрин за руку. Та сжала его ладонь.
Макс не спускал глаз с Виктории, которая прыжками, через две ступени, бежала перед ними вверх по лестнице. Потом вдруг резко остановился и удержал Жана за рукав.
– Ночью я тебе еще кое-что не сказал… Вот на этой женщине я твердо намерен жениться, – произнес он спокойно с серьезным выражением лица. – Даже если она окажется твоей дочерью.
Что?.. Моей дочерью? О боже!
Виктория жестом пригласила их войти и показала на дегустаторскую. Услышала ли она Макса? В улыбке ее блеснула какая-то искра, что-то вроде: «Ты, чистюля, собрался жениться на мне?.. Это мы еще посмотрим!»
– Налево дверь в старые подвалы, там мы выдерживаем «Викторию». А «Манон» – в погребе под абрикосовым садом. Я позову отца. Он с удовольствием проведет с вами экскурсию по поместью. Подождите здесь, в дегустаторской. Как прикажете доложить? – закончила она шутливо-театральной репликой, весело улыбаясь.
Потом метнула Максу уже совсем другую улыбку, словно улыбнулась душой.
– Жан Эгаре. Из Парижа. Книготорговец.
– Жан Эгаре, книготорговец из Парижа, – повторила она, продолжая источать веселье всем своим видом, и исчезла.
Катрин, Жан и Макс слышали, как она поднялась по скрипучей деревянной лестнице, прошла по коридору, с кем-то заговорила. Вопрос-ответ, вопрос-ответ…
Опять послышались ее шаги на лестнице, такие же тяжелые, непринужденные.
– Он сейчас придет.
Виктория, приоткрыв дверь, просунула голову внутрь, улыбнулась, превратилась в Манон и исчезла.
Жан слышал, как Люк ходил наверху по комнате. Открыл шкаф или выдвинул ящик комода.
Мистраль набирал силу, тряс высокие ставни, зарывался в листья каштанов и гнал их вместе с сухой землей вдоль виноградных лоз.
Жан стоял, позабыв обо всем на свете. Максу тем временем удалось успешно испариться и поспешить за Викторией.
Катрин, ласково тронув Жана за плечо, прошептала:
– Я буду ждать тебя в бистро. Чем бы все это ни кончилось, я люблю тебя.
И она отправилась во владения Милы.
Жан слушал гулкие шаги Люка в коридоре, потом на скрипучей лестнице, и, лишь когда тот пошел по кафельному полу, приближаясь к дегустаторской, он повернулся к двери.
Сейчас он увидит мужа Манон.
Мужчину, чью жену он любил.
Он ни на секунду не задумался о том, что скажет ему.
43
Люк был одного с ним роста. Коротко стриженные, сожженные солнцем волосы миндального цвета. Светло-карие умные глаза в обрамлении множества мелких морщин. Высокое стройное дерево в джинсах и синей застиранной рубашке, на всем внешнем облике – печать многолетнего общения с землей, с природой.
Эгаре сразу же увидел то, чем он пленил Манон.
Люк Бассе был сама надежность в сочетании с чувственностью и мужественностью. Мужественностью, измеряемой не деньгами, не успехом или яркими словами, а силой, терпением и способностью заботиться о семье, о доме, о своей земле. Такие мужчины крепко связаны с землей своих предков. Необходимость продать, сдать в аренду или хотя бы даже отдать зятю в качестве приданого дочери часть этой земли для них равносильна резекции здорового органа.
«Погодостойкий, – сказала бы о Люке Лирабель. – Ты становишься другим человеком, если в детстве сидел у костра, а не у печки, лазил по деревьям, а не катался по тротуарам на велосипеде в защитном шлеме и больше проводил времени на улице, чем перед телевизором». Поэтому она отправляла его гулять под дождем, когда они гостили у бретонских родственников, и грела ему воду в котле, в камине. Большего удовольствия от горячей воды он никогда не получал.
С чего это ему вдруг при виде Люка вспомнились кипящие бретонские котлы?
Да потому, что муж Манон был таким же «настоящим», живым и естественным.
Прямые плечи Люка, привычные к работе руки, осанка – все говорило: «Меня не сломаешь!»
И вот этот человек внимательно смотрел на него своими темными глазами, вглядывался в его лицо, скользил взглядом по его фигуре, пальцам. Они не подали друг другу руки.
– Итак? – произнес наконец Люк, так и оставшись стоять у двери.
– Я Жан Эгаре. Ваша жена Манон жила со мной в Париже… двадцать один год назад. В течение пяти лет.
– Я знаю, – ответил Люк спокойно. – Она сказала мне это, когда узнала, что скоро умрет.
Они смотрели друг на друга, и в голове Жана сверкнула шальная, сумасшедшая мысль, что они сейчас обнимутся. Потому что только они могли понять боль друг друга.
– Я приехал, чтобы просить прощения.
По лицу винодела скользнула улыбка.
– У кого?
– У Манон. Только у Манон. Вы, как ее супруг… не можете простить того, что я любил вашу жену. И того, что я вообще у нее был.
Глаза Люка сузились. Он пристально смотрел на Эгаре.
О чем он в этот момент думал? Может быть, о том, что Манон, наверное, любила прикосновения этих рук? Или спрашивал себя, способен ли был Жан любить его жену так, как любил ее он?
– Почему вы приехали только сейчас? – произнес он медленно.
– Я тогда не прочел ее письмо.
– О боже! – вырвалось у Люка. – Да почему же вы не прочли его?..
Наступил самый тяжелый момент.
– Я боялся прочесть в нем то, что обычно пишут женщины надоевшим любовникам, – ответил Эгаре. – Отказаться от этого унизительно-утешительного приза было для меня единственным способом сохранить чувство собственного достоинства.
Как трудно давались ему эти слова!
Ну, давай излей на меня наконец свою ненависть!
Люк не торопился с ответом. Он ходил взад-вперед по комнате.
– Да, это, наверное, было страшно – прочесть письмо потом… – произнес он наконец Жану в спину. – И узнать о своем жестоком заблуждении. Узнать, что это были не обычные слова утешения. «Останемся друзьями» и прочая чушь. Вы ведь этого боялись, верно? «Дело не в тебе, а во мне… Желаю тебе встретить кого-нибудь более достойного тебя»… А все оказалось иначе.
Такой проницательности Жан не ожидал.
Он все лучше понимал, почему Манон вышла замуж за Люка.
А не за него.
– Да, это было страшно… – ответил он.
Он хотел сказать об этом больше, гораздо больше. Но у него перехватило горло.
Он представил себе взгляд Манон, прикованный к двери, которая так и не открылась.
Он так и не повернулся к Люку. Ему жгли глаза слезы стыда.
Вдруг он почувствовал на своем плече руку Люка.
Тот повернул его к себе. Посмотрел ему в глаза, словно стараясь заглянуть в душу, не пытаясь скрывать и своей боли.
Так они стояли в метре друг от друга, взглядами говоря друг другу то, чего не выразить словами.
Жан видел боль и нежность, злость и понимание. Он читал в глазах Люка немой вопрос: что делать дальше? Но он видел и мужество, и готовность выдержать все до конца.
Как жаль, что я не знал Люка раньше.
Они могли бы вместе скорбеть. После мук ненависти и ревности.
– Я хочу спросить… – начал Жан. – Я должен это знать. Это не дает мне покоя, с тех пор как я ее увидел… Виктория… это…
– Это наша дочь. Когда Манон опять уехала в Париж, она уже была на третьем месяце. Манон уже знала, что больна, но никому ничего не сказала. Она сама приняла решение – в пользу ребенка и против химиотерапии, когда врачи ей сказали, что у ребенка есть шанс. – Голос Люка дрогнул. – Манон сама, ни с кем не советуясь, выбрала верную смерть. И когда она мне об этом сказала, было уже слишком поздно… Слишком поздно, чтобы отказаться от ребенка и попытаться победить болезнь. Она скрывала от меня свой рак до письма к тебе, Жан. Ей было так стыдно, сказала она. Это, мол, справедливая кара за попытку получить две любви в одной жизни. Боже мой! Как будто любовь – это преступление! За что она себя так наказала? За что?..
Они стояли друг против друга. Они не плакали, но оба силились проглотить комок в горле, стискивали зубы, изо всех сил стараясь сохранить самообладание.
– Хочешь знать все до конца? – спросил затем Люк.
Жан кивнул:
– Да. Пожалуйста. Я хочу знать все. И… Люк… Мне так жаль… Я не хотел воровать чужую любовь. Мне так жаль, что я не смог отказаться от…
– Забудь! – резко перебил его Люк. – Я не в претензии. Конечно, когда она была в Париже, я чувствовал себя лишним и забытым. Потом она приезжала, и я снова воскресал – становясь ее любовником и твоим соперником. А ты превращался в обманутого мужа. Но это была жизнь! И какими бы странными ни казались эти отношения со стороны, в них не было ничего такого, что нельзя было бы простить.
Люк с силой ударил кулаком в раскрытую ладонь. В его глазах вспыхнул такой огонь, что Жан напрягся в ожидании удара.
– Никогда не прощу себе, что не смог уберечь Манон от этих мук совести! Моей любви хватило бы на вас обоих, клянусь тебе! Как хватало ее любви на нас с тобой. Она ничего у меня не отняла. Ничего! Почему она не простила сама себя? Это, конечно, было бы нелегко – ты и я или еще кто-нибудь… Но жизнь вообще нелегкая штука, и есть тысячи путей, которыми можно по ней идти. Она не должна была мучиться от страха и угрызений совести, мы бы обязательно нашли выход. Через каждую гору ведет хоть одна тропинка. Через каждую!
Неужели он и в самом деле в это верил? Неужели можно и в самом деле так чувствовать и иметь такое огромное сердце?
– Пошли! – сказал Люк.
Он повел Эгаре по коридору. Направо, налево, еще коридор и вот…
Светло-коричневая дверь. Муж Манон собрался с духом, прежде чем вставить ключ в замочную скважину, повернуть его и взяться за латунную ручку.
– В этой комнате Манон умерла, – глухо произнес он.
Комната был небольшая, но очень светлая. Казалось, будто в ней по-прежнему живут. Высокий деревянный шкаф, секретер, стул, на спинке которого висела рубашка Манон. Кресло, рядом с ним столик с раскрытой книгой. Комната продолжала жить. В отличие от той, которую он оставил в Париже. Бледной, усталой, печальной комнаты, в которой он запер воспоминания и любовь.
Здесь казалось, будто хозяйка просто вышла на минутку и вот-вот вернется. Огромная высокая дверь вела на каменную террасу и в сад с каштанами, бугенвиллеями, розами, миндальными и абрикосовыми деревьями, под которыми бродила белоснежная кошка.
Жан посмотрел на кровать. Она была застлана пестрым покрывалом, которое Манон сшила перед свадьбой. У него в Париже. Вместе с флагом, на котором изображена птица-книга.
Люк перехватил его взгляд:
– На этой кровати она и умерла. В сочельник девяносто второго года. Она спросила меня вечером, доживет ли до утра. Я сказал: конечно.
Он повернулся к Эгаре. Теперь его глаза потемнели, лицо исказилось от боли. Самообладание покинуло его.
– Я сказал: конечно! – произнес он высоким, задушенным, прерывающимся от боли голосом. – Это был единственный раз, когда я обманул свою жену.
Не успев сам осознать, что делает, Эгаре обнял Люка.
Тот не сопротивлялся.
– Боже мой!.. – воскликнул он и покорно приник к его груди.
– То, чем был для нее я, никак, ничуть не повредило тому, чем были вы друг для друга. Она никогда ни за что не согласилась бы на жизнь без тебя!
– Я же никогда не обманывал Манон… – бормотал Люк, словно не слыша слов Эгаре. – Никогда… Никогда…
Люк не плакал. Он просто сотрясался от безмолвных, сухих рыданий. Жан Эгаре терпеливо ждал, крепко сжимая его плечи.
Внутренне корчась от стыда, он вспомнил тот сочельник 1992 года. Он бесцельно бродил по Парижу, пил, изрыгал проклятия на Сену. А в это самое время Манон мучительно боролась со смертью. И проиграла эту борьбу.
Я не чувствовал, что она умирает. Никакого смутного беспокойства. Никаких землетрясений. Никаких молний. Ничего.
Люк постепенно успокоился.
– Дневник Манон. Она просила меня отдать его тебе, если ты все же когда-нибудь придешь, – выдавил он из себя. – Она очень хотела этого. И ждала до последней секунды…
Они нерешительно разняли объятие.
Люк сел на диван, протянул руку и открыл ящик тумбочки.
Жан сразу же узнал тетрадь по переплету. Манон писала в этой тетради, когда они в первый раз встретились, в поезде, по пути в Париж. Когда она плакала, покидая свой юг. А потом часто писала ночью, когда не могла уснуть после их объятий, обессилев от любви.
Люк встал, протянул дневник Жану, но не выпустил из руки, когда тот взял его.
– А это тебе от меня, – сказал он спокойно.
Жан уже ждал этого и знал, что не смеет уклоняться от удара. Поэтому он только закрыл глаза.
Удар пришелся в подбородок. Он был не очень сильным, но достаточно ощутимым, так что у Жана даже перехватило дыхание, на секунду потемнело в глазах и он, попятившись, уткнулся спиной в стену.
– Ты не подумай, пожалуйста, что это за то, что ты с ней спал, – произнес Люк откуда-то издалека извиняющимся голосом. – Когда я женился на Манон, я знал, что одного мужчины ей будет мало. – Он протянул Жану руку. – Это тебе за то, что ты не пришел, когда тебя ждали.
В сознании Жана на мгновение смешалось множество образов.
Его запретная, мертвая комната в Париже, на рю Монтаньяр.
Комната Манон, теплая и светлая, и это ложе смерти.
Рука Люка в его руке.
И вдруг он вспомнил.
Он еще как чувствовал, что Манон умирает! Только не понимал этих сигналов издалека.
В те предрождественские дни, когда он часто, крепко напившись, погружался в какие-то тяжелые, смутные грезы, он слышал ее речь. Обрывки фраз или отдельные слова, смысл которых ускользал от него. «Дверь на тирамису»… «цветные фломастеры»… «Южный огонь»… «Ворон»…
И теперь, стоя в ее комнате, держа в руках ее дневник, он чувствовал, что найдет там эти слова.
На него вдруг снизошел глубокий покой, а подбородок ныл от благотворной, заслуженной боли.
– Есть-то ты сможешь… с этим? – смущенно спросил Люк и показал на челюсть Эгаре. – Мила приготовила цыпленка в лимонном соусе…
Тот кивнул.
Он не стал спрашивать, почему Люк посвятил Манон свое лучшее вино. Он сам понял это.
Дневник Манон
Боньё, 24.12.1992
Мама приготовила тринадцать десертов. Разные орешки, фрукты, изюм, двухцветная нуга, масляное печенье с коричным молоком.
Виктория лежит в люльке. У нее розовые щечки и любопытные глазки. Она похожа на своего отца.
Люк больше не упрекает меня в том, что я ухожу, а Виктория остается, а не наоборот.
Она станет настоящим «южным огнем», она вся так и светится!
Я попросила Люка дать прочитать этот дневник Жану, если он все же приедет когда-нибудь, не важно когда. На прощальное письмо, которое бы все объяснило, у меня уже просто нет сил.
Мой маленький «южный огонь»… Я провела с Вики всего сорок восемь дней, а так хотелось бы, чтобы это были долгие годы. Я представляла себе столько жизней, которые ждут мою дочь!
Дальше за меня пишет мама, потому что я не могу уже даже держать ручку. Все свои силы я израсходовала на то, чтобы успеть еще раз попробовать все тринадцать десертов, а не делить третий, поминальный кусок хлеба с нищими…
Как медленно, как тяжело приходят мысли.
Слов становится все меньше и меньше. Они все куда-то ушли.
Куда-то очень далеко. Остались только цветные фломастеры среди простых карандашей. Только огни в темноте.
Как много любви в этом доме!
Все любят друг друга и меня тоже. Все такие смелые и так влюблены в ребенка.
(Моя дочь хочет подержать свою дочь. Манон и Виктория лежат вместе. В камине потрескивают ветки. Пришел Люк и обнимает своих девочек. Манон подает мне знак, что хочет еще что-то написать. У меня ледяные руки. Муж принес мне рюмку коньяка, но пальцы все равно никак не согреются.)
Дорогая Виктория! Дочь моя! Милая! Это было очень легко – принести себя в жертву тебе. Да. Посмейся над этим. Тебя всегда будут любить.
Остальное, доченька, о моей жизни в Париже, ты прочтешь потом. Постарайся понять меня и не осуждать.
(Манон совсем обессилела и перешла на шепот, я записываю лишь то, что мне удается расслышать. Она вздрагивает каждый раз, как только где-то открывается дверь. Она все еще ждет его, этого мужчину из Парижа. Она все еще надеется.)
Почему же Жан не приехал?
Слишком больно?
Да. Слишком больно.
Боль оглупляет мужчину. Глупый мужчина легче поддается страху.
Рак жизни – вот что было у моего ворона.
(Моя дочь тает на глазах. Я пишу и стараюсь не плакать. Она спрашивает, доживет ли до утра. Я лгу ей и говорю: да. Она говорит, что я, как и Люк, лгу.
На несколько минут она засыпает. Люк берет на руки ребенка. Манон просыпается.)
Письмо он получил, говорит мадам Розалетт, добрая душа. Она позаботится о нем, насколько это в ее силах, насколько он позволит «заботиться о нем». Я говорю ей: «Это гордость! Глупость! Боль!»
Она пишет, что он разбил всю мебель и словно окаменел. Словно умер.
Ну, значит, мы опять вместе.
(Моя дочь рассмеялась.)
Мама написала что-то такое, чего не должна была писать.
И не хочет показывать мне написанное.
Мы ползем уже последние метры.
А что мне еще остается? Молча лежать обряженной в лучшее белье и ждать, когда Безносая замахнется своей косой?
(Она опять рассмеялась и закашлялась. За окнами снег укрыл кедры белым саваном. Боже, я ненавижу Тебя, потому что Ты отнимаешь у меня дочь и оставляешь мне ее дитя, чтобы усилить скорбь. Как мне жить дальше? Или Ты думаешь, что это очень просто – заменить мертвую дочь внучкой? Как заменяют сдохшую кошку новым котенком?)
Может, и в самом деле нужно жить, как жил, до последней минуты, потому что именно это и бесит смерть – жизнь до последнего глотка?
(Моя дочь опять закашлялась. Прошло минут двадцать, прежде чем она опять заговорила. Она с трудом подбирает слова.
«Сахар», – произносит она. Но это не то, что она хотела сказать, и она сердится.
«Танго», – шепчет она.
«Дверь на тирамису!» – кричит она.
Я знаю, она имеет в виду дверь на террасу.)
Жан. Люк. Вы оба…
Читать бесплатно другие книги:
