Пир на закате солнца Степанова Татьяна
– Я вас видела с тем мальчиком, сыном Москалевых. – Катя обращалась к стенам, покрытым свежей краской. – С ним что-то происходит – нехорошее, странное. Пожалуйста, помогите мне разобраться!
Сквозняк… Дверь медленно открылась, возник коридор, упирающийся в грузовой лифт. Его железные двери тоже были открыты. В кабине Катя увидела медсестру.
– Идите сюда. – Она поманила Катю обеими руками.
На левой руке, худой и бескровной, был аккуратный маникюр, на правой – на всех пальцах обломанные ногти.
– Пожалуйста, если вы что-то знаете…
– Ближе, ближе, сюда, в лифт.
– Что общего у вас с сыном Москалева?
– Иди ссссюда-а, падаль, – прошипело из лифта.
Створки дверей начали закрываться, Катя остановилась, и тут медсестра, подавшись вперед, цепко схватила ее за сумку, втягивая внутрь. Катя рванулась назад – чисто инстинктивно, потому что и этот голос, и это лицо – там, в кабине, в бликах мертвенного оранжевого света тусклой лампочки, были голосом и лицом сумасшедшей.
Послышались громкие оживленные голоса, и в боковую дверь с улицы спустились двое солдат, тащивших мешок цемента.
Створки лифта закрылись. Катя прислонилась к стене. Солдатики, цемент… это хорошо…
Через минуту она уже пришла в себя. Выбралась на воздух, отыскала служебный вход – прежним путем: коридорами, лестницами, пустой поликлиникой – идти что-то не хотелось.
Поднялась к дверям отделения и с невообразимым облегчением увидела в холле лечащего врача, окруженного группой собровцев с Командиром во главе.
Браво, Командир! Шестое чувство, о котором вы, помнится, упоминали, вас и на этот раз не подвело.
– Я могу сказать вам только одно – это трагический несчастный случай. – Врач был угрюм и чем-то сильно встревожен. – Больной… он и прежде проявлял склонность к суициду. Мы старались этого не допустить, но…
– Столько времени лечили. Ведь товарищ Приходько на поправку же шел! – прогудел Командир.
– К сожалению, он не шел на поправку. Его состояние оставалось крайне тяжелым. – Врач увидел Катю. – Опять вы… И снова будете утверждать, что приехали только по поводу статьи?
– Нет, на этот раз статья ни при чем. – Катя уже успела отдышаться, взять себя в руки. – Я сейчас видела вашу медсестру Наталью Багрову, она… что с ней такое?
– Нам придется с ней расстаться, она не может больше исполнять свои обязанности по состоянию здоровья. Мы, вероятно, поместим ее в клинику. – Врач запнулся. – Она проводила много времени с полковником, уход за ним… это было нелегко… С медбратом, который также выполнял эти обязанности, тоже случился неприятный инцидент, но сейчас он в полном порядке.
– Багрова дружила с Раисой Чистяковой, которая была в командировке вместе с Приходько.
– Они знали друг друга со школы. Багрова… Наташа показывала мне ее письма. – Врач потупился. – Она добилась перевода в наше отделение после того, как узнала, что Приходько у нас. Она не могла смириться с пропажей подруги, с неизвестностью. Я знаю – она пыталась узнать у Приходько, но он ничего не помнил, потеря памяти – следствие шока. К тому же… он ведь был доставлен к нам из района, пограничного с Косовом, а там… Эта территория во время балканской войны неоднократно подвергалась натовским бомбардировкам – бомбы с необогащенным ураном, такое бесследно не проходит. Мы не разобрались до конца в природе его недуга, но… видимо, это была какая-то неизвестная медицине мутация… Анализы, которые мы проводили, в том числе и по крови…
У доктора зазвонил мобильный.
– Да, я слушаю. Что?!
Катя, Командир – они все смотрели на доктора. Он изменился в лице.
– Что вы сказали? Повторите. Группа? Какая еще спецгруппа? Приехали и забрали тело из морга? Но… Но мы не можем, я не могу… Официальная версия…
Он спрятал телефон в карман халата.
– Что случилось, браток? – после паузы спросил Командир.
– Тела Приходько нет в морге. – Врач смотрел на носки своих мягких мокасин. – Приехали, забрали, увезли… спецгруппа… сегодня ночью. Такое вот объяснение, значит…
Он отстранил Командира со своего пути, пошел к дверям отделения. Постоял перед этими закрытыми дверями, обернулся:
– Никто не приезжал. Не было никакой спецгруппы, я сам лично дежурил ночью. Не было никакой спецгруппы. Труп… он просто исчез. В морге госпиталя его нет.
Глава 27
Генерал и его кровь
Виктор Москалев вернулся домой с работы в девятом часу. Долго стоял в спальне перед открытым шкафом. Сложенные аккуратной стопкой рубашки, белье, галстуки. Надежда Макаровна гладила, держала все в полном порядке. Костюмы, форменный китель, парадный генеральский мундир.
Шаги за дверью – жена Регина. Войдет?
Не вошла…
Как тихо стало в этом доме…
Он закрыл шкаф. Что они раньше делали по вечерам? Не так уж часто он был дома, но все-таки. Собирались все вместе – жена, сын…
Сын…
Москалев глубоко вздохнул. Он не понимает, что происходит. Но это его, отцовская, вина. Воспитание подростка в семье… На совещании в министерстве, помнится, целый доклад длиннющий читали – «Проблемы преступности несовершеннолетних, пробелы в воспитании». Его сын ничего не украл, никого не ограбил – к счастью, он просто сбежал из дома. А потом вернулся.
И ЧТО-ТО ПРОИЗОШЛО…
Она, Регина, не дала разобраться в этом сразу, запретила ему, отцу, все: строгость, мягкость, желание все узнать, понять причину, наказать, чтобы больше было неповадно так делать, помочь… Да, да, помочь ему – Даниле. А разве желание во всем разобраться – не помощь? Разве наказание за проступок – не помощь в этом возрасте, когда еще не действуют взрослые правила, когда они только-только устанавливаются. И разве не его отцовское право устанавливать эти правила своему сыну?
Сын…
Моя кровь…
Москалев глянул на себя в зеркало: ну, что же ты? На войне не боялся, а дома труса празднуешь? Кто разберется в этом, кроме тебя?
– Где он? – спросил он у жены, выходя из спальни.
– У себя.
Он ждал, что она последует за ним наверх, к Даниле. Наверное, раньше она бы так и сделала. Вечные ее причитания: «Витя, Витя, он же еще ребенок, пожалуйста, держи себя в руках…» Но Регина только молча проводила его взглядом, стоя на пороге кухни.
За ее спиной гудела посудомоечная машина.
Москалев ждал, что и в комнате сына тоже будет шумно – телевизор гремит, компьютер – на полную катушку. Но экран и монитор были темны.
Данила встретил его у двери, услышал, как отец поднимается по лестнице.
– Чем занимаешься?
Он показал ладони.
– Я спросил, чем ты занимаешься?
– Ничем.
Москалев прошелся по комнате. Пыль… такое ощущение, что тут не убирались несколько дней. Ну да, Нади-то… Макаровны теперь нет. А жена… Что же это она и не заглядывает сюда?
Он сел на диван.
– Надо поговорить.
Данила молчал.
– Я не сержусь на тебя. Ты это запомни. – Москалев вздохнул. Трудно-то как, а? Был бы он солдат-новобранец, было бы легче во сто крат. И слова бы нашлись тут же подходящие. А тут ведь малец, двенадцать лет всего, сын… мой сын… моя кровь… – Я не сержусь. А мать – ты же видишь, она извелась вся. И эта еще беда с тетей Надей. Ты понять должен, что… В общем, поговорим, сын, серьезно.
– Я ничего не помню. – Данила смотрел в окно.
– Я твой отец и должен понять. Тебе что, плохо здесь было – со мной, с матерью?
Как от стенки горох. Никакой реакции. Или, может, подход неправильный?
– Столько людей занятых, взрослых, у которых дел невпроворот, из-за тебя все бросили, поисками твоими занялись. Ты это понимаешь? В какое положение ты меня поставил? А когда ты вернулся…
– Не надо было возвращаться.
Москалев вздрогнул. Или ему показалось? Эту фразу произнес не Данила, а кто-то совсем другой, незнакомый.
– Это что еще за новости? Я тебя спрашиваю: тебе тут что, плохо с нами? Может, в школе что? Ты в Питер хотел вернуться? Но это же блажь, ребячество. А ты уже взрослый парень, мужик. Это дошкольник нюни распускает по каждому пустяку, а ты-то уже вон какой вымахал. Скоро в училище военное будешь поступать.
Ничего в ответ, никакого отклика.
– Будешь как я, как отец твой. Думаешь, мне легко было? Совсем нелегко, но я не распускался, у меня цель в жизни была. Знаешь, какая цель?
Данила, смотревший в окно, обернулся. Что-то мелькнуло в его глазах – искорка интереса.
– Когда война кругом, тогда проще, – сказал он.
– То есть?
– Проще, папа.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Бросили гранаты в бункер… Ну в тот… ты знаешь… Столько крови сразу… И на ветках даже: помнишь, что на ветках висело, папа?
– В какой бункер?
– В тот… ты знаешь где, в горах.
Москалев почувствовал, как в горле у него внезапно пересохло. Он никогда не рассказывал дома ОБ ЭТОМ. Предположить, что сын слышал, подслушивал, когда они с Региной… Но он не рассказывал об этой спецоперации в Удагском районе даже жене и словом никогда об этом дома не обмолвился. Тяжелая операция, потери с обеих сторон – и в спецназе, и у боевиков… Они крови не боялись, но мы тоже… Если в таких делах крови бояться, то…
– Все проще. – Данила склонил голову на бок. – И мы всегда рядом.
– Что?
– КОГДА ЭТО БЫВАЕТ, МЫ ВСЕГДА РЯДОМ. МЫ ПРИХОДИМ ПОТОМ.
– Что ты болтаешь? – Москалев резко встал.
Голос сына, эта его странная фраза… этот блеск в его глазах…
– Когда нет войны, все по-другому.
– Что ты болтаешь?!
– Хочешь узнать, как было с той, что убирала тут за нами?
Регина с порога кухни наблюдала, как муж ее спускается по лестнице. Вот споткнулся… выпрямился…
– Что с тобой?
– Ничего. – Он ушел в гостиную.
Когда она вошла туда спустя пять минут, увидела его у бара с бутылкой коньяка.
– Надо показать его врачу, – хрипло сказал он.
– Витя, но я не…
– Психиатру. Я проконсультируюсь, найду дельного, понимающего. Но сначала я… я сам проверю.
Регина смотрела на мужа. Таким она, генеральская жена, не видела его никогда, ни во время штурма Грозного, ни во время боев в Дагестане.
Глава 28
Когда обычные дела…
Когда обычные повседневные дела валятся из рук… Полина Кускова, КАК ОБЫЧНО, в будний день была на работе и одновременно отсутствовала напрочь.
– Нужно эти полисы проверить. И вот тут надо исправить, шеф просил срочно.
Это к ней обращаются? А к кому же еще? Монитор светится, чай стынет в чашке, эти стильные чашки с логотипом фирмы им подарили тут, в офисе, в прошлом году.
– Сделать нужно до обеденного перерыва.
– Хорошо.
Полина ответила машинально. Она выполнит свою работу, если, конечно, соберется, если сумеет… мысли разбегаются… Раньше все это казалось таким простым, знакомым, ничего сложного – страховые риски, финансовые таблицы, а теперь… она сделает, иначе ее уволят, произойдет то, чего она так прежде боялась. Отчего же сейчас это ее совсем не пугает?
Оттого, что пугает другое.
Лерка, сестра, как она кричала прошлой ночью… Полина проснулась в холодном поту. Этот крик… и ведь это же не взрослый, это ребенок – такая мука…
Она никак не могла разбудить сестру. Той что-то снилось, и этот крик… Он был криком о помощи, но она никак, никак не могла ее разбудить.
Лера, Лерка, Лерка моя!
Сестра открыла глаза. В свете ночника они казались огромными – зрачки расширены. Потом они сузились, а глаза заволокло, взгляд стал мутным и одновременно настороженным.
– Лерка, милая, что с тобой? Болит, да? Где болит? – Полина откинула одеяло. – Я сейчас врача…
Сестра резко, с каким-то остервенением вернула одеяло на место.
– Не трогай меня.
– Но я от ора твоего проснулась, чуть с ума не сошла. Точно ничего не болит? Значит, приснилось что-то?
– Я не помню. – Лера подняла руки и начала ощупывать свое лицо, шею. Медленно, как будто она была слепая, и только пальцы могли подсказать ей: есть что-то на ее коже или нет.
Жест, словно она сняла с себя нечто, оторвала – насекомое или червя. Кто-то ужалил ее во сне, укусил? Полина смотрела на ее руку – ничего, пусто.
– Ну все, все, успокойся, это просто кошмар. – Она села к ней на кровать, преодолевая сопротивление, обняла за плечи.
ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ. ЭТО ПРОСТО КОШМАР…
И мать еще, как назло, уехала, оставила их одних…
Двух сестер…
Как страшно просыпаться ночью от крика. А потом дежурить до трех-четырех утра, греть чайник на плите, глотать валерьянку. А в пять проклятый будильник уже диктует твой дальнейший распорядок дня: автобус, метро, давка, давка, давка, сломя голову вверх по Большой Дмитровке и чтобы не дай бог не опоздать, отметить карточку вовремя, не отметишь – уволят.
А дома сестра. Что она делает в ее отсутствие?
– Лера, ты ведь в школе была? Последний звонок у вас в этом году двадцать третьего, да? Ваш класс ведь участвует, вы там, помнится, готовили торжественное выступление, вечер…
Нет ответа. Надо бы в школу сходить, да некогда, на работе не отпросишься, вот, может, сегодня получится, подошел срок страховые документы везти к юристам, у них в Новинском пассаже офис, и если туда взять такси и обратно тоже взять такси, то можно успеть и…
Но в школе ведь не расскажешь, что твоя младшая сестра вот уже несколько дней подряд по ночам кричит так, будто там, в этих ее детских снах, кого-то убивают, рвут живьем на куски. Чем они могут помочь – там, в школе, все эти училки? Когда пропал тот мальчишка… тот ужасный мальчишка, они ведь не нашли ничего лучшего, как донести милиции, что Лерка и он…
Ничего они не говорили милиции, ничего они не знали. Свидетельницей того, что произошло в ту ночь в ванной, была лишь она, Полина. Та ночь, когда он вдруг явился к ним под дождем…
В Новинский пассаж Полина ехала на такси в обеденный перерыв. Бутики и кафе на первом этаже, лифт. На третьем в лифт вошла высокая женщина – лет под пятьдесят с надменным ухоженным лицом. Крашеные светлые волосы, бежевые туфли на шпильках в тон костюма, часы «Ролекс» – Полина не обратила на все это внимания. Они вышли на одном этаже, где располагались юридические конторы и офисы адвокатов.
Хорошо, что она взяла такси и отправилась по служебным делам в свой обеденный перерыв, остается свободное время, и его можно использовать, не боясь окриков начальства.
Пока юристы просматривали документы, она ждала в приемной. Садовое кольцо, мокрый асфальт. На улице дождь. Как и в ту ночь…
Все началось с той проклятой ночи, когда он…
Его отец-генерал примчался за ним через четверть часа после ее звонка, но и этого времени хватило…
Для чего хватило?
Мысли разбегаются, не собрать…
Лерка…
Когда вот так дождь шумит за окном, сердце стучит, стучит…
Еще несколько дней назад все казалось таким привычным, обыденным, до смерти скучным. Она томилась, как тургеневская барышня, и все мечтала, все думала. А теперь мысли ее… мысли-пиявки сосут ее сердце… О чем, о ком эти мысли?
Пряча подписанные документы в папку, Полина, не глядя под ноги, шагнула из лифта и едва не упала, споткнувшись. Кто-то подхватил ее, поймал.
Угаров… Андрей – это был он. Она ничего не почувствовала. Изумление, радость – это все осталось где-то там, очень далеко, расстояние большое – шесть дней, такого расстояния с такими мыслями, как сейчас, не одолеть.
– Ты?
– Ну я. – Полина смотрела на него.
Та их ночь. Прежде бы она все отдала за такую ночь. Но потом была еще одна ночь – другая, дождливая. И то все стерлось, стало неважным.
– Ты здесь? Зачем?
– Документы возила по работе. А ты тут почему?
– Встретиться должен был с одной… с одним знакомым.
– А, понятно, ну ладно, пока.
– Подожди, Полин, ты что?!
Вокруг было так людно в этом Новинском пассаже. А Угаров выглядел неважно. Он сильно изменился за эти шесть дней.
– Ты сейчас куда? – спросил он.
– Домой.
– Я тебя довезу.
– А как же твоя встреча?
– Подождут. Я тебе не звонил… я был очень занят, Полин, неприятности и вообще… Слушай, я тебя хотел спросить… твоя сестра… она сейчас где?
– Со мной, мать уехала к родственникам, – Полина заглянула в лицо Угарова, – а что? Почему ты спрашиваешь?
– Так… просто… вспомнил.
– Лерку?
– Тебя.
Полина лишь пожала плечами. Он вспомнил…
– Да куда ты опять от меня?
– Мне надо спешить, я еще в школу хотела заехать.
– Я же сказал, что отвезу.
Он усадил ее в свой «БМВ», включил зажигание.
– Значит, сестра у тебя сейчас живет? – спросил он.
Полина смотрела на него – вот человек, за которого она еще шесть дней тому назад, нет, еще три дня тому назад, еще позавчера мечтала выйти замуж. Самая большая награда в жизни, даже пусть без этой самой «великой и бескорыстной, большой и светлой» любви. Быть его женой, спать с ним, готовить ему борщи, носить его фамилию, иметь от него ребенка. А теперь она не может и слова из себя выдавить, чтобы рассказать, поделиться с ним… То, что ее до смерти пугает, лишает сил, путает мысли… Как такое объяснишь? Как такое расскажешь – ему? Где найдешь подходящие слова, чтобы описать свой страх – совершенно необъяснимый, аморфный, не имеющий вроде бы ясных четких причин…
Ночь. Дождь.
«ТЫ ТОЖЕ ПРОСНУЛАСЬ? СМОТРИ, ОН ТАМ…»
«Вот сейчас начну ему говорить, а он улыбнется, крутанет пальцем у виска: ты что, старуха, совсем ку-ку?»
– В Красногорске налево свернешь в шестой микрорайон, там Леркина гимназия. Ты можешь ехать, я не знаю, сколько это у меня времени займет.
– Я подожду.
Школьная атмосфера подействовала на Полину успокаивающе. Большие окна, много света, и тут совсем не было дождя. Дождь отрезало где-то у МКАД. Уроки давно закончились, гулко отдавались шаги в пустом школьном коридоре. К классной руководительнице Полина не пошла, решила заглянуть к математичке. Та, помнится, была молодая, и по ее предмету Лера особенно успевала – щелкала задачки по алгебре как орехи.
Математичка уже собиралась уходить, разговаривала она вроде любезно, но по глазам ее было видно: ну чего вы пришли, не видите, я спешу, давайте скорее, что там у вас?
Скорее у Полины никак не получалось. Один вопрос: как у моей сестры дела?
– Что ж, год она закончила неплохо, занималась ровно, готовилась к занятиям. В последнее время я вот только замечаю – Лера стала какая-то рассеянная, в ней чувствуется эмоциональная напряженность, а иногда проскальзывает даже злость, раздражение. У вас дома все в порядке?
– Мама уехала к родственникам, Лера очень скучает без нее.
– Возможно. Что ж, пожелаю вашей сестре веселых каникул, надеюсь, что и в следующем году она порадует нас успехами и хорошими знаниями.
«Можно было и не приходить в эту вашу школу», – подумала Полина. Оглянулась на здание гимназии. Такое ощущение, словно видела она его впервые и – в последний раз. В следующем году… Когда он наступит, этот следующий год?
Когда подъехали к дому в Воронках, накатила с востока туча. Наверное, та, что пролилась дождем там, в центре Москвы, а может, другая – гуще, темнее.
Силуэт в окне – сестра, смотрит, как они выходят из машины.
– Лерка, привет, ты давно дома? А я не одна, с Андреем, помнишь его?
Полина решила вести себя как ни в чем не бывало. Ночь – это одно, день – это другое, тем более сестра говорит, что не помнит, что ей такое снится по ночам. Угарова Лерка, конечно же, знает, столько раз видела, думает, наверное, вот какой бойфренд у моей сеструхи, а впрочем, что они там соображают в свои двенадцать? Все, все соображают и видят все, замечают. Стерегут.
Почему она так смотрит на Угарова?
И он тоже… какой-то он странный, чудной…
– Лер, ты что? Ела что-нибудь, питалась? Сейчас чай будем пить. Видишь, я сегодня пораньше, Андрей меня подвез. Слушай, я в школу заезжала, вообще-то ты молодец, математичка хвалит тебя… А ты… там по телику «Ранетки» начинаются, ты не забыла? А то потом будешь ныть, что самое интересное пропустила.
Как и все девчонки ее возраста, Лера обожала «подростковые» сериалы. Она пошла в комнату и включила телевизор. Громкость большая, точно нарочно… Угаров был в передней, Полина ждала, что он пройдет следом за ней на кухню, в этой тесной съемной квартирке в Воронках и повернуться-то втроем было негде.
Он приехал, чтобы переспать, он всегда только за этим являлся, когда приспичит, припрет. Но тут ведь Лерка сейчас… Не запираться же в ванной – трахаться втихаря, там в ванной что-то такое уже намечалось однажды, готовилось, только вот она, Полина, помешала… Не дала случиться… этот малолетний разврат… чертов пацан… И чему его учит генеральская семейка? Или им все позволено?
Полина прислушалась – телевизор орет. Они там вдвоем. Почему он спросил про сестру? Что ему до нее? Она по возрасту ему в дочки годится.
Она вышла из кухни. Ванная – тогда она тоже вот так слышала только тишину, могильную тишину, хотя там шумела вода, а теперь гремит телевизор – «Ранетки», наверное, или «Моя прекрасная няня».
МОЯ ПРЕКРАСНАЯ…
Она увидела их – они стояли посредине комнаты: Угаров и девочка. Его она видела со спины – он как-то весь сгорбился, стал ниже ростом, будто его гнула к земле и одновременно притягивала какая-то сила. Руки сестры взметнулись вверх – к шее, точно она примеряла на себя невидимое ожерелье.
ОЖЕРЕЛЬЕ…
И в этот момент он схватил ее – потрясенной Полине показалось – грубо, неистово обнял и одновременно рванул спереди ее футболку за ворот.
– НЕТ! ПРОЧЬ ЭТИХ ТВАРЕЙ!
– Не смей ее трогать! – крикнула Полина.
Это его отчаянное «нет», эта странная непонятная фраза «прочь этих тварей!» – она не обратила на это никакого внимания.
Наотмашь ударила Угарова по лицу.
– Мерзавец!
И все смешалось – потемнело, то ли в глазах, то ли там, за окном, где уже гнулись деревья под налетевшим грозовым шквалом. Окно распахнулось от ветра, со звоном вылетели стекла. Лера, оттолкнув Угарова, прыгнула на подоконник.
Ее волосы развевались, дождь окутал ее струями – секунда, и она ринулась вниз.
– Лерка, куда ты?!
Маленькая фигурка, потоки воды, ветки кустов, как мокрые тряпки. Полина вскарабкалась на подоконник – сестра, ее Лерка… что она скажет матери, когда та вернется, а этот подонок… педофил… обаятельная гадина…
– Ты не понимаешь! Я объясню! Я хотел ей помочь, спасти ее! – Угаров сзади схватил ее за кофту. – Твоя сестра… она в опасности…
Полина снова ударила его, не слушая, ненавидя, рванулась и выскочила в окно – слава богу, невысоко, первый этаж.
А потом – дождь, дождь, ветер в лицо. Вихрь взметнувшийся – сломанные ветки, сорванные листья, пакеты, мусор, маленькая бегущая фигурка – там, вдалеке…
– Лерка, подожди!
Полина не замечала ничего – хлещущего дождя, пустых улиц (все прохожие попрятались), потока машин на шоссе (как только ее не сбило на этой дороге). Она не замечала времени, холода, усталости. Нет, она уже просто выбивалась из сил… Сестра, подожди, куда же ты, это все он, он один – взрослый развратный подонок, и тот – другой, испорченный мальчишка, а ты ни при чем, ты не виновата, ты моя девочка, мое сокровище, ради которой я встаю в пять утра и работаю, как лошадь, и готова работать в десять раз больше, чтобы ты росла счастливой… Куда же ты бежишь, куда манишь меня?!
Читать бесплатно другие книги:
