Оно Кинг Стивен

Сейчас он понял, что голос Черепахи становится все более отдаленным. Он был вне ее, пулей летя в темноту, которая была глубже самой глубины. Голос Черепахи перекрывался, над ним возобладало ликующее невнятное бормотание Существа, которое вытолкнуло его в это черное логовище – голос Паука, Его.

– Как тебе понравилось снаружи. Мой Маленький Друг? Нравится? Ты полюбил это местечко? Поставишь 98 против 100, что это был хороший удар и ты отсюда можешь танцевать дальше? Можешь поймать это своими миндалинами и понять, где право, где лево? Тебе понравилась моя подружка Черепаха? Я думал, что эта глупая дура давным-давно умерла и ей бы не мешало сделать это, думаешь, она сможет тебе помочь? нет, нет, нет, нет, нет, он стучитсяонстучитсяон, нет– Прекрати кривляться, времени в обрез; давай поговорим, пока еще можно. Расскажи мне о себе, Маленький Дружок.., расскажи, кактебе понравился весь этот темный холод там снаружи? Ты насладился своим грандиозным путешествием в ничто, которое лежит снаружи? Подожди, вот мы вырвемся туда. Маленький Дружок! Подожди, ты прорвешься туда, где Я существую! Подожди! Подожди мертвых огоньков! Ты посмотришь и сойдешь с ума.., но ты будешь жив.., и будешь жить внутри них.., внутри Меня...

Оно заскрипело ядовитым смехом, и Билл услышал, что голос Его начинает замирать и одновременно разбухать, будто выходит из своих границ.., или бьется в них, стараясь выбраться. Было ли это именно так? Да. Он думал, что так. Потому что, когда голоса звучали синхронно, один из них, тот, к которому он несся сейчас, был совершенно незнаком ему. Он говорил так, как не может воспроизвести ни одно человеческое горло или язык. Это был голос мертвых огоньков, подумал он.

– Времени в обрез; давай поговорим, пока можно Этот человеческий голос становился слабее, как радио Бангорской станции слабело, когда ваш автомобиль уезжал на юг. Яркий мерцающий страх наполнил его. Скоро он перестанет нормально сознательно общаться с Ним.., и какая-то часть его существа поняла это, по смеху Его, По ЕЕ чуждой радости, что это было именно то, что Оно хотело. Не просто послать его туда, где Оно действительно существовало, а разрушить связь их сознаний. Если это произойдет, он со всей очевидностью полностью погибнет. Выйти из этой связи означало навсегда потерять путь к спасению; он хорошо это понял из поведения родителей по отношению к нему после того, как умер Джорджи. Это был единственный урок, который он извлек из их ледяной холодности.

Покинуть Его.., и приблизить Его. Но покинуть было важнее. Если Оно хотело сожрать детей здесь, или поглотить их, или что там Оно с ними делало, почему Оно не послало их всех сюда? Почему именно его?

Потому что Оно хотело избавить свою Паучью сущность от него, вот поэтому. Каким-то образом Паук-Оно и Оно, которое звало его мертвыми огоньками, были связаны. Что бы там ни жило в этой темноте, там Оно было неуязвимо только тогда, когда Оно было в этом месте, а не где-то еще.., но Оно было также и на земле, в Дерри, в физической форме. Каким бы омерзительным Оно ни было в Дерри, форма была физическая.., а то, что имело физическую форму, могло быть убито.

Билл летел сквозь тьму, скорость все еще нарастала. Почему я так хорошо ощущаю, что все разговоры Его просто блеф, надувательство? Почему это так? И каким образом это происходит?

Он понимал, как может быть.., только может быть.

«Есть только Чудь», -сказала Черепаха. Предположим это то, что надо. Предположим, что они проникли глубоко в чей-то другой язык, не физически, а умственно, духовно? И предположим, что если Оно может выбросить Билла достаточно далеко в логово и достаточно близко к вечной своей сущности, то ритуалу придет конец? Это расколет его, убьет его и выиграет все в одно и то же время.

– Ты хорошо соображаешь, сынок, но очень скоро будет слишком поздно.

Оно испугалось! Испугалось меня! Испугалось нас всех!

– скольжение, он соскальзывал куда-то, а впереди была стена, он ощущал ее, ощущал в темноте, стена на краю бесконечности, а за ней – другое измерение, мертвые огоньки...

– Не говори со мной, сынок, и не говори сам с собой, это разрывает твою свободу, можешь укусить, если хочешь, если осмелишься, если сможешь быть смелым, если вынесешь это.., вгрызайся, сынок!

Билл схватил – не зубами, но как будто зубами своего сознания.

Повышая голос до полного регистра, изменяя его (изменяя на самом деле, превращая в голос своего отца, хотя Билл до самой смерти не узнал этого; некоторые тайны не раскрываются, возможно, это и к лучшему), на одном дыхании он закричал:

ОН СТУЧИТСЯ КО МНЕ В ЯЩИК ПОЧТОВЫЙ, ГОВОРЯ, ЧТО ВИДЕЛ ПРИВИДЕНИЕ СНОВА, А СЕЙЧАС ОТПУСТИ МЕНЯ!

Он почувствовал в своем сознании, что Оно вопит от тщетного нетерпеливого гнева.., но это также был крик страха и боли.

Ему никогда не приходилось исполнять чью-либо волю, такого с Ним никогда не случалось, и до самого последнего момента существования Оно не подозревало, что это может случиться.

Билл чувствовал, что Оно мучается с ним, не тянет его, а выталкивает, стараясь избавиться от него.

ОН СТУЧИТСЯ КО МНЕ В ЯЩИК ПОЧТОВЫЙ, Я СКАЗАЛ! ПРЕКРАТИ ЭТО! ВЕРНИ МЕНЯ ОБРАТНО! ТЫ ДОЛЖНО! Я ПРИКАЗЫВАЮ! Я ТРЕБУЮ!

Оно заорало снова, боль стала сильнее – возможно, отчасти потому, что за все свое долгое существование Оно только причиняло боль, питаясь ею, и никогда Само не испытывало на себе.

Оно все еще пыталось избавиться от него, слепо и упрямо настаивая на своей победе, так как всегда Оно одерживало победу.., но Билл почувствовал, что скорость его уменьшается, и гротескный образ пришел ему в голову: язык Оно, покрытый живыми каплями слюны, надувается, как толстый валик, лопающийся, истекающий кровью. Он видел, как он сам цепляется зубами за кончик этого языка, кусая и разрывая его время от времени, лицо его погружается в сукровицу, которая и есть кровь Его, утопая в Его мертвящем зловонии, но удерживаясь, удерживаясь каким-то образом, в то время как Оно боролось со слепой болью и яростью, чтобы он снова не стал рвать язык.

(Чудь, это Чудь, стой, смелее, будь стойким, стой за своего брата, за друзей; верь, верь во все вещи, в которые ты когда-то верил, верь, что, если ты скажешь полисмену, что ты потерялся, он доставит тебя домой в целости и сохранности, что есть Сказка о Зубе, который живет в гигантском глазурованном замке, и Санта Клаус на Северном полюсе, который делает там игрушки с троллями и эльфами, и что Полночный Капитан может быть реальностью, да, может быть, несмотря на Кальвина и старшего брата Кисеи Кларка Карлтона, говорящего, что это все – детский бред; верь, что твои мать и отец снова тебя любят, что храбрость возможна и слова будут гладко литься все время; нет больше неудачников, не нужно съеживаться от страха в земляной яме иназывать ее штабом, не нужно больше плакать в комнате Джорджи от бессилия и невозможности спасти его, верь в себя, верь в огонь этого желания.) Неожиданно он начал смеяться в темноте, но это был не истерический смех, а смех изумления.

О, ЧЕРТ, Я ВЕРЮ ВО ВСЕ ЭТИ ШТУКИ! -кричал он, и это была правда; даже в одиннадцать лет он мог понять, что иногда все оборачивается смешной стороной. Свет мерцал вокруг него. Он поднял руки над головой и поднял голову и вдруг почувствовал, что какая-то сила пронизывает его с ног до головы.

Он услышал, что Оно опять заорало.., и неожиданно его стало тащить обратно, на ту дорогу, по которой он пришел. Он все еще мысленно представлял, как его зубы вгрызаются в странную плоть языка, сжимаются в гримасе старухи-смерти. Он летел сквозь тьму, ноги волочились следом, а шнурки его старых башмаков развевались как победное знамя; ветер этой пустоты свистел в его ушах.

Он пролетел мимо Черепахи и увидел, что та спрятала голову в панцирь; голос ее был глухим и искаженным, будто даже панцирь, в котором она жила, был сам по себе вечностью:

– Неплохо, сынок, но я бы закончила это сейчас, не давай Ему исчезнуть, энергия имеет свойство рассеиваться, ты знаешь? знай, что то, что можно сделать в одиннадцать лет, может не повториться больше никогда.

Голос Черепахи слабел, слабел, слабел. Была только мчащаяся темнота.., а затем русло циклопического тоннеля.., запах времени и разложения.., паутина на его лице, как гниющая пряжа в логове.., рассыпающиеся кирпичи, запачканные.., пересечения времени, всюду темнота, лунные шары – все исчезло, а Оно вопило и вопило:

– Отпусти меня, отпусти меня, я никогда больше не вернусь, больно, больно! – Он стучится ко мне! -кричал Билл в исступлении.

Впереди он еще видел огни, но они становились слабее, пока совсем не погасли.., и на какое-то мгновение он увидел себя и остальных ребят, держащихся за руки в одну линию, Эдди с одной стороны, а Ричи с другой. Он видел собственное тело, осевшее, голова опущена, он смотрит на Паука, который качается и извивается, как дервиш, его огромные колючие ноги сучат по полу, яд капает с жала. Оно.

Оно кричит в смертельной агонии.

Затем он вталкивается в свое тело, как рука в бейсбольную перчатку. Эта сила отрывает его руки от Эдди и Ричи, ставит его на колени, тянет его по полу до края паутины. Он протягивает руку к одной из нитей паутины, ни о чем не думая, и рука немедленно начинает неметь, будто ему сделали укол новокаина. Нить толщиной с телефонный провод.

– Не трогай ее, Билл! – вскрикнул Бен, и Билл отдернул руку, но на ладони осталась ссадина, как раз под пальцами. Сразу же потекла кровь; он встал на дрожащие ноги и стал смотреть на Паука.

Оно уползало от них, прокладывая путь в наступающих сумерках в дальнем конце своей норы. Оно оставляло лужицы и пятна крови, когда проходило, однако их противостояние прорывало внутренности Его в дюжине, даже в сотне мест.

– Билл, паутина! -закричал Майк. – Посмотри!Он отступил назад, вытягивая шею, а нити паутины опускались вниз, падая на пол по обе стороны от него, как тела бледных мясистых змей. Нити немедленно стали терять форму и просачивались в трещины в полу. Паутина распадалась на части, освобождаясь от своих сплетений. Одно из тел взлетело, подобно мухе, а потом упало, ударившись об пол со звуком разбивающейся тыквы.

– Паук! -закричал Билл. – Где Оно?

В голове у него все еще стоял мяукающий и кричащий от боли голос Его. И Билл понял, что Оно исчезло в том самом туннеле, куда был выброшен Билл.., но исчезло ли оно, чтобы вернуться в то место, куда Оно намеревалось послать Билла.., или спряталось, ожидая их ухода? Чтобы умереть? Или спастись?

– Господи! Огни! – закричал Ричи. – Огни исчезают! Что случилось, Билл? Где ты был? Мы думали, что ты умер!

Частично Билл осознавал, что это неправда: если бы они действительно думали, что он умер, они бы убежали, разбежались по одному, а Оно с легкостью ловило бы их одного за другим. Или правильнее было бы сказать, что они думали, что он мертв, но верили, что он жив.

Мы должны убедиться! Если Оно умирает или возвращается туда, откуда пришло и где находится оставшаяся часть Оно, то это хорошо. А что если Оно только ранено? Если Ему станет лучше? Что...

Стэн отмахнулся от своих мыслей, как будто выбросил разбитый стакан. В сумеречном свете Билл увидел, что одна из нитей паутины коснулась плеча Стэна. И прежде чем Билл успел дотянуться до него, Майк рывком бросился на мальчика. Он отбросил Стэна от куска Паутины, часть которой упала на рубашку.

– Убегайте, – крикнул им Бен. – Убегайте, она вся падает!Он схватил Беверли за руку и стал тянуть ее к маленькой двери, пока Стэн вставал на ноги, озираясь вокруг, а потом схватил Эдди. Наверху разрывалось в агонии паучья паутина, теряя свою страшную симметричность. Тела лениво извивались в воздухе, как кошмарное ожерелье. Лопнувшие нити падали, как гнилые ступеньки какой-то странной стремянки. Более прочные нити повисали на камнях, шипя как коты, теряли форму и уползали.

Майк Хэнлон пробирался сквозь них, как будто прокладывал путь через линию противника при игре в футбол в школьной команде, наклонив голову, уклоняясь и увертываясь. Ричи догнал его. Невероятно, но Ричи смеялся, хотя волосы его стояли дыбом, как иглы у дикобраза. Огни меркли, фосфоресцирующие искорки на стенах уже погасли.

– Билл! – кричал Майк. – Давай! Бросай все!

– А что если Оно не умерло? -кричал Билл им. – Мы должны бежать за Ним, мы должны убедиться!

Спутанные клубки паутины опускались как парашюты, а когда они падали, раздавался звук, как от разрываемой на части кожи.

– Оно уже умерло! – кричал Эдди, догоняя их. Глаза его лихорадочно горели; дыхание клокотало в груди. Упавшие нити паутины оставили множество шрамов на его гипсовой повязке. – Я слышал Его, Оно умирает, Оно не издавало бы таких звуков, если бы все было хорошо, Оно умирает, я уверен!

Руки Ричи появились из темноты, схватили Билла, сжали в объятиях. И он стал тащить Билла обратно в полном экстазе.

– Я тоже слышал – Оно умирает, Большой Билл! Умирает.., а ты не заикаешься! Совсем не заикаешься. Как ты этого достиг? Как, черт побери?

Голова у Билла кружилась. Изнеможение охватило его. Он не помнил, чтобы когда-нибудь так уставал.., но в голове крутились слова Черепахи: Я бы покончила с этим сейчас. Не давай Ему исчезнуть.., то, что ты смог сделать в одиннадцать лет, может не получиться больше никогда.

– Но мы должны удостовериться...

Тени скрывали их руки, и темнота была почти полная. Но прежде чем стало совсем темно, он подумал, что увидел такое же сомнение на лице Беверли.., и в глазах Стэна. И пока не исчезли последние проблески света, они продолжали слышать мрачные шепчуще-шелестящие звуки непередаваемого распадения на части паутины Его.

Билл в Пустоте (позже)

– А, вот ты и снова здесь, мой юный друг! Но что случилось с твоими волосами? Ты лыс как бильярдный шар! Печально! Как коротка человеческая жизнь! Каждая жизнь это короткий памфлет, написанный идиотом! Та-та-та и так далее– Я все еще Билл Денбро. Ты убило моего брата, и ты убило Взрослого Стэна и пыталось убить Майка. И я собираюсь сказать тебе что-то: на этот раз я не остановлюсь, пока работа не будет сделана.

– Черепаха была тупая, слишком тупая, чтобы лгать. Она сказала тебе правду.., время просто прошло еще один круг. Ты ранил меня.., ты удивил меня, но больше такого не будет. Я – то, что зовет тебя назад. Это Я.

– Ты позвало. Хорошо. Но не Ты одно.

– Твоя подружка Черепаха.., недавно она умерла, старая идиотка блеванула внутри своего панциря и захлебнулась до смерти на галактике или двух. Очень печально. Ты не думаешь? Но и очень странно, обманчиво, как в книге Рипли «Хочешь Верь, хочешь не Верь». Я думаю, это случилось как раз тогда, когда ты что-то там написал, ты должен был почувствовать, что она умерла, мой юный друг.

– Я не верю этому.

– О, ты поверишь.., ты увидишь на этот раз, мой юный друг! Я собираюсь показать тебе все, включая мертвые огоньки.

Он почувствовал, что голос Его поднимается, рычит и грохочет, наконец он почувствовал полный предел ярости Его, и его охватил ужас. Он добрался до языка сознания Его, концентрируясь, стараясь полностью повторить напряжение той детской веры, в то же время понимая горькую правду того, что Оно сказало: в прошлый раз Оно было неподготовлено. На этот раз.., даже если не только Оно позвало их, без сомнения Оно их ждало.

Но еще...

Он почувствовал свою ярость, чистую и звенящую, глаза застыли на глазах Его. Он ощущал старые шрамы Его, ощущал, что Оно и впрямь ранено и эта рана все еще болит.

И когда Оно швыряло его, когда он почувствовал, как разум покидает тело, он сконцентрировал все свое существо на том, чтобы схватить язык Оно ...и ослабил свою хватку.

Ричи

Остальные четверо смотрели, как парализованные. Это было точное повторение того, что случилось тогда, в первый раз. Паук, который, казалось, схватил Билла и собирался пожрать его, вдруг остановился. Глаза Билла сомкнулись с красными глазами Его. Было полное ощущение контакта.., контакта за пределами их воображения, но они чувствовали, как боролись, сталкивались две воли.

Потом Ричи посмотрел на новую паутину и увидел первое отличие.

Там были тела, наполовину съеденные, наполовину сгнившие, все было то же самое.., но высоко в углу висело другое тело, и Ричи был уверен, что оно было свежее, возможно, даже все еще живое. Беверли не смотрела вверх, ее глаза были прикованы к Биллу и Пауку, но даже в том ужасе, в котором он пребывал, Ричи увидел сходство между Беверли и той женщиной в паутине. Волосы длинные рыжие. Глаза открыты, но остекленели и недвижимы. Струйка слюны спускалась от губ до подбородка. Она была привязана к главной нити паутины легкой паутинной сбруей, обмотавшей ее талию и обе ее руки. Так она и болталась полусогнутая, ноги были свободны и обнажены.

Ричи увидел другое тело, разлагающееся внизу паутины; этого человека он никогда прежде не видел.., но все-таки в глубине сознания он отметил почти бессознательно сходство со взрослым, безжалостным Генри Бауэрсом. Кровь лилась из обоих его глаз, собираясь в лужицу вокруг рта и на подбородке. Он...

Затем Беверли начала кричать:

– Что-то случилось! Что-то случилось! Сделайте что-нибудь, ради Бога! Может кто-нибудь что-нибудь сделать?

Ричи снова посмотрел на Билла и Паука.., и полуощутил, полууслышал смех монстра. Лицо Билла стало вытягиваться каким-то неуловимым образом. Кожа сделалась пергаментно-желтой и прозрачной, как у очень старого человека. Глаза замутились.

"О, Билл, где ты?" Ричи видел, как неожиданно у Билла из носа ручьем хлынула кровь. Рот его искривился в попытке закричать.., и снова Паук наступал на него. Оно поворачивалось, держа жало наготове.

Оно убьет его.., убьет его тело, даже.., если его сознание где-то далеко. Это означает, что Оно закроет ему путь к возвращению навсегда. Оно одерживает победу... Билл, где ты? Ради Бога, где ты?

И откуда-то очень ясно, с какой-то невообразимой дистанции он услышал голос Билла, его крик.., и слова, хотя и бессмысленные, но кристально-ясные, полные боли и (Черепаха мертва, о Боже, Черепаха действительно мертва) отчаяния.

Бев снова передернуло, и она заткнула уши, чтобы не слышать этот туманный голос. Жало Паука вырастало, и Ричи внимательно рассматривал его, улыбаясь во весь рот, и вдруг сказал одним из своих лучших Голосов Ирландского Полицейского.

– Здесь мы, здесь, моя дорогая девочка! Что, черт возьми, ты собираешься делать? Довольно! Прекрати болтать, иначе я сниму твои штанишки и отшлепаю как следует!

Паук перестал смеяться, и Ричи почувствовал новый подъем рева от злости и боли внутри Паука. Ему больно, -победно подумал он. – Что вы скажете! Ему больно! И думаете, почему?

Я СХВАТИЛ ЕГО ЗА ЯЗЫК! Я ДУМАЮ, ЧТО БИЛЛ КАК-ТО УПУСТИЛ ЕГО. НО КОГДА ОНО ОТВЛЕКЛОСЬ, Я ПОЙМАЛ ЕГО...

Затем, крича на него, Оно вызвало рой разъяренных пчел из своего сознания, вышибло Ричи из его тела и швырнуло в темноту. Ричи смутно сознавал, что Оно старается стряхнуть его с себя. И Оно хорошо выполняло свою работу. Ужас охватил Ричи, но потом он сменился ощущением космической отчужденности. Беверли, вспомнил он, показывала, как играет в куклы, укладывает их спать, прогуливает собачку и путешествует по миру, а он рассказывал обо всем этом на своей гитаре «Дункан». И вот он здесь, Ричи – музыкант, а язык Оно – это струна. Он здесь, и это уже не выгуливание собак, а, может быть, выгуливание Паука – что может быть смешнее?

Ричи засмеялся – невежливо, конечно, смеяться с полным ртом, но он не сомневался, что здесь никто не читал о Хороших Манерах. Это заставило его рассмеяться еще сильнее, и он еще сильнее вцепился в язык. Паук закричал и стал стряхивать его с еще большей яростью. Оно завыло одновременно от злости и удивления – Оно полагало, что только писатель может бросить ему вызов, а теперь еще этот человек, который смеется, как глупый ребенок, схватил Его за язык, когда Оно менее всего ожидало это.

Ричи чувствовал, что скользит куда-то.

Подержитесь немного, сеньорита, мы вместе пойдем туда, или я продам вам лотерейный билетик, по которому все выигрывают, клянусь именем матери.

Он снова почувствовал, как его зубы сильнее вцепились в язык Его. И одновременно Оно впилось своими ядовитыми зубами в его собственный язык. И все равно ему было смешно. Даже в темноте, несясь следом за Биллом, когда только язык Его связывал его с остальным миром, даже страдая от боли, которую причиняли ядовитые зубы Его, застилая его сознание красным туманом, ему было чертовски смешно.

Следите, люди. Поверьте, что диск-жокей может летать. Все нормально, он летит.

Ричи никогда в жизни не бывал в такой темноте; он даже представить себе не мог, что существует подобная темнота; он летел где-то приблизительно со скоростью света, и его трясло, как терьер трясет крысу. Он ощущал, что существует нечто впереди. Какое-то титаническое тело. Черепаха, о которой сокрушался Билл своим слабеющим голосом. Должно быть. Это был только панцирь, мертвая оболочка. Он пролетел ее, мчась в темноту.

Действительно, несусь со скоростью света, -подумал он и снова почувствовал этот дикий толчок, заставляющий смеяться.

Билл, Билл, ты слышишь меня?

– Он исчез, он в мертвых огоньках, отпусти меня! ОТПУСТИ МЕНЯ! (Ричи?) Невероятное расстояние; невероятно далеко в черноте. Билл, Билл, я здесь! держись! ради Бога, держись!

– Он умер, вы все умерли, а ты слишком стар, не понимаешь что ли? А теперь отпусти меня!

– Эй, ты, сучка! мы никогда не стары, чтобы танцевать рок-н-ролл!

– ОТПУСТИ МЕНЯ!!!

– Отнеси меня к нему, тогда, может быть, отпущу Ричи! Ближе, сейчас он был ближе, слава Богу.

– Здесь я, Большой Билл! Ричи пришел, чтобы вызволить тебя! Пришел спасти твою старую задницу! Помнишь, как тогда, на Нейболт-стрит?

– ОТПУСТИиии!

Боль была на этот раз очень сильная, и Ричи с удивлением понял, как он прочно схватил Его, а Оно-то верило, что только Билл может сделать это. Ну, ладно, хорошо. Ричи не думал о том, чтобы убивать Его тотчас же, он не до конца был уверен, что Его можно убить. Но Билл может быть убит. И Ричи почувствовал, что Биллу осталось очень недолго. Билл приближался, и в этом было что-то опасное, о чем лучше не думать.

Ричи, нет! Возвращайся! Это конец всего, как раз здесь! Мертвые огоньки! звучит так, как будто ты собираешься повернуть несущуюся лошадь в полночь, сеньор.., а где ты есть, золотко мое? Улыбнись, чтобы я увидел тебя!

И неожиданно Билл появился, скатываясь (направо или налево? Здесь не было направления) по одну сторону или по другую. А за ним Ричи, быстро приближаясь, увидел (почувствовал) что-то такое, что наконец остановило его смех. Это был барьер, нечто странное, бесформенное, то, что его мозг не мог постичь. Вместо этого его мозг перевел, как только мог, перевел Его в форму Паука, позволяя Ричи думать об этом, как о какой-то колоссальной серой стене, сделанной из невообразимо древних столбов. Эти столбы бесконечно тянулись и вверх, и вниз, как прутья в клетке. А между ними сиял слепящий свет. Он мерцал и двигался, улыбался и скалился. Свет был живым.

(мертвые огоньки) Больше, чем живой, он был полон силы – магнетизм, гравитация, возможно, и что-то другое. Ричи почувствовал, что его поднимают и опускают, вращают и толкают. Он чувствовал, как свет жадно движется по его лицу.., и свет этот думает.

Это Оно, это Оно, суть Его.

– Отпусти меня, отпусти, ты обещал отпустить меня.

Я знаю, но иногда, золотко, я лгу, моя мама била меня за это, но мой папа, папа только воспитывал.

Он ощущал, что Билл бьется у входа в щель в стене, ощущал дьявольские пальцы света, касающиеся его, и в последней отчаянной попытке он рванулся и добрался до своего друга.

Билл! Твою руку, дай руку! ТВОЮ РУКУ! ЧЕРТ ПОБЕРИ! ТВОЮ РУКУ!

Билл выбросил свою руку, пальцы сжимались и разжимались, этот живой огонь блестел и сверкал на свадебном кольце Одры, в рунах, в мавританских узорах – круги, кресты, звезды, свастики, соединенные окружности, которые вырастали в цепи. Лицо Билла было залито тем же светом, который как бы покрывал его татуировкой. Ричи вытянулся как только мог, слыша крики и стоны Его.

(Я потерял его, о Боже! Я потерял его, сейчас его выбросит) Но тут пальцы Билла сомкнулись на пальцах Ричи, и Ричи крепко схватил их и сжал. Одна нога Билла попала в щель в замерзшей деревянной стене, и в один сумасшедший момент Ричи понял, что видит все кости, вены и капилляры внутри, как будто Билла просвечивало рентгеном. Ричи почувствовал, что мускулы на его руке натянулись, как резиновые, а сухожилия на предплечье начинают трещать от огромного давления на них.

Он собрал все силы и закричал:

– Тяни нас назад! Тяни нас назад или я убью тебя! Я... Я заговорю тебя до смерти!

Паук снова завизжал, и Ричи неожиданно почувствовал, как какой-то огромный обвивающий ремень скрутил его тело. Руки его побелели от напряжения. Хватка, держащая руки Билла, стала ослабевать.

– Держись, Большой Билл!

– Я держусь за тебя, Ричи, держусь!

Тебе лучше, -подумал Ричи, – потому, что можно пройти десять миллиардов миль и не найти этого паршивого платного туалета!

Они со свистом мчались назад, эти безумные огоньки померкли, сделались роем бриллиантовых булавочных головок и наконец погасли. Они неслись сквозь темноту, как торпеды. Ричи ухватился зубами за язык Его, онемевшей рукой держась за запястье Билла. А вот и Черепаха, они пролетели над ней, не успев моргнуть.

Ричи ощущал, что они приближаются к тому, что когда-то было реальным миром (хотя он полагал, что уже никогда больше не сможет считать его точно «реальным», а будет рассматривать только за задернутым занавесом крестообразной решетки – решетки, которая похожа на нити паутины). Но с нами все будет в порядке -думал он. – Мы вернемся. Мы...

Но снова началась борьба – с криками, с ударами, с избиением друг друга. Паук старался последний раз стряхнуть их с себя и выбросить во Внешний мир. Опять Ричи почувствовал, что его хватка ослабевает. Он слышал, как Оно победно ревет, и сконцентрировал всю свою волю на том, чтобы удержать.., но он продолжал скользить.

Он ухватился зубами с неистовством, но язык Его, казалось, теряет свою вещественность и реальность, будто становится легкой паутиной. – Помогите! - кричал Ричи. – Я его теряю! Помогите! Кто-нибудь! Помогите нам!

Эдди

Эдди не мог дать себе полного отчета в том, что происходит; он как-то чувствовал это, как-то видел, но словно сквозь густой занавес. Где-то там Билл и Ричи боролись, чтобы вернуться назад. Их тела были здесь, но все остальное, настоящее -было где-то далеко.

Он видел, как Паук обернулся, чтобы поразить Билла своим жалом, а потом Ричи выбежал вперед, крича на Него своим смешным голосом Ирландского Полицейского, которым он когда-то имел обыкновение говорить, – только Ричи спустя столько лет смог улучшить этот голос, потому что Голос звучал очень похоже на голос мистера Нелла в те старые времена.

Паук обернулся к Ричи, и Эдди увидел его невыносимо красные глаза, вылезающие из орбит. Ричи снова заорал, на этот раз голосом Панчо Ванилла, и Эдди почувствовал, что Паук ревет от боли. Бен хрипло закричал, когда на шкуре Паука появились трещины как раз вдоль линии, где когда-то давно были уже шрамы. Поток сукровицы, черной, как сырая нефть, стал выливаться из него. Ричи начал говорить что-то еще.., но его голос стал удаляться, слабеть, как в конце популярной песни. Голова откинулась назад, глаза сосредоточились на глазах Его. Паук снова замер.

Прошло время – Эдди не имел понятия, сколько именно. Ричи и Паук уставились друг на друга. Эдди чувствовал, что между ними была какая-то связь, он чувствовал, что где-то ведутся какие-то разговоры и возникают эмоции, но где-то очень далеко. Он не мог ничего сделать, но ощущал нюансы всего происходящего по цвету и оттенкам.

Билл лежал поверженный на полу, из носа и ушей текла кровь, пальцы его слегка шевелились, лицо было бледным, глаза закрыты.

Паук кровоточил в четырех или пяти местах, он снова был сильно изранен, но все еще опасно живуч. И Эдди подумал: Почему мы просто стоим и ждем чего-то. Мы можем причинить ему боль, пока Он занимается Ричи! Почему никто не двигается с места. Господи!?

Он почувствовал ощущение неистового триумфа – и это чувство становилось яснее и глубже. Ближе. Они возвращаются! -хотел он закричать, но рот его был сухой, а горло сдавило. Они возвращаются!

Потом голова Ричи стала медленно поворачиваться из стороны в сторону. Казалось, что тело его пульсирует под одеждой. Очки его немного повисели на носу, а потом упали и разбились о каменный пол.

Паук задвигался, его колючие лапы сухо зашелестели на полу. Эдди услышал, как Оно победно вскрикнуло, а спустя миг голос Ричи ворвался в его сознание:

(помогите! кто-нибудь! помогите! я теряю Его!) Эдди выбежал вперед, вытаскивая свой ингалятор здоровой рукой, губы его искривились в гримасе, дыхание со свистом и болью вырывалось из груди, а просвет в горле сейчас был с игольное ушко. В безумии ворвался голос его матери, кричащей: Не подходи к этой твари, не подходи близко! От этого у тебя может быть рак!

– Заткнись, ма! -прокричал Эдди высоким ломающимся голосом, – все, что осталось от его голоса. Голова Паука повернулась на звук, и глаза Его на миг оторвались от Ричи.

– Вот! -простонал Эдди слабеющим голосом. – Вот что у меня есть.

Он прыгнул к Пауку, одновременно нажимая на ингалятор, и скоро вся его детская вера в медицину вернулась к нему, вера в «детскую» медицину, которая может разрешить все проблемы, избавит от боли при драке с большими мальчишками или когда его сбивали с ног, прорываясь к двери, чтобы выйти из школы, или при стрессах, когда ему приходилось сидеть на краю поля Братьев Трэкеров, не принимая участия в игре, потому что мама не позволяла ему играть в бейсбол. И он прыгнул на морду Паука, вдыхая его зловонное желтое дыхание, чувствуя, что злобный Паук охвачен единственным желанием – их всех пожрать. И он прыснул ингалятором в один из красных глаз Паука.

Он едва услышал, как Оно закричало, на этот раз не от ярости, а только от боли, ужасной стенающей агонии. Он видел, как на кроваво-красном глазу появились капельки, которые становились белыми, когда падали на пол, видел, как они начинают сочиться, как капли карболовой кислоты. Он видел, как громадный глаз Оно расплющивается, как кровавый яичный желток, и как из него потоком льются живая кровь, сукровица и гной.

– Возвращайся, Билл! -крикнул он изо всех оставшихся сил, и потом он ударил Его и почувствовал, как зловонный жар Его стал припекать его; он чувствовал жуткую влажную теплоту и понял, что его здоровая рука скользнула в рот Пауку.

И он снова стал бить Его ингалятором, на этот раз ударяя по горлу, прямо по его гнилой дьявольской вонючей глотке, и эта неожиданная обжигающая боль, острая, как удар тяжелого ножа, когда челюсти Паука сомкнулись и оторвали его руку от плеча.

Эдди упал на пол, пытаясь рукой зажать рану и остановить льющуюся кровь. Он смутно сознавал, что Билл поднимается на дрожащие ноги, а Ричи идет, покачиваясь и запинаясь, как пьяный после длинной тяжелой ночи.

– ..Эд...

Как далеко. Как неважно. Он чувствовал, что все вокруг убегает от него с потоком льющейся крови.., вся злость, вся боль, все страхи, все неудачи и ошибки. Он думал, что умирает.., ах, Боже, но как все понятно, как ясно, будто в окне, в котором помыли стекла и сейчас весь свет может проходить сквозь него; свет, о Боже, этот совершенный свет, который очищает горизонт где-то в этом мире каждую секунду.

– ..эд, о Боже, Билл, Бен, ему оторвало руку, он... Он взглянул на Беверли и увидел, что она плачет, слезы текут по ее грязным щекам; когда она стала поддерживать его, он понял, что она сняла блузку и старается порвать ее, чтобы приложить к ране, и что она зовет на помощь. Потом он взглянул на Ричи и облизал губы. Слабее и слабее. Становится яснее и яснее, ясно и пусто, все примеси уходят из него, чтобы он смог стать чище, чтобы сквозь него смог проходить свет, и, если бы у него было время, он бы помолился за это, а потом мог бы сказать проповедь. Не так все плохо, -начал бы он. – Совсем не плохо. Но было что-то, что он хотел сказать с самого начала.

– Ричи, – прошептал он.

– Что? – Ричи встал на колени, вопросительно глядя на него.

– Не зови меня Эдом, – сказал он и улыбнулся. Он поднял левую руку и дотронулся до щеки Ричи. Ричи плакал. – Ты знаешь, я.., я...

Эдди закрыл глаза, думая, как закончить, и пока он думал над этим, он умер.

Дерри, 7.00 – 9.00 утра

К семи часам утра скорость ветра в Дерри достигала 37 миль в час, порывами – до 45 миль. Гарри Брук, служащий Национального Бюро Погоды в Международном Аэропорту Бангора позвонил в Главное Управление НБП в Огасте. Он сказал, что ветер дует с запада такими порывами, которых он раньше не помнил.., но это похоже на какой-то местный рид урагана, который располагается только исключительно на территории города Дерри.

В 7.10 главная радиостанция Бангора передала первое погодное предупреждение. Взрыв на электрогенераторе Братьев Трэкеров вырубил все электричество на Канзас-стрит около Барренса. В 7.17 огромный старый клен на Олд-Кейп за Барренсом упал с чудовищным треском, сравняв с землей магазин «Найт-Оул» на углу Мерит-стрит и Кейп-авеню. Престарелый хозяин Рэймонд Фогарти был убит опрокинутым охладителем пива. Это был тот самый Рэймонд Фогарти, священник Первой Методистской Церкви в Дерри, который проводил обряд захоронения Джорджа Денбро в октябре 1957 года. Клен повредил линии электропередач, и электричество отключилось и в Олд-Кейпе и в более фешенебельном районе Шербурн-Вудс, который расположен за Олд-Кейпом. Часы на часовне Баптистской Церкви не били ни шесть часов, ни семь. В 7.20, через три минуты после того, как упал клен, и через час пятнадцать минут после того, как все туалеты и канализационные трубы неожиданно прорвались, часы на башне пробили тринадцать раз. Через минуту бело-голубой удар молнии попал в часовню. Хизер Либби, жена священника, которая как раз в это время смотрела из окна кухни, сказала, что «часовня взорвалась так, будто ее до этого хорошенько начинили динамитом». Белые доски, балки и перекладины, часы швейцарской работы – все это было выброшено на улицу. Остатки часовни быстро сгорели, а затем были смыты дождем, очень похожим на тропический ливень. Улицы, ведущие вниз к окраинной зоне магазинов, пенились и струились. Подъем воды в Канале под Мейн-стрит был постоянным, и это заставляло людей беспокоиться. В 7.25, когда Баптистская Часовня взорвалась с грохотом, который отозвался во всех уголках Дерри, дворник, приезжающий в Вэлли-Спа каждое утро, кроме воскресений, подметать улицы, увидел нечто такое, что заставило его мчаться с криками по улице. Этот парень был алкоголиком с первого семестра в Университете Мэна и в течение одиннадцати лет получал за свою работу гроши – его реальная плата заключалась в том, что он мог допивать из кружек все пиво, которое оставалось в баре. Ричи Тозиер мог помнить его, а мог и не помнить, это был Винченцо Карузо Талиендо, больше известный среди своих одноклассников под именем Сопля Талиендо. Когда он мел улицу в это апокалиптическое утро в Дерри, подходя все ближе и ближе к вожделенной зоне, где было семь пивных бочек, он увидел, что все эти семь – три «Бада», два «Наррагансетта», один «Шильтц» (больше известный пьяницам Вэлли как «Слитц») и один «Миллер Лайт», – наклонились вперед, как будто семь невидимых рук толкнули их. Пиво потекло из них ручьями бело-золотой пены. Вине побежал вперед, думая не о фантомах или привидениях, а о том, что его утренняя зарплата уплывает в канализацию. Затем он остановился, глаза его вылезли из орбит, и душераздирающий крик прорезал пустую, пахнущую пивом улицу возле Вэлли-Спа. Вместо пива хлынула яркая артериальная кровь. Она вытекала из хромированных труб и бежала маленькими ручьями по обе стороны бара. Потом из кранов пивных бочек стали вываливаться волосы и куски плоти. Сопля Талиендо в трансе смотрел на все это, не имея больше сил даже заорать. Затем раздался приглушенный взрыв, будто взорвалась пивная кружка под прилавком. Все дверцы шкафов в баре моментально раскрылись. Зеленоватый дым, как после взрыва фокусника-мага, стал расползаться по помещению как раз из этих шкафов. С Сопли было достаточно. Крича, он припустил по улице, которая стала сплошным каналом. Он упал на спину, встал, с ужасом оглянулся назад. Одно из окон бара вылетело с шумом, как от выстрела. Осколки стекла просвистели мимо головы. Спустя минуту взорвалось другое окно. Но опять, как по волшебству, его не задело.., но тут он решил, что как раз пришло время навестить сестру в Истпорте. Он сразу пустился в путь, и это путешествие по улицам Дерри и за пределы Дерри достойно отдельной саги.., но нужно лишь сказать, что он благополучно вышел из города. Другим не так повезло. Алоизиус Нелл, которому стукнуло 77, сидел со своей женой в скромной гостиной у себя дома на Стрэфем-стрит, наблюдая за начавшимся штормом. В 7.32 он пережил роковой удар. Жена рассказывала его брату через неделю, что Алоизиус уронил чашку кофе на колени, сел совершенно прямо, с широко раскрытыми глазами и закричал: «.Сюда, сюда, моя девочка! Какого черта ты думаешь, мы делаем? Довольно! Прекрати болтовню, иначе я сниму твои шта-нишки-и-и-и...» Потом он упал с кресла прямо на чашку кофе. Моурин Нелл, которая знала, как плохо было у него с сердцем последние три года, сразу же поняла, что с ним совсем плохо, и, расстегнув ему воротник, она побежала к телефону, чтобы вызвать отца Макдауэлла. Но телефон не работал. Он издавал только пронзительный писк, как полицейская сирена. И хотя она знала, что это пахнет богохульством и что она ответит за это перед Святым Петром, она попыталась совершить над ним обряд сама, будучи уверена, что Бог поймет, если даже Святой Петр не поймет. Алоизиус был хорошим человеком и хорошим мужем, а то, что он слишком много пил, – так это виновата его ирландская натура.

В 7.49 целая серия взрывов сотрясла Городской центр, который стоял на том месте, где когда-то был чугунолитейный завод Кичнера. Никто не пострадал, потому что Центр открывался не раньше 10.00, а пятеро дворников приезжали только к 8.00 (тем более в такую погоду вряд ли кто-либо из них высунул нос из дверей).

Целая армия исследователей после всего случившегося отмела мысль о саботаже. Они предполагали – довольно туманно, – что причиной взрывов была, возможно, вода, которую засосало в электрическую систему Центра. Каковы бы ни были причины, никто не собирался ходить за покупками в Центр уже надолго. Один взрыв почти полностью уничтожил ювелирный магазин Заля. Бриллиантовые кольца, браслеты, нити жемчуга, свадебные кольца, часы «Сейко» разлетелись вокруг кучей ярких сверкающих безделушек. Музыкальный автомат пролетел по всему восточному коридору и приземлился в фонтане за Пенни, где быстренько сыграл мелодию из «Истории любви», пока окончательно не замолчал. Тот же самый взрыв проделал дыру в мороженице «Баскин-Роббинс», и ледяной кисель из тридцати коробок мороженого потек по всему полу. Взрыв сорвал крышу с Сиэрс, и ветер понес ее, как бумажного змея. Она пролетела тысячу ярдов, полностью уничтожив силосную яму фермера по имени Брен Киллгалон. Его 16-летний сын выскочил на улицу с фотоаппаратом «Кодак», принадлежавшим его матери, и снял эту картину. «Нэшнл Энуааре» заплатил за снимки 60 долларов, на которые мальчик купил две цепи для своего мотоцикла «Ямаха». Третий взрыв раздался внутри галантерейного магазина «Хит и Мисс», выбрасывая горящие юбки, джинсы и нижнее белье на залитую водой стоянку для автомобилей.

И последний взрыв вскрыл филиал Фермерского банка Дерри, как гнилую коробку печенья. Часть крыши банка тоже была снесена. Сигнализация звенела без устали, пока автоматическая система безопасности не отключилась через четыре часа. Деловые контракты, банковское оборудование, депозитные счета и разные бланки поднялись в небо и разлетелись по ветру. И деньги: в большинстве десятки и двадцатки, потом пятерки и банкноты по 50 и 100. Больше 75.000 долларов улетели на ветер, как показали банковские отчеты впоследствии...

Правда, позже, после массовой встряски в исполнительной структуре банка, строго по записям, конечно, выяснилось, что там было около 200000 долларов. Женщина по имени Ребекка Полсон из Хэйвен-Виллэджа нашла 50-долларовую банкноту, лежащую на коврике у задней двери, две двадцатки в птичьем домике и одну сотню, прилепившуюся к дубу на заднем дворе. Она с мужем использовали эти деньги для очередного взноса на машину. Доктор Хэйл, врач на пенсии, который жил на Западном Бродвее почти пятьдесят лет, был убит в 8.00 утра. Доктор любил хвастаться тем, что он в течение 25 лет в одно и то же время совершает прогулку в две мили от своего дома на Западном Бродвее, вокруг Дерри-Парка и начальной школы. Ничего не могло остановить его – ни дождь, ни снег, ни холод, ни зной. И в это утро, 31 мая, он собирался сделать то же самое, несмотря на обеспокоенное ворчание своей экономки. Его последними словами в этом мире было сказанное через плечо, когда он шел к парадной двери, натягивая шляпу на уши: "Не будь такой дурой, Хильда. Ничего особенного, какой-то дождь. Ты бы увидела в 57 году! Вот этобыл ураган!" Когда доктор повернул на Западный Бродвей, крыша люка около распивочной Мюллера неожиданно поднялась, как ракетоноситель, и снесла голову доктору так быстро и аккуратно, что он прошел еще три шага, прежде чем свалился мертвый на дорогу. А ветер продолжал усиливаться.

Под городом/4.15 вечера

Билл вел их по темному туннелю час или полтора, а потом, скорее с удивлением, чем с испугом, заметил, что впервые в жизни он потерял дорогу.

Они еще слышали глухой шум воды в канализации, но акустика была такая, что невозможно было сказать, откуда идут звуки, – то ли снизу, то ли сверху, то ли справа, то ли слева, то ли сзади, то ли спереди. Спички все кончились. Они потерялись в темноте.

Биллу было страшно, очень страшно. Разговор с отцом в магазине не выходил у него из головы. Десять фунтов документов просто испарилось... Мое мнение такое: кто-то не хочет, чтобы узнали, куда ведут эти проклятые трубы и почему.., там полная темнота, жуткая вонь и крысы. Поэтому лучше держаться отсюда подальше. Но самое главное, конечно, то, что вы можете потеряться. Такое уже раньше случалось?

Случалось раньше, случалось раньше, случалось...

Конечно, случалось. На пути к логову Его, например, они видели гору костей с истлевшей материей на них.

Билл почувствовал панический страх, пытаясь подняться и вернуться обратно. Он толкал дверь, она поддавалась, но с трудом, и он чувствовал, что сзади есть какое-то живое существо, которое борется, извивается, стараясь вырваться. Ко всему прочему был еще немаловажный вопрос, остающийся без ответа – убили они Оно, или нет. Ричи говорил, что да, Майк говорил – да, и Эдди говорил так же. Но ему не понравилось испуганное сомнение на лицах Беверли и Стэна, когда погасли последние спички и они стали ползти обратно через маленькую дверь в этой страшной разваливающейся паутине.

– Итак, что же нам сейчас делать? – спросил Стэн. Билл услышал испуганный дрожащий голос маленького мальчика и знал, что вопрос адресован непосредственно к нему.

– Да, – сказал Бен. – Что? Черт, хоть бы фонарик был.., или даже.., свечка.

Биллу послышалось, что сзади раздалось сдавленное рыдание. Это испугало его больше, чем что-нибудь еще. Бен бы очень удивился, узнав об этом, но Билл считал этого толстяка полным запаса энергии, он считал его гораздо сильнее Ричи и не способным так быстро сдаваться, как Стэн. И если даже Бен теряет силы, то значит, что они на краю какой-то очень большой неприятности. И Билл мысленно возвращался не к скелету того парня из «Водоканала», а к Тому Сойеру и Бекки Тэтчер, заблудившимися в пещере Мак-Дугласа. Он отбрасывал эту мысль, но она упрямо возвращалась.

Что-то еще беспокоило его, но это что-то было таким большим и смутным, что его усталый мозг отказывался разбираться. Возможно, именно простота этой мысли делала ее легко ускользающей: они отпадали друг от друга. Задача, которая держала их вместе все это долгое лето, была решена. Они встретили Оно и победили Его. Оно должно умереть, как считали Ричи и Эдди, или Оно было ранено так сильно, что будет спать еще сто лет или тысячу, или десять тысяч. Они встретились с Ним лицом к лицу, видели Его в последней маске, и Оно было достаточно жутким, о, конечно, но однажды увиденное, оно уже не казалось таким страшным в своей физической форме, поэтому самое сильное оружие они у Него отобрали. Все они, в конце концов, видели пауков прежде. Это странные, незнакомые, страшные существа, и он предполагал, что они больше никогда не смогут их видеть (если мы когда-либо выберемся отсюда) без дрожи омерзения. Но паук все-таки оставался пауком. Возможно, в конце, когда будут сорваны последние маски ужаса, не останется ничего, с чем бы человеческий мозг не смог бы примириться. Это была обнадеживающая мысль. Все, за исключением (мертвые огоньки) того, что было за этим, но, вероятно, даже это невообразимое живое существо, которое корчилось сейчас за дверями к макрокосму, было мертвым или умирало. Мертвые огоньки и путешествие в черноту, к тому месту, где они были, становились уже едва различимыми, и их трудно было восстановить в памяти. Но все это было не то. Ощущение, прочувствованное, но не объясненное, заключалось в том, что их единение заканчивалось.., оно заканчивалось, но они все еще оставались в темноте. То Другое, через их дружбу, смогло сделать их больше, чем просто детьми. Но они становились детьми опять. И Билл чувствовал это, так же как и другие.

– И что теперь, Билл? – спросил Ричи, наконец прямо ставя вопрос.

– Я нннне знаю, – сказал Билл.

Заикание опять вернулось, тут как тут. Он услышал, и они услышали это. И он стоял в темноте, вдыхая запах их растущей паники, поражаясь, сколько еще пройдет времени, прежде чем один из них – наиболее вероятным было, что это будет Стэн, – поставит вопрос ребром: Почему ты не знаешь? Ведь это ты втянул нас во все это!

– А что с Генри? – с трудом произнес Майк. – Он еще там или нет?

– О, Господи, – сказал Эдди.., почти простонал. – А я и забыл про него. Конечно, он там; может, тоже заблудился, и мы наткнемся на него в любое время... Боже, Билл, нет ли у тебя какой-нибудь идеи? Твой отец работает здесь! Неужели у тебя нет никакой идеи?

Билл прислушивался к отдаленному хлюпанью воды и старался придумать что-нибудь, чего Эдди и все они вправе были ожидать от него. Потому что, правильно, это он втянул всех во все это и он нес ответственность за то, чтобы вызволить их всех отсюда. Но ничего не приходило в голову. Ничего.

– У меня есть идея, – спокойно сказала Беверли. В темноте Билл услышал звук, который не мог определить сразу. Слабый шелестящий звук, но не пугающий. А потом еще более слабый звук.., расстегивающейся молнии. Что? -подумал он, а потом понял, что. Она раздевалась. По какой-то причине, она раздевалась.

– Что ты делаешь? -спросил Ричи, и его голос дрогнул на последнем слове.

– Я знаю кое-что, – сказал голос Беверли в темноте, и Билл почувствовал, что он принадлежит кому-то, кто старше их. – Я знаю, потому что мне сказал мой отец. Я знаю, как снова сделать, чтобы мы были вместе. А если мы не будем вместе, мы никогда не выберемся отсюда.

– Что? – спросил Бен, пораженный и ужаснувшийся. – О чем ты говоришь?

– О том, что соединит нас навсегда. Что-то, что покажет нам...

– Нннет, Бббеверли! – сказал Билл, неожиданно понимая все.

– ..это покажет, что я всех вас люблю, – сказала Беверли, – что вы все мои друзья.

– Что она го... – начал Майк. Беверли спокойно прервала его.

– Кто первый? – спросила она. – Я думаю

В Логове/1985

он умирает, – зарыдала Беверли. – Его рука. Оно отгрызло его руку...

Она добралась до Билла, повисла на нем, и Билл обнял ее.

– Оно опять удирает! -зарычал он. Он запачкал кровью губы и подбородок. – Пппошли, Ричи. Бббен! На этот раз мы должны прикончить Его!

Ричи повернул Билла к себе и посмотрел на него, как на безнадежно больного человека:

– Билл, мы должны позаботиться об Эдди. Мы должны сделать носилки и вынести его отсюда.

Но Беверли уже сидела, положив голову Эдди себе на колени, гладя его. Она закрыла ему глаза.

– Иди с Биллом, – сказала она. – Если мы допустим, чтобы он умер ни за что.., если Оно вернется через 25 лет или 50, или даже через две тысячи лет, я клянусь.., я сама буду являться вам, как привидение. Идите!

Ричи посмотрел на нее, не веря. Потом он увидел, что ее лицо теряет свою форму, становится все туманнее в наступающих тенях. Свет становился все слабее и слабее. И он решился.

– Хорошо, – сказал он Биллу. – На этот раз охотниками будем мы.

Бен стоял позади паутины, которая снова стала распадаться. Он также видел какие-то очертания, висящие высоко над ними, и молился, чтобы Билл не посмотрел вверх. Но когда сверху стали падать нити и клочья, и мотки паутины, Билл посмотрел.

Он увидел Одру, свисающую, как старая сломанная игрушка. Она стала падать, пролетела футов десять, остановилась, раскачиваясь из стороны в сторону, а потом пролетела еще футов пятнадцать. Лицо ее не менялось. Фарфорово-голубые глаза были широко открыты. Голые ноги раскачивались, как маятник. Волосы падали на плечи. Рот приоткрыт.

– ОДРА! -закричал он.

– Билл, пойдем! – закричал и Бен.

Паутина падала и падала на них, отпадала на пол и начинала течь. Неожиданно Ричи схватил Билла за талию и толкнул его вперед, подпрыгнув на высоту десять футов одним прыжком от пола до начала переплетения паутины, свисающей вниз.

– Пойдем, Билл, давай, давай!

– Это Одра! -в отчаянии кричал Билл. – Эээто ОДРА!

– А я и не говорю, что это Папа Римский, – угрюмо сказал Ричи. – Эдди мертв, и мы собираемся убить Его, если Оно еще до сих пор живо. На этот раз нам нужно закончить работу, Большой Билл. Жива она или нет. Теперь пошли!

Билл еще несколько мгновений стоял, глядя назад, а затем образы всех детей, убитых детей, казалось, прошли перед его мысленным взором, как на той потерянной фотографии из альбома Джорджи.

ШКОЛЬНЫЕ ДРУЗЬЯ.

– Хххорошо. Пойдем. Прости меня, Господи!