Оно Кинг Стивен

Глава 21. ПОД ГОРОДОМ

1

Оно, август 1958

Что-то новое случилось в мире.

В первый раз за все время, что-то новое.

До Вселенной были только две вещи. Одной было Оно Само, а другой была Черепаха. Черепаха была тупым старым существом, которое никогда не выходило из панциря. Оно думало, что, может быть, Черепаха мертва, мертва в течение последних биллионов лет или около того. Даже если этого не было, это было все-таки глупое старое существо, и даже если Черепаха вытошнила всю Вселенную, это не изменило факта ее глупости.

Оно пришло сюда намного позже того, как Черепаха удалилась в свой панцирь, сюда, на Землю, и Оно открыло здесь глубину воображения, которая была почти что новой, почти что имела значение. Это качество воображения сделало пищу очень вкусной. Их разодранная зубами плоть вставала дыбом от экзотических ужасов и сладострастных страхов: им снились ночные чудища и движущаяся грязь; против твоей воли они созерцали бесконечные бездны.

На этой обильной пище Оно существовало в простом цикле – и робу ждаться, чтобы есть, и засыпать, чтобы видеть сны. Оно создало место в Своем собственном воображении и смотрело на это место с любовью из мертвых огоньков, которые были Его глазами. Дерри был Его орудием убийства, жители Дерри – Его овцами. Все продолжалось.

Затем.., эти дети.

Что-то новое.

Впервые за все время.

Конца Оно ворвалось в дом на Нейболт-стрит, имея в виду убить их всех, несколько обеспокоенное тем, что Оно не смогло уже сделать это (и, вероятно, это беспокойство было первой новизной), произошло что-то, что было совершенно неожиданным, о чем даже не думалось, и была боль, огромная, ревущая боль по всей форме, которую Оно приняло, и на одно мгновение был также страх, потому что единственная вещь, которая была общей у него с глупой старой Черепахой и с макрокосмом за пределами ничтожного яйца этого космоса, была как раз эта: все живые существа должны жить законами той формы, в которой они пребывают. Впервые Оно поняло, что, возможно. Его способность изменять Свои формы могла работать против него так же, как и за Него. Раньше никогда не было боли, раньше никогда не было страха; и на какое-то мгновение Оно подумало, что может умереть – о. Его голова была наполнена огромной белой серебряной болью, и Оно ревело и мяукало, и вопило, и, так или иначе, дети убежали.

Но теперь они приближались. Они вошли в Его владения под городом, семь глупых детей, идущих через тьму без огня или оружия. Оно убьет их теперь, наверняка.

Оно сделало огромное собственное открытие: Оно не нуждалось в изменениях или в новизне. Ему не нужны были новые вещи, никогда. Оно нуждалось только в еде и во сне, в еде и снова в сне.

Вслед за болью и той короткой вспышкой страха возникло еще одно, новое ощущение (так как все искренние эмоции были новыми для Него, хотя Оно было великим лицедеем эмоций) – гнев. Оно убьет детей; потому что они, по несчастью – поразительному несчастью! – ранили Его. Но Оно сначала заставит их страдать, потому что на какой-то миг они заставили Его испугаться их.

Тогда приходите ко мне, думало Оно, слушая их приближение,приходите ко мне, детки, и вы увидите, как мы здесь летаем внизу.., как мы все летаем.

И все-таки была мысль, которая внедрялась, не взирая на то, что Оно пыталось изо всех сил отогнать эту мысль прочь. Это было просто вот что: если все вещи проистекали из него (а они наверняка проистекали, с тех пор как Черепаха извергла космос и затем ушла внутрь своего панциря), как могло любое существо этого или какого-либо другого мира дурачить Его или обижать Его – не важно, на миг ли, по ничтожному ли поводу. Как могло это быть?

И поэтому последняя новая мысль пришла Ему в голову – не ощущение, а холодное рассуждение: а вдруг Оно не было единственным, как Оно всегда считало?

А вдруг было еще Одно?

И вдруг эти дети были агентами того, Другого?

Вдруг.., вдруг...

Оно начало трепетать.

Ненависть была новой. Боль была новой. Противостояние Его намерениям было новым. Но самой ужасной новой вещью был этот страх, боязнь. Не боязнь детей, она прошла, а боязнь не быть Единственным.

Нет. Не было никого Другого. Наверняка не было. Возможно, потому что они были дети, их воображение имело некую жалкую силу, которую Оно недооценило. Но теперь, когда они подходили, Оно даст им прийти. Они придут, и Оно бросит их одного за другим в макрокосм.., в мертвые огоньки своих глаз.

Да.

Когда они придут сюда, Оно бросит их, орущих и безумных, в мертвые огоньки.

2

В туннелях, 2.15

У Бев и Ричи, может быть, было десять спичек, но Билл не разрешал им пользоваться ими. На данный момент, во всяком случае, в канализации все еще был тусклый свет. Немного, но он мог различить следующие четыре фута перед собой, и пока он мог это делать, они экономили спички.

Он предполагал, что слабый свет, который они ощущали, должно быть, исходит из входных-выходных отверстий в перекрытиях наверху, над их головами, может быть, даже из круглых отверстий в крышках люков. Казалось необычайно странным думать, что они под городом, но, конечно, к настоящему моменту они должны быть там.

Вода теперь была глубже. Три раза проплывали мертвые животные: крыса, котенок, раздувшаяся светящаяся штука, которая могла быть сурком. Он слышал, как один из них пробормотал что-то брезгливое, когда этот зверек проплывал мимо.

Вода, через которую они пробирались, была относительно спокойной, но все это должно было очень скоро закончиться: не слишком далеко наверху слышался постоянный пустой рев. Канализация поворачивала вправо. Они сделали поворот, и здесь были три трубы, изрыгающие воду в их трубу. Они шли наверх вертикально, как линзы на светофоре. Канализация здесь упиралась в тупик. Свет стал по краям ярче. Билл посмотрел наверх и увидел, что они находятся в квадратной, облицованной камнем шахте пятнадцати футов высотой. Там наверху была канализационная решетка, и вода лилась на них ведрами. Похоже было на примитивный душ.

Билл безнадежно посмотрел на три трубы. Верхняя пропускала воду, которая была почти чистая, хотя в ней были листья, сучки и кусочки мусора: сигаретные окурки, обертки жевательной резинки, другие похожие штуковины. Средняя труба пропускала серую воду. А из самой нижней трубы шел серовато-коричневый поток нечистот.

– Эээдди!

Эдди с трудом подошел к нему. Его волосы прилипли ко лбу. Его гипс стал промокшей, капающей массой.

– Ккуда?

Если вам нужно было знать, как что-то построить, спрашивали Бена; если вам нужно было знать, по какой дороге идти, спрашивали Эдди. Они об этом не говорили, но все это знали. Если вы были в каком-то незнакомом месте и хотели попасть в знакомое, Эдди мог привести вас туда, делая повороты направо и налево с неиссякаемой уверенностью, до тех пор, пока вы просто не ограничивались тем, что послушно следовали за ним и надеялись, что все выйдет как полагается.., что они всегда, по-видимому, и делали. Билл рассказал однажды Ричи, что, когда он и Эдди впервые начали играть в Барренсе, он, Билл, постоянно боялся заблудиться. У Эдди не было никаких страхов, и он всегда приводил их обоих прямо туда, куда обещал их вывести. "Если бы я зззаблудился в Хайнсвильских лесах, и Эээдди был бы со ммной, я ббы нне тторопился, – сказал Билл Ричи. – Он просто знает. Мой ппапа гговорит, что ннекоторые ллюди, похоже, иимеют ккомпас в гголове. Ккак Эээдди".

– Я не могу расслышать, что ты говоришь! -закричал Эдди.

– По какой, я спросил?

– По какой что? -Эдди сжимал ингалятор в здоровой руке, и Билл подумал, что он действительно больше похож на утонувшую крысу, чем на мальчика.

– По какой нам идти?

– Ну, это зависит от того, куда мы хотим идти, – сказал Эдди, и за это Билл чуть было его не придушил. Эдди с сомнением смотрел на три трубы. Все трубы могли бы им пригодиться, но нижняя выглядела особенно уютной.

Билл собрал всех в кружок.

– Где, черт побери, находится Оно? – спросил он их.

– В середине города, – сказал быстро Ричи. – Прямо под центром города. Около Канала.

Беверли кивнула. То же самое сделал Бен. И Стэн.

– Ммайк?

– Да, – сказал он, – вот где Оно. Около Канала. Или под ним. Билл снов? посмотрел на Эдди.

– По какой?

Эдди неохотно показал на нижнюю трубу.., и хотя сердце Билла опустилось, он вовсе не был удивлен.

– Та.

– О, черт, – сказал Стэн безрадостно. – Это дерьмо.

– Мы не... – начал Майк и затем прервался. Он задрал голову, прислушиваясь к чему-то. Его глаза были встревожены.

– Что... – начал Билл, но Майк приложил палец к губам, говоря Шшшшш!

Теперь и Билл тоже мог слышать: звуки брызг. Приближение. Хрюканье и приглушенные слова. Генри все еще не отступал.

– Быстро, – сказал Бен. – Пошли.

Стэн посмотрел назад, на ход, которым они пришли, затем посмотрел на самую нижнюю из трех труб. Он плотно сжал губы и кивнул.

– Пойдемте, – сказал он – Дерьмо смывается.

– Дружище Стэн смывает дерьмо! – закричал Ричи. – Вакка-вакка-ва...

– Ричи, заткнись, пожалуйста, – зашипела на него Беверли. Билл повел их к трубе, кривясь от запаха, и забрался внутрь. Запах: это была канализация, это было дерьмо, но здесь был еще какой-то запах, не так ли? Более плотный, более живой запах. Если бы хрюканье животного могло иметь запах (и, как предполагал Билл, если бы это животное, о котором идет речь, ело нужные вещи), оно бы походило на этот подзапах. Мы отправились в нужном направлении, все в порядке. Оно было здесь.., и Оно было здесь давно.

К тому времени, как они прошли двадцать футов, воздух стал густым и ядовитым. Они передвигались медленно, пробираясь сквозь вещество, которое не было грязью. Он посмотрел через плечо и сказал:

– Ииди ппрямо зза мной, Ээдди. Тты ммне ннужен.

Свет угас до самого слабого серого, немножко подержался на этом оттенке, затем исчез, и они оказались (из голубизны и) в черноте. Билл волочил ноги через зловоние, чувствуя, что он почти разрывает его физически, одну руку он держал перед собой и ждал, что в любой момент наткнется на всклокоченные волосы и зеленые глаза-лампы откроются в темноте. Конец наступит одной горячей вспышкой боли, когда Оно вырвет его голову из плеч.

Тьма смешивалась со звуками, все это увеличивалось и отдавалось эхом. Он мог слышать за собой сопение друзей, иногда чье-нибудь бормотание. Раздавались охающие стоны и бульканье. Один раз поток омерзительно теплой воды прошел за ним и между его ногами, замочив его по бедра и качнув его на пятках. Он чувствовал, как Эдди неистово хватает его за рубашку, а затем поток убывает. От конца прохода Ричи кричит с мрачным юмором:

– Я думаю, нас только что описал Веселый Зеленый Гигант, Билл.

Билл слышал, как вода и отбросы стекают небольшими порциями через сеть малых труб, которые сейчас должны быть над их головами. Он вспомнил разговор о канализационных трубах Дерри со своим отцом и подумал, что он знает, что это за труба, – она должна была управлять притоком воды, который случался во время сильных дождей и в сезон наводнений. Все это добро покидало Дерри, для того чтобы слиться с Торролт-стрим и рекой Пенобскот. Городу нравилось выпускать свое говно в Кендускеаг, потому что оно воняло. Но вся так называемая сырая вода шла в Кендускеаг, и так как трубы не могли справиться со сточными массами, то случалось затопление, наподобие того, которое только что произошло. Если было одно, могло быть и другое. Он беспокойно посмотрел вверх, не увидел ничего, что могло быть решетками у трубы, а также по сторонам, и что в любой момент это может...

Он не понял, что достиг конца трубы, до тех пор, пока не выпал из нее и не заковылял вперед, размахивая руками в бесплодной попытке удержать равновесие. Он упал на живот в полужидкую массу в двух футах внизу устья трубы, из которой только что вывалился. Что-то с писком пробежало над его рукой. Он закричал и сел, хватаясь дрожащей рукой за грудь, уверенный, что по нему только что пробежала крыса: он почувствовал отвратительное скольжение безволосого хвоста этого существа.

Он попытался встать и ударился головой о низкий потолок новой трубы. Это был сильный удар, и Билл упал на колени, и большие красные цветы искрами рассыпались у него перед глазами.

– Будь осторожен! – он услышал свой крик; слова отдавались эхом. – Здесь сспуск, Эээдди! Где ттты?

– Здесь! – взмахнувшая рука Эдди задела нос Билла. – Помоги мне, Билл, я не могу видеть...

Раздалось огромное водяное керуошшшшшшшш! Беверли, Майк и Ричи закричали в унисон. При дневном свете почти совершенная гармония, которую они втроем составляли, была бы забавной; здесь внизу, в темноте, в канализации, она была устрашающей. Внезапно они все упали. Билл схватил Эдди медвежьей хваткой, пытаясь спасти его руку.

– О Господи, я думал, я утону, – простонал Ричи. – Мы окунулись – вот те на, душ из говна, – черт возьми, они должны сделать сюда классный поход как-нибудь, Билл, мы можем взять мистера Карсона и провести его.

– А миссис Джиммисон могла бы прочитать после этого лекцию о здоровье, – сказал Бен дрожащим голосом, и они все громко засмеялись. Когда смех иссяк, Стэн вдруг залился несчастными слезами.

– Не надо, дружище, – сказал Ричи, положив руку на торчащие плечи Стэна. – Ты всех нас вынудишь плакать, дружище.

– Все в порядке! – громко сказал Стэн, все еще плача. – Я могу вынести страх, но ненавижу торчать в этой грязи.

– Как тты ддумаешь, сспички ееще мможно ииспользовать? – спросил Билл Ричи.

– Я отдал мои Бев.

Билл почувствовал в темноте прикосновение к своей руке и сжал спички. Они были сухими.

– Я держала их под мышкой, – сказала она. – Они хорошие. Так или иначе, ты можешь попробовать.

Билл взял одну спичку и зажег ее. Она загорелась, и он поднял ее вверх. Его друзья сбились в кучу, отшатнувшись при краткой яркой вспышке света. Они были обрызганы и запачканы экскрементами, и все выглядели очень маленькими и очень испуганными. За ними виднелась канализационная труба, из которой они вышли. Труба, в которой они стояли сейчас, была все-таки меньше. Она шла прямо в двух направлениях, ее поверхность была покрыта слоем отвратительных осадков. И...

Он присвистнул и затряс спичкой, так как она обожгла его пальцы. Он прислушался и услышал звуки быстротекущей воды, капающей воды, внезапный фонтанирующий рев, когда открывались задвижки труб, пропуская отходы в Кендускеаг, который сейчас был Бог знает как далеко за ними. Он не слышал Генри и остальных – пока.

Он спокойно сказал:

– Справа от меня мертвец. Примерно в ддесяти ффутах от ннас. Я ддумаю, это мможет ббыть Пппп...

– Патрик? – спросила Беверли, ее голос дрожал и был на грани истерики. – Это Патрик Хокстеттер?

– Дддда. Тты ххочешь, ччтобы я ззажег еще одну сспичку? Эдди сказал:

– Нужно, Билл. Если я не увижу, как идет труба, я не узнаю, куда идти.

Билл зажег спичку. В ее мерцании они все увидели зеленый, распухший предмет, который был Патриком Хокстеттером. Труп усмехался им в темноте с жутким дружелюбием, но только половиной лица; остальное съели крысы. Вокруг Патрика были разбросаны его книги из летней школы, раздутые сыростью до размеров словарей.

– Боже, – хрипло сказал Майк, глаза его были широко раскрыты.

– Я опять их слышу, – сказала Беверли. – Генри и остальных. Акустика, должно быть, донесла ее голос и до них; Генри заорал в канализационную трубу, и на мгновение показалось, будто он стоит прямо там.

– Мы до вас доберемсяяяяяяяя!

– Идите сюда! – закричал Ричи. Его глаза были яркие, сверкающие, пляшущие, лихорадочные. – Приходите, тупицы! Здесь прямо как в бассейне. При...

Затем по трубе прошел пронзительный крик такого дикого ужаса и боли, что дрожащая спичка выпала из пальцев Билла. Рука Эдди обвилась вокруг него, и Билл опять взвалил на себя Эдди, чувствуя, что тело его дрожит, как провод под током, когда Стэн Урис прижался к нему с другой стороны... Тот крик поднимался и поднимался.., а затем раздался звук непристойного густого пуканья, и крик оборвался.

– Что-то схватило одного из них, – задыхаясь, испуганно проговорил в темноте Майк. – Что-то.., какой-то монстр... Билл, мы должны уйти отсюда.., пожалуйста...

Билл мог слышать всех, кто остался, – одного или двух, с этой акустикой невозможно было точно сказать, – как он пробирается, и спотыкается по канализационной трубе к ним.

– По какой, Эдди? – спросил он настойчиво. – Тты зззнаешь?

– К Каналу? – спросил Эдди, дрожа в руках Билла.

– Да!

– Направо. Мимо Патрика.., или над ним, – голос Эдди вдруг стал твердым. – Мне на это наплевать. Он был одним из тех, кто сломал мне руку. И плюнул мне в лицо.

– Давайте ппойдем, – сказал Билл, глядя назад, на канализационную трубу, которую они только что оставили. – Ддержитесь ддруг за ддруга, ккак рраньше!

Он ощупью пошел вперед, протискивая свое плечо вдоль склизкой фарфоровой поверхности трубы, скрежеща зубами, не желая наступить на Патрика.., или в него.

Так они медленно прошли дальше в темноту, пока вода бушевала вокруг них и пока снаружи буря гуляла и свистела, и несла раннюю темень на Дерри, темень, которая выла ветром, вспыхивала электрическим огнем и грохотала падающими деревьями, которые кричали предсмертными криками огромных доисторических существ.

3

Оно, май 1985

Теперь они снова подходили, и хотя все произошло во многом так, как Оно предвидело, кое-что, чего Оно не предвидело, вернулось: этот сводящий с ума, раздражающий страх.., это чувство еще Одного. Оно ненавидело этот страх, Оно бы развернулось и съело его, если бы Оно могло.., но страх издевательски плясал за пределами досягаемости, и Оно могло убить страх, только убив их.

Наверняка в таком страхе не было нужды; они теперь были старше, и их число уменьшилось с семи до пяти. Пять было число силы, но оно не имело мистического качества, качества талисмана семи. Верно, Его слуга не смог убить библиотекаря, но библиотекарь умрет в больнице. Позднее, перед тем как рассвет коснется неба, Оно пошлет мужчину-санитара с отравленной пилюлей, которая покончит с библиотекарем раз и навсегда.

Жена писателя была теперь с Ним, живая и все-таки неживая – ее мозг сильно повредился, когда она в первый раз увидела Его таким, каким Он был в действительности, – без всяких масок и чар, а все его чары были только зеркала, конечно, отбрасывающие на испуганного созерцателя худшее в его или ее собственном мозгу, гелиографические образы, как зеркало может направить солнечный луч в широко открытый доверчивый глаз и ошеломить его до слепоты.

Теперь мозг жены писателя был с Ним, в Нем, за пределами конца макрокосма; в темноте за пределами Черепахи; в беспределье вне всех пределов.

Она была в Его глазу; она была в Его мозгу.

Она была в мертвых огоньках.

О, но чары были удивительные. Хэнлон, например. Он не помнил, не сознавал, но его мать могла бы рассказать ему, откуда приходила птица, которую он видел на чугунолитейном заводе. Когда он был только шестимесячным ребенком, его мать оставила его спать в колыбели в боковом дворе и пошла вешать простыни и пеленки на веревку. Она прибежала на его крики. Большая ворона села на край коляски и клевала младенца Майки, как злобная тварь в детской сказке. Он кричал от боли и страха, неспособный прогнать ворону, которая чувствовала легкую добычу. Мать ударила птицу кулаком и отогнала ее, увидела, что она до крови поранила в двух-трех местах руки Майки, и понесла его к доктору Стилвагону за прививкой от столбняка. Часть Майка помнила это всегда – крошечный ребенок, гигантская птица, и когда Оно пришло к Майку, Майк снова увидел гигантскую птицу.

Но когда Его слуга, муж девчонки, раньше притащил жену писателя, Оно не надело никакой маски – Оно не одевалось, когда было дома. Муж-слуга посмотрел один раз и упал замертво от шока, лицо серое, глаза наполнились кровью, которая излилась из его мозга в десятках точек. Жена писателя выдала одну сильную, ужасную мысль – О ДОРОГОЙ БОЖЕ, ЭТО ЖЕНЩИНА! – и затем все мысли прекратились. Она поплыла в мертвые огоньки. Оно вышло из Себя и позаботилось о ее физических останках; подготовило их для дальнейшего поедания. Теперь Одра Денбро была подвешена в середине его владений, крест-накрест, голова свешивалась к плечу, глаза в изумлении широко открыты, ступни ног опущены вниз.

Но в них все-таки еще была сила. Уменьшенная, но все-таки была. Они пришли сюда детьми, и как-то, вопреки всем странностям, вопреки тому, что должно было быть, что могло быть, они сильно ранили Его, чуть не убили Его, заставили Его убраться глубоко в землю, где Оно обитало раненое и ненавидящее, и дрожащее в растекающейся луже собственной странной крови.

Отсюда еще одна новость, если хотите: впервые в Своей никогда не кончающейся истерии Оно вынуждено было составить план; впервые Оно нашло, что Оно боится просто принять то, что Оно хотело от Дерри, от Его собственного охотничьего угодья.

Оно всегда любило детей. Многие взрослые могли быть использованы, не зная, что они были использованы, и Оно даже питалось некоторыми из старших на протяжении всех этих лет – у взрослых были свои собственные страхи, и их железы могли быть перфорированы, открыты, так что химикаты страха заполняли тело и солили мясо. Но их страхи были большей частью слишком сложны. Страхи детей были проще и обычно более мощные. Страхи детей можно было часто вызвать чем-то одним.., и если требовалась приманка, что ж, какой ребенок не полюбит клоуна?

Оно смутно понимало, что эти дети как-то повернули Его собственные инструменты против Него, что, по совпадению (наверняка, неумышленно, наверняка, не управляемые рукой какого-то Другого), связью семи чрезвычайно впечатлительных умов Оно было поставлено перед лицом великой опасности. Любой из этих семи по отдельности был бы Его едой и питьем, и если бы им не пришлось прийти вместе, Оно, наверняка, сожрало бы их одного за другим, влекомое богатством их воображения, как лев может быть влеком к одному определенному источнику запахом зебры. Но вместе они открыли волнующий секрет, о котором даже Оно не знало: что вера имеет вторую грань. Если есть десять тысяч средневековых крестьян, которые создают вампиров верой в их реальность, может быть один – возможно, ребенок, – который будет в состоянии вообразить кол, чтобы его убить. Но кол – это только глупая деревяшка, мозг – вот молот, который вгоняет его в тело вампира.

Все-таки в конце концов Оно спаслось, ушло глубоко, и уставшие испуганные дети решили не идти за ним, когда Оно было в Своем самом уязвимом состоянии. Они решили поверить, что Оно мертво или умирает, и ушли.

Оно знало об их клятве и знало, что они вернутся, так же как лев знает, что зебра в конце концов возвратится к источнику. Оно начало строить планы, еще когда Оно засыпало. Когда Оно проснется, Оно излечится, обновится – но их детства сгорят, как семь толстых свечей. Прежняя сила их воображения будет приглушена и ослаблена. Они больше не будут воображать, что в Кендускеаге водятся пираньи или что если вы наступаете на трещину, вы, может, действительно ломаете спину вашей матери, или что если вы убиваете божью коровку, севшую на вашу рубашку, ваш дом этой ночью сгорит. Вместо этого они поверят в страхование. Вместо этого они поверят в вино за обедом – приятное, но не слишком дорогое, вроде «Поули-Фюизе» 1983 года – и позволят его заказать – официант! Вместо этого они поверят, что пауки поглощают в сорок семь раз больше их собственного веса из-за избытка желудочного сока. Вместо этого они поверят в телевидение, в Гэри Харта, бегающего, чтобы предупредить инфаркт, и отказавшегося от мяса, чтобы предотвратить рак кишечника. С течением лет их мечты уменьшатся. И когда Оно проснется, Оно позовет их назад, да, назад, потому что страх был плодовитый, его порождением был гнев, а гнев кричал об отмщении.

Оно позовет их и затем убьет их.

Только теперь, когда они подходили, страх вернулся. Они выросли, и их воображение ослабло, но не настолько, насколько считало Оно. Оно чувствовало зловещий, выводящий из себя рост их силы, когда они соединяются вместе, и Оно в первый раз задумалось, не сделало ли Оно ошибки.

Но зачем быть таким мрачным? Жребий брошен, и не все предзнаменования были плохи. Писатель наполовину спятил из-за своей жены, и это было хорошо. Писатель был самым сильным, тем, кто за годы как-то натренировал свой мозг для этой конфронтации, и когда писатель будет мертв с кишками, вывернутыми из тела, когда их драгоценный Большой Билл будет мертв, остальные быстро станут Им.

Оно хорошо поест.., и затем, возможно, Оно снова уйдет глубоко. И заснет. На какое-то время.

4

В туннелях, 4.30

– Билл! – крикнул Ричи в трубу, отдающую эхом. Он двигался так быстро, как мог, но это не было очень быстро. Он вспомнил, что детьми они, наклонившись, шли в этой трубе, которая вела от насосной установки в Барренс. Сейчас он полз, и труба казалась невероятно узкой. Его очки продолжали спадать на кончик носа, а он продолжал водворять их на место. Он слышал позади себя Бена и Бев.

– Билл! – закричал он снова. – Эдди!

– Я здесь! – голос Эдди был еле слышен.

– Где Билл? – крикнул Ричи.

– Впереди наверху, – крикнул Эдди. Он теперь был очень близко, и Ричи скорее чувствовал, чем видел его как раз впереди. – Он не ждет!

Голова Ричи наткнулась на ногу Эдди. Через минуту голова Бев наткнулась на зад Ричи.

– Билл! -закричал пронзительно Ричи. Труба сконцентрировала его крик и послала его обратно, ударяя ему в уши. – Билл, подожди нас! Мы должны идти вместе, разве ты этого не знаешь?

Слабо, отдаваясь эхом, донесся голос Билла:

– Одра! Одра! Где ты?

– Черт тебя подери, Большой Билл! – пробормотал Ричи тихо. Очки его упали. Он выругался, нащупал их и снова водрузил на нос. Он набрал дыхание и снова закричал:

– Ты заблудишься без Эдди, чертова жопа! Подожди! Подожди нас! Ты слышишь меня, Билл? ПОДОЖДИ НАС, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Наступил мучительный миг тишины. Казалось, никто не дышал. Все, что мог слышать Ричи, это капающую в отдалении воду; в канализации не было воды, кроме случайных старых лужиц.

– Билл! – он прошелся дрожащей рукой по волосам и едва сдержал слезы. – ДАВАЙ... ПОЖАЛУЙСТА, ДРУЖИЩЕ! ПОДОЖДИ НАС! ПОЖАЛУЙСТА!

И – еще тише – вернулся голос Билла:

– Жду.

– Спасибо Господу за маленькую услугу, – пробормотал Ричи. Он подтолкнул Эдди. – Идем.

– Я не знаю, сколько я смогу с одной рукой, – сказал Эдди оправдываясь.

– Ну, так или иначе, пошли, – сказал Ричи, и Эдди снова пополз. Билл, изможденный и измученный, ждал их в шахте канализации, где три трубы выстроились в ряд, как линзы на мертвом светофоре.

Здесь было достаточно места, чтобы стоять.

– Вон там, – сказал Билл. – Ккрисс. И Бббелч.

Они посмотрели. Беверли застонала, и Бен положил на нее руку. Скелет Белча Хаггинса, одетого в сгнившие тряпки, казался более или менее нетронутым. То, что осталось от Виктора, было без головы. Билл посмотрел в глубь ствола и увидел оскаленный череп.

Он был там, – останки его. Это нам специально оставили парни,подумал Билл и содрогнулся.

Эта часть канализации уже не использовалась. Ричи гадал, почему здесь довольно чисто. Установка по очистке сточных вод была демонтирована. Когда-то, когда они все были заняты тем, что учились бриться, водить машину" курить, трахаться потихоньку, всей этой милой ерунде, была образована комиссия по защите окружающей среды, и она запретила сброс сточных вод в реки и каналы. Поэтому эта часть канализационной системы просто развалилась, и вместе с ней развалились тела Виктора Крисса и Белча Хаггинса. Как дикие мальчики Питера Пэна, Виктор и Белч так и не выросли. Здесь лежали скелеты двух мальчишек в рваных остатках футболок и джинсов, которые сгнили до тряпок. Искореженный ксилофон грудной клетки Крисса оброс мхом, мох был и на орле пряжки его военного ремня.

– Их схватил монстр, – тихо сказал Бен. – Вы помните? Мы слышали, как это случилось.

– Одра ммертва, – голос Билла был механическим. – Я это знаю.

– Ты ничего такого не знаешь! – сказала Беверли с такой яростью, что Билл смутился и посмотрел на нее. – Все, что ты знаешь наверняка, это что много других людей погибло и многие из них дети. – Она подошла к нему и встала перед ним, подбоченясь. Руки и лицо ее были запачканы грязью, волосы растрепались и были неопрятны. Ричи подумал, что она выглядит совершенно великолепно. – И ты знаешь, кто сделал это.

– Мнне нникогда нне ннадо ббыло гговорить, ккуда я ссобираюсь, – сказал Билл. – Зачем я сделал это? Зачем я...

Ее руки взвились и схватили его за рубашку. В изумлении Ричи смотрел, как она трясет его.

– Все! Ты знаешь за чем мы пришли! Мы поклялись, и мы сделаем это! Ты понимаешь меня, Билл? Если она мертва, она мертва.., но Оно нет! Теперь ты нужен нам. Ты понимаешь это? Ты нужен нам! – теперь она кричала. – Поэтому ты встанешь ради нас! Ты встанешь ради нас, как раньше, иначе никто из нас не выберется отсюда!

Он долго, без слов, смотрел на нее, и Ричи начал думать: Давай, Большой Билл. Давай, давай...

Билл обвел их всех взглядом и кивнул.

– Эээдци?