Пир на закате солнца Степанова Татьяна
– Проблемы… да, можно и так назвать. – Угаров одним махом осушил стакан. – Налей еще.
– Слушай, подожди…
– Дай еще! Я без этого говорить не могу. Я пришел поговорить с тобой, больше мне не с кем, никто не поверит. А ты… ты и так наполовину в курсе.
– В курсе чего я… а, ты насчет ареста…
Мещерский чувствовал: что-то не так. Этот неожиданный приход Угарова, его вид, его голос. Что Катя вчера говорила о новом убийстве?..
Угаров хлопнул второй стакан. Но алкоголь подействовал мало.
– Сними хотя бы куртку, мокрая вся, тебя вон озноб бьет.
– Это не от холода. Ты точно тут один?
В его настойчивости было что-то маниакальное. Мещерский не узнавал друга, того, чью невиновность он так отстаивал. Но, кроме маниакальности, в вопросе сквозила и скрытая мольба, просьба о помощи. И Мещерский ее услышал.
– Здесь ты в полной безопасности. – Ему показалось, что он нашел для товарища нужные слова. – Дай я гляну, что у тебя с рукой, йодом обработаю. Где ты так порезался-то?
– Стекло там было.
– Где там?
– В подъезде у Аньки. Я от ментов сбежал.
– Сбежал? Слушай, но тебя же отпустили… твой адвокат, я слышал… Я же тогда позвонил этой твоей Анне, все рассказал.
– Как кореш себя повел, не как сука. – Угаров усмехнулся, и что-то прежнее мелькнуло в его лице, что-то прежнее – бесшабашное, светлое, на один краткий миг.
Сердце Мещерского сжалось, он вдруг понял: прежнего уже не будет никогда…
– Андрей, ты успокойся. Тебя тут никто не найдет, я с тобой.
– Надолго ли тебя хватит, когда все узнаешь. – Угаров глотнул прямо из бутылки. – Ты мне не поверишь, скажешь – спятил.
– А ты спятил? – Мещерский смотрел на его дергающееся лицо.
– Не знаю, реши сам. За меня. Ладно, хватит, это все равно теперь ни к чему. – Угаров отпихнул от себя руку Мещерского с пузырьком йода. – Помнишь, когда менты меня привезли… туда, в Архангельское… Там в камере я тебе…
– Но это же была ошибка! Убийство той женщины… домработницы генерала… Это ошибка, я им не поверил, я Кате не поверил, да она и сама сомневается. Ты мне сказал, что ни в чем не виноват, что это просто…
– Я ее убил.
Мещерский попятился. Лучи солнца падали из окна на паркет – оранжевые квадратики света.
– Я ее убил… ту бабу из парка. – Угаров повторил это очень медленно, отчетливо, чуть ли не по слогам. – Как они вычислили, взяли меня так быстро… вот умора…
Он начал смеяться. И смеялся все громче, громче, раскачиваясь.
– Прекрати!
Смех оборвался так же внезапно, как и возник.
– Чего ж не спрашиваешь – как, за что? – спросил Угаров после долгой паузы.
– Я не верю, ты… я ж тебя знаю сто лет, ты на такое не способен.
– Я ее шарахнул по голове – там, у ее дома, ночью.
– Но она же… она же совершенно посторонний человек, ты ее даже не знал прежде, совершенно чужой, просто случайно встреченная прохожая. – Мещерский чувствовал, что плетет что-то дикое, несуразное. – Как же ты мог?! Почему? Что она тебе сделала?
– Ничего.
И от этого коротенького «ничего» сердце Мещерского упало.
– Я туда в парк зашел случайно, это я тебе, пожалуй, правду тогда сказал… Стоял, смотрел на деревья… Там такая аллея тенистая, она все та же, прежняя, неизменная, как и эти твои обои… Мать по ней тогда ушла, даже не оглянулась на меня…
– Что?!
– Помнишь, как меня во дворе нашем пацаны долбали: «Где твоя мать-б…?» Дрался без пощады, а впору самому бы спросить. Она там, в аллее, когда уходила от нас с отцом, даже не оглянулась… жила себе, и я жил… Но мне всегда хотелось ей доказать… нет, отомстить, чтобы она знала, что я… Я ее люблю до сих пор и… ненавижу. И не хочу, не могу допустить, чтобы она уходила по той аллее…
Мещерский смотрел на него и видел перед собой безумие.
– Та баба в парке не особо даже была на нее похожа, ну, может, возрастом, фигурой. Я пошел за ней следом. Знаешь, как будто волна накатила и несет… Идешь, ощущение странное, словно ты на охоте… Эта в отличие от матери моей оглянулась, я остановился – там такие стенки плетеные для шиповника, шпалеры, а дальше грот…
Мещерский вспомнил, как Катя говорила, что вторую жертву – Полину Кускову, по-видимому, убили именно в гроте.
– Потом она свернула к главному входу, вышла из парка, поплелась. А я поехал за ней. До самого ее дома. Не знаю, что было бы, случись у нее там семейка… Я на все был готов. Но она одна была, совсем одна. Я ждал, пока стемнеет. А потом она вышла – не знаю почему, что-то ее то ли встревожило, то ли напугало… Но это был не я. Нет, я тихо ждал, прикидывал, как лучше в дом к ней забраться. Но она вышла с фонариком, и я ее ударил… По голове разводным ключом, она упала.
– Но труп нашли на дороге у карьера страшно изуродованный, машинами раздавленный.
– У тебя сейчас такое лицо… Боишься меня? Боишься ведь… Я маньяк, по-твоему? Я начал, как маньяк… Что-то уже было вот тут, зрело, срок пришел, и вышло, вырвалось, – голос Угарова снизился до шепота. – Но самое интересное произошло потом. Знаешь, я бы никогда не признался в том, что это я. У меня и мыслей таких не возникало… Такие, как я, не признаются – даже старым корешам, не говоря уж о ментах… Там, в изоляторе, когда ты пришел – такой наивный, у меня и мыслей таких не возникало. ПОТОМУ ЧТО ЭТО ЕЩЕ НЕ НАЧАЛОСЬ. ЭТО НАЧАЛОСЬ ПОЗЖЕ.
Мещерский глянул на входную дверь. В руках Угарова не было никакого оружия. Но находиться с ним в одной комнате, вот так близко, было уже нестерпимо. Хотелось сигануть в окно, только бы не слышать таких признаний от того, кого помнил так же хорошо, как свое счастливое, безоблачное, непорочное детство.
– Что началось?
– ЭТО. – Угаров поднялся с дивана. – Сказано: кто хоть раз прольет кровь – будет в аду. Кто убьет – будет в аду. Я туда и попал. ОНИ пришли за мной и забрали меня туда.
– Я прошу дать мне… нам… на размышление время. Сутки.
Дверь кабинета Гущина открылась, и Катя, дежурившая на своем посту в приемной, услышала голос Москалева. Отрывистая фраза, почти приказной тон, а под всей этой командирской чепухой…
– Хорошо, Виктор Петрович, но потом я буду вынужден…
– Я понял. Но мне нужны всего одни сутки.
Генерал Москалев вышел первым, Гущин за ним. Вид генерала, как и его голос, поразил Катю. Оба ее словно и не заметили. Москалев повернулся и пошел по коридору, Гущин смотрел ему вслед.
– Федор Матвеевич…
– Екатерина, ступай к себе.
– Но я хотела с вами…
– Пожалуйста, иди. Потом. Не сейчас.
Настаивать было бесполезно, и Катя подчинилась. Можно было попытаться представить себе, О ЧЕМ ШЕЛ РАЗГОВОР ТАМ, В КАБИНЕТЕ, ПРИ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЯХ. Но Катя боялась строить догадки.
Глава 37
Безумие
– ОНИ всегда там, где кровь – убийство, война. Они всегда рядом. Я их видел. Думал, что сплю, что это просто ночной кошмар. Но это не сон. Кошмар, что угодно, только не сон.
Мещерский смотрел на Андрея Угарова: на фоне ярко освещенного солнцем окна в оранжевой дымке – темный силуэт. Лица сейчас не видно, только слышно голос – спотыкающийся на каждой фразе, тщетно подбирающий слова, как кирпичи. Слово «ад» в основании, а над всем этим возводится замок: стены, башни, перекидные мосты, арки, купола, склепы – безумие, талантливый зодчий. Слово «ад» – в основании, чувство вины – в осадке, убийство – скрепляющий раствор, кровь – яркая краска. БЕЗУМИЕ – страстный строитель. Не хочешь, не можешь, боишься, сопротивляешься, призывая на выручку все, чем владеешь, чем прежде так гордился, – логику, прагматизм, здравый смысл, разум, не желаешь слушать этот чудовищный бред. Даже мысли не допускаешь, что это правда. И невольно подчиняешься, околдованный, одурманенный безумием, пропитавшим оранжевый воздух, как отрава.
НЕ ВЕРИШЬ, НО ВСЕ РАВНО СЛУШАЕШЬ.
– Я их видел. Они всегда там, где кровь. А сейчас они здесь. Почти рядом со мной, стоит мне только закрыть глаза, и я… Я убил и не собирался признаваться в этом, не знаю, что стало бы со мной дальше: как я жил, я даже не успел об этом подумать. Сначала меня арестовали, надо было что-то врать там, у ментов, спасать свою шкуру, выкручиваться. А потом за мной явились ОНИ, нет, это произошло раньше – возможно даже, в том дворе, где я оставил ее с проломленной головой… ОНИ… ОН – один из них был там, рядом со мной, у меня за спиной… Знаешь, ИХ логово не здесь – я видел это во сне: там, в горах, но это ничего не значит. ОНИ и там, и здесь, кто-то впустил их в наш мир. Как это вышло – не знаю, но кто-то послужил мостом, переносчиком этой заразы, этой чумы.
НЕ ВЕРИШЬ, НО ВСЕ РАВНО СЛУШАЕШЬ, СЛОВНО ЗАЧАРОВАННЫЙ, КАК ТВОЙ ПРИЯТЕЛЬ-МАНЬЯК ОТКРОВЕННИЧАЕТ С ТОБОЙ.
Мещерскому хотелось заткнуть уши. Как только врачи-психиатры в клиниках выдерживают ЭТО? Такие вот пространные монологи «про голоса», «про НИХ»…
– Одного я видел особенно отчетливо. Жуткая тварь, она маскируется, принимает образ ребенка. Там, в горах…
ПАУЗА.
– Что же ты, Андрей, продолжай.
Мещерский не узнал и своего голоса. ВЕДЬ Я ЖЕ В ЭТО НЕ ВЕРЮ!!!
– Там, в горах, в него стрелял полицейский. Я видел, знаешь – как в кино: один кадр, другой, погоня, машина горит, пыль… Я думал – это был сон такой яркий. Полицейскому, еще живому, он вырвал сердце, когда тот промахнулся, у него патроны кончились… Там, в горах, хотя бы знают о них, пытаются… пытались дать отпор… А здесь у нас никто ни о чем не догадывается. И я бы не догадался, если бы ОНИ сами не… Я им зачем-то нужен, и я это знаю. Они хотят меня заполучить, думают, что почти уже завладели мной. Я никогда бы не сознался в убийстве. Там, в ментовке, все равно ничего не сумели бы доказать, я позаботился обезопасить себя – выбросил куртку, тот чертов ключ разводной, сейчас даже сам не найду, куда я все это дел… СЛЫШИШЬ ТЫ, Я НЕ СОБИРАЛСЯ СОЗНАВАТЬСЯ, Я ХОТЕЛ С ЭТИМ ЖИТЬ. И Я МОГ БЫ С ЭТИМ ЖИТЬ, ЕСЛИ БЫ ОНИ НЕ ПРИШЛИ ЗА МНОЙ! Попасть к ним, стать одним из них – это хуже смерти. Я это знаю, никакой надежды… И это уже навсегда. Это хуже смерти, я боюсь, я смертельно боюсь, и я… Если такова расплата за убийство, таково наказание, то… Нет, я им не дамся, я буду бороться. До конца, пока хватит сил!
Там, в горах, ОН забрал с собой ребенка, девочку… Я ее тоже видел, она руки ко мне тянула, умоляла спасти ее. ОНИ сосали из нее кровь, как пиявки. Здесь, здесь и здесь – на шее, на щеках, было полно пиявок, они жрали ее живьем! Я видел ее лицо, долго бы она такой муки не выдержала. Я узнал ее. Она… Ей всего двенадцать лет, она такая же красивая, как и ее старшая сестра, с которой я спал.
– Полина Кускова найдена убитой. Ее труп, как и труп твоей жертвы, выложили на дорогу под колеса, чтобы скрыть следы.
– Там, во сне, ОН забрал ее. Она сама стала одной из них. – Угаров словно и не слышал. – Она… эта девочка умоляла меня помочь, руки тянула, но это был обман, ИХ уловка, чтобы завлечь, запутать, и я на нее купился. Пиявки вокруг ее шеи, это как отличительный знак, как ожерелье…
– Сестру Кусковой Леру везде ищут, тебе известно, где она?!
Темный силуэт на фоне окна резко дернулся, оранжевое свечение погасло. Мещерский увидел перед собой лицо Угарова.
– Ты что, так ничего и не понял?! Девчонка теперь одна из НИХ, ОН забрал ее себе – свою добычу. Там, в квартире, я пытался ее спасти, я… У нее на шее было то страшное ожерелье, я его видел там, на ней, оно шевелилось… Я пытался сорвать пиявок. Полина мне помешала, она подумала, что я… что я причиню Лере вред, но я матерью клянусь тебе, я хотел ее спасти. Она ни в чем не была виновата передо мной, я не желал ее смерти. Я не мог допустить, чтобы ОНИ забрали ее, мучили у меня на глазах в моих чертовых снах… Господи, она ведь еще ребенок! Она вскочила на подоконник, решила воспользоваться ситуацией – я это понял тогда по ее лицу, по вспыхнувшим хищно глазам. Она решила снова сыграть роль приманки – на этот раз уже для сестры, для Полины. Им ведь нужна новая добыча, им нужно охотиться, чтобы выжить. Она прыгнула с подоконника и побежала, а Полина… она бросилась за ней. Я кричал ей, просил выслушать меня, но она ничего не хотела слушать. Я решил, что на машине будет быстрее, что я догоню их обеих… Там был такой ливень… Я потерял их из виду. Доехал до парка, до ворот, и у меня внезапно заглох мотор, как будто нарочно.
ПАУЗА.
– Ты мне не веришь?
Мещерский вздрогнул. Безумие требовало ответа.
– Андрей, я…
– Ты не веришь. Но ты теперь хотя бы знаешь о НИХ.
– Ты куда? Погоди, постой, давай поговорим, подумаем, что-то решим…
– Если столкнешься с кем-то из НИХ – с мальчишкой или с ней… То, что пишут о них или рассказывают, – все неправда, они не боятся дневного света и на охоту выходят во всякое время, а не спят до заката в гробах. Когда война, когда убивают, они всегда тут как тут. Они всегда рядом. Но они не хотят, чтобы про них знали, поэтому прячут останки своей добычи, маскируют их… Если столкнешься с НИМИ, будь осторожен. – Угаров был уже на пороге квартиры. И не было сил у Мещерского, чтобы его задержать. – Можешь не верить. Можешь считать меня сумасшедшим. Но помни, что я тебе говорил.
Глава 38
Выстрелы в ночи
Кажется, небесные запасы воды неистощимы. Черные тучи снова закрыли все небо до горизонта, и опять начался дождь. Теплый и обильный, почти тропический ливень.
Город разбух от влаги, которую уже не принимала земля. Мутные потоки текли по улицам, в вечерний час пик образовались пробки. Москва стояла, мокла, сияла огнями. Море огней – с высоты птичьего полета, сквозь дождь.
Темное пятно на сияющей карте с высоты птичьего полета – Архангельское. Парк. Залитые дождем аллеи, запертые ворота. Грот, розарий, площадка у театра Гонзаго, стены – все, что недавно вошло в понятие «место происшествия», было осмотрено, сфотографировано, изучено. Парк видел многое на своем веку, у него была длинная память, и это событие тоже отложилось в первичную матрицу истории.
Дождь шумел в листве, тушил редкие фонари, вызывая замыкание мокрой электропроводки, и они вспыхивали синим светом и гасли, потом снова вспыхивали. В неверном свете под сводами большой колоннады кружились тени, а может, это лишь чудилось. Зыбкие тени – в такт зыбкой, как свет, неслышимой уху музыке.
Вальс, вальс…
Рокот далеких барабанов – в нарушение чинного бального ритма, как призыв, как дробь перед выступлением в поход.
На войну?
С кем воевать?
Нестройный хор голосов – мужские, женские, охрипшие от команд, от криков боли, детские – в унисон. Чужая песня, слов не разобрать, да они, слова, не так и важны. Старая песня… Волынка-гайда, флейта-зурна – там, в горах, их мелодия сливалась с фоном, а здесь, на аллеях парка, на темном шоссе, – диссонировала, вспарывая пространство и время, ночь, электрические сполохи, тягучую влагу, как острый коготь вспарывает кожу.
Зыбкие тени пятнали собой мраморные статуи, застывшие на постаментах, и на долю секунды казалось, что и статуи кружатся в нелепом диком танце, где ритм вальса заглушен древним каноном, погребальной песней, исполнявшейся прежде только на похоронах, но потом превратившейся в гимн.
Мраморные лица, мраморные рты сплошь были затканы паутиной, и она, как албанская паранджа, скрывала светлые античные лики. В липких тенетах на влажном ветру качались дохлые пауки, встретившиеся на своей паучьей охоте с еще более грозным хищником, чем они сами. У подножия статуй в раскисшей земле копошились пиявки, но всех их стараний, их голода, древнего инстинкта не хватало на то, чтобы выжать из мертвого камня хоть каплю живой крови.
Голоса, певшие погребальный гимн, становились громче, яростнее, превращаясь в ветер, – мужские, охрипшие от военных команд и проклятий, женские – сорванные от боли. Детский, мальчишеский – чистый и звонкий, выделялся на общем фоне, как главное соло в этой адской какофонии.
Бал вампиров, хор упырей – нет, нет, ничего ТАКОГО старый парк, конечно же, не слышал этой ненастной ночью.
Кругом было до странности тихо – только шум дождя, только ветер. В воздухе чувствовалась какая-то тяжесть, гнетущая душу тревога, разлитая по окрестностям. И это ощущали все, кто проезжал мимо.
Например, депутат-академик Коврагоев, сосед семьи Москалевых по коттеджному поселку «Старица», возвращавшийся с чествования в банкетном зале РАН по случаю награждения его орденом за полярные исследования в Антарктиде. Счастливый, растроганный поздравлениями и тостами, сильно под градусом, он благодушно шутил с шофером, раскинувшись на заднем сиденье служебного депутатского «Мерседеса», как вдруг…
Сердце сдавило. Мимо проплыла стена парка у театра Гонзаго, старая кривая липа, нависшая кроной. Коврагоев сунул руку в карман пиджака за белой трубочкой нитроглицерина, заботливо положенной туда накануне, и краем глаза успел заметить на обочине какое-то странное существо.
Ребенка… Нет, пожалуй, это не было похоже на…
Девочку лет двенадцати… Нет, нет, ОНО НЕ БЫЛО ПОХОЖЕ…
Сверкнули оранжевые огоньки…
Налитые кровью белки глаз, звериный зрачок…
Ярость и предвкушение удачной охоты…
«Мерседес» рванулся вперед, шофер, только что болтавший непринужденно, вцепился в руль, вжимая педаль газа.
Все пропало, растворилось в дожде. И лишь тревога…
– Ты что так погнал-то? – спросил чуть погодя академик-депутат у своего шофера.
– Да что… так, дорога-то свободная, вот уж и приехали. – Ответ вышколенного депутатского водилы был какой-то неровный, фальшивый.
МАЛО ЛИ ЧТО ПРИВИДИТСЯ НОЧЬЮ НА ТЕМНОЙ ДОРОГЕ.
Особенно после банкета с шампанским и водкой – так и подумал сосед Москалевых, въезжая в ворота своего служебного жилья.
Поселок «Старица», как и вся округа, тонул в ливне, был темен, дома пустовали. И только во-о-он в том коттедже, где жила генеральская семья, на первом этаже горел, несмотря на поздний час, свет.
Депутат вылез из «Мерседеса», заковылял на нетвердых ногах к родной двери, думая лишь о том, что во дворе как-то уж слишком, как-то чересчур уж темно, до того, что аж неприятно… прямо даже…
Он не успел взойти на крыльцо – за его спиной в ночи со стороны дома Москалевых прогремел выстрел.
Глава 39
«Призовем на помощь здравый смысл…»
– Знаешь, можно, конечно, обсуждать это до бесконечности, но все-таки призовем на помощь здравый смысл.
Катя произнесла эту фразу излишне резко и тут же сама пожалела. После событий в приемной у кабинета Гущина ничего ТАКОГО больше не случилось. Рабочий день тек как обычно, и она изо всех сил старалась, чтобы этой обычности ничто не нарушало, даже в мелочах. Так было спокойнее, комфортнее. О Гущине и генерале Москалеве, об их разговоре за закрытыми дверями она не думала, нет… нет, конечно же, думала, или нет… старалась гнать от себя ВСЕ ЭТО. Гнать подальше – не сейчас, после: Я разберусь с этим после, может быть, завтра, когда все фантазии, все эмоции улягутся и…
Удавалось с трудом, но она очень старалась, крепилась изо всех сил, как скульптор лепила этот самый обычный свой рабочий день, чтобы он ничем не выделялся из череды таких же точно рабочих будней.
Статья о проверочном рейде сотрудников УБЭП на складские терминалы в Домодедово в целях выявления контрафактных товаров… Скука смертная, но это как раз и хорошо, это подойдет. Задержание преступной группы похитителей мобильных телефонов – это тоже сойдет, получится серенький такой репортажик, но это то, что сейчас нужно, – криминальная посредственность, без всяких там сенсационных догадок и тайн.
Она с головой ушла в работу, подыскивала фотографии, связывалась с сотрудниками Управления по борьбе с экономическими преступлениями, уточняла подробности, звонила в «Вестник Подмосковья». Время до семи пролетело незаметно. Катя собралась было уже домой, как вдруг позвонил Мещерский.
– Я внизу у проходной, закажи мне, пожалуйста, пропуск.
– Сереженька, я сейчас спущусь, я закончила. Слушай, а чего это у тебя такой голос?
– Пожалуйста, закажи мне пропуск. Тебе придется задержаться на работе, не торопись уходить.
Деликатный Мещерский проявлял небывалую настойчивость. И теперь, сидя в кабинете пресс-центра, который ей так и не удалось в этот вечер покинуть, слушая рассказ Мещерского, она понимала: ВСЕ ОБЫЧНОЕ, все привычное снова полетело ко всем чертям. Как она ни старалась, как ни отгораживалась пустыми статейками о контрафакте – не помогло.
Рассказывая об Угарове, о его признании в убийстве, Мещерский аж заикался от волнения.
Заикался он и потом, когда рассказ его об Угарове начал приобретать совсем уж странные, причудливые формы.
И тогда Катя не выдержала. За окном было уже темно, голова ее раскалывалась, а по спине… по спине полз противный холодок…
– ВСЕ-ТАКИ ПРИЗОВЕМ НА ПОМОЩЬ ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ!
Да, она произнесла это излишне резко и моментально пожалела об этом. Мещерский осекся.
– Катя, я пробовал. У меня что-то не получается.
– Угаров признался, и это самое главное.
– Это не самое главное, – голос Мещерского звучал тихо. – В том-то все и дело.
– Чушь… Он признался в первом убийстве. А убийство Полины Кусковой на себя не взял. И не ответил на вопрос, где ее сестра Лера.
– Он сказал, где она, у кого.
– Сережа, он сумасшедший.
– Конечно, он сумасшедший, но… А мальчик, Катя? Угаров же мне говорил о нем, и ты мне рассказывала…
– О Даниле Москалеве он мог узнать от своей первой жертвы Надежды Тумайкиной. Она могла ему сказать там, во дворе.
– Он ее ударил по голове, что она могла успеть сказать?
– Это он так тебе говорит. О том, что там было, ты знаешь только с его слов. А он сумасшедший, маньяк.
– Но он почти слово в слово повторил выводы твоего Гущина там, на месте… Я же был с вами, я слышал. Нет, Катя, он мне не врал. И ты же сама мне говорила, что этот мальчишка… что его родной отец подозревает…
Катя стукнула по столу.
– Являться с повинной твой друг к нам, значит, не собирается, – сказала она после паузы.
– Нет.
– Он убийство совершил. Из-за него женщина погибла. Он толком даже объяснить не может, за что он ее.
– Он пытался объяснить. Он в детстве… я же помню, как он пацаном из-за своей матери переживал… с ума сходил…
– Да брось, классическая туфта. Тяжелое детство маньяка, ненависть, внешний импульсивный толчок, совпадение случайностей – и начало кровавому пути положено. – Катя отвернулась. Она помнила Угарова – как будто все было только сейчас: сумрачный тайский ресторанчик на Чистых Прудах, барная стойка, парень в джинсах и белой рубашке, похожий на иностранца. Ничего отталкивающего, ничего ущербного, злобного, никакой особой Каиновой печати. – В том, что он тогда из-под стражи был отпущен, ты виноват! Ты позвонил этой его сожительнице тайком от нас!
Мещерский молчал.
– Все гораздо серьезнее, Катя, – произнес он наконец. – Он, конечно, спятил, но…
– Мы три часа с тобой обсуждаем этот его бред про… черт, я даже не знаю про кого – упырей, кровососов, каннибалов… Сережа, это дурдом. Это паранойя, шизофрения. Там, где он сейчас своими мыслями, – может быть, это и реальность, но это шизофрения, понимаешь?
– Паранойя… я так и подумал, но…
– Что?
– Он говорил о мальчишке…
Катя встала и прошлась по кабинету.
– Он и горы упоминал? – спросила она.
– Да.
– Про это домработница Москалевых ничего не знала. Командир нашего СОБРа, который в эти албанские горы летал, сказал мне…
– Что? – на этот раз вопрос задал Мещерский.
– Это не важно. Мало ли что кто говорит, мало ли что кому мерещится или снится. Сейчас важно только одно: Угаров должен быть задержан как можно скорее.
– Да, конечно.
– И ты нам в этом поможешь. Если он снова пойдет с тобой на контакт, ты обязан… Слушай, ну что ты опять на меня уставился?!
– Там, в горах… я сейчас подумал… там, в горах, возможно, есть что-то вроде запретной территории, мертвой зоны. Помнишь, я тебе рассказывал про такие места? Я тут вспомнил и кое-что еще. Знаешь, на Ближнем Востоке, в Турции, есть и другие легенды… Рассказывают о неких созданиях, называют их везде по-разному, но суть одна. Это что-то вроде духов мертвых, упырей в виде гигантских пиявок. Их отличительная особенность в том, что они завладевают телами живых и охотятся за кровью и мясом, но стараются не привлекать к себе внимания, поэтому все свои убийства, все свои жертвы, где остались следы их укусов, прячут – топят в воде, сбрасывают в ямы. Выкладывают на дорогу под колеса… И они действительно всегда там, где война, где много для них поживы, а когда войны нет… Есть другое – например, дорожная автокатастрофа или убийство…
– Идем в дежурную часть, – сказала Катя.
– Зачем?
– Дежурный свяжется с Гущиным, ему надо сообщить, что Угаров сознался в убийстве Надежды Тумайкиной.
Катя была готова сражаться с ЭТОЙ ПАРАНОЙЕЙ, с этим мороком, с этим наваждением, вооружившись здравым смыслом или чем угодно. Но здравый смысл на этот раз, что называется, сильно подкузьмил…
– Федор Матвеевич выехал в Красногорск, в поселок «Старица», – сообщил ей дежурный по главку. – Вы ведь там тоже всю эту неделю работали. У нас машина идет туда, так что, если хотите…
– Да что там еще, в этой «Старице»?
– В доме генерала Москалева слышны выстрелы – об этом в милицию только что сообщила охрана поселка.
Глава 40
Ложные показания
В доме Москалевых Катя была лишь однажды, совсем недавно, но как тут все изменилось! За окном была ночь, пропитанная дождем, ворота настежь открыты для милицейских машин, размесивших некогда такой ухоженный газон. Полно людей в форме, людей с портативными ноутбуками, видеокамерами, следственными чемоданами, медиков.
Тело хозяина дома лежало на полу у окна в той самой комнате с казенной «министерской» мебелью.
– Генерал Москалев убит, застрелен. Три выстрела с близкого расстояния, и все попали в цель.
Катя услышала это еще во дворе. И не поверила, потому что была готова верить во что угодно, только не в ЭТО.
– Три выстрела? Убит? Вы уверены? Это точно НЕ САМОУБИЙСТВО?
Это спросил полковник Гущин, приехавший на место нового происшествия, ненамного опередивший Катю, которую вместе с Мещерским и опергруппой главка домчал на скорости «под двести» дежурный джип.
ПОЧЕМУ ОН ГОВОРИТ О САМОУБИЙСТВЕ?
Катя не ждала ответа, она просто наблюдала ситуацию. К счастью, Мещерского вместе с ней пропустили к дому через оцепление без проволочек: красногорские сотрудники помнили «консультанта по работе с детьми».
– Суицид исключен. Сейчас сами поймете почему.
Холл, лестница наверх – та самая: Катя смотрела на ступеньки светлого дерева. Там, наверху, ЕГО комната… детская… Где ОН?
Данилу Москалева она увидела у перил. Он выглядывал из-за дюжей фигуры оперативника, тот, видимо, и увел его на второй этаж. Тщедушная мальчишеская фигурка. ОН показался Кате таким маленьким, таким слабым… Мальчик с черешнями, господи, чего только она не наслышалась про него от разных там свихнувшихся параноиков, маньяков, что только не напридумывала сама…
Мещерский тоже смотрел на мальчика, чуть шею себе не свернул. Его оперативники попросили остаться в холле. В комнату, где лежало тело генерала, Катя вошла с Гущиным.
Пятно крови на ковре – небольшое, до странности аккуратное. Москалев лежал ничком, раскинув ноги, обе руки его были согнуты, точно в последнем усилии он пытался приподняться. Стриженый затылок, старые армейские брюки и камуфляжная футболка.
На диване, забившись в угол, сидела Регина – в шелковом халате, босая. Катя даже сначала ее не узнала, с ней творилось что-то невообразимое – с лицом, с руками, которые тряслись. Пальцы и ладони ее были черны, рядом стоял эксперт-криминалист, ей только что откатали пальцы на дактилоскопию.
Ей? Вдове?
Потом ее повели в другую комнату, подхватив под руки с обеих сторон, так как сама она передвигалась с трудом.
– Три выстрела с близкого расстояния – не больше двух метров: две пули попали в грудь в область сердца, одна в нижнюю челюсть. – Патологоанатом перевернул тело.
Катя смотрела на того, кого еще утром видела живым. Генерал…
– А вот и оружие, из которого стреляли. Это его пистолет.
Гущин взял в руки пистолет, уже запакованный экспертами в прозрачный пластик.
– Где вы его нашли?
– У входной двери, похоже, его туда швырнули после того, как были сделаны выстрелы.
– О стрельбе в доме охрана сообщила?
– Так точно, – местные сотрудники милиции уже успели поработать и докладывали по существу. – Охранники к дому подбежали минут через пять, мы их опросили – они никого не видели. Из соседей выстрелы слышали только на двадцать третьем участке, там хозяин-депутат припозднился, другие дома рядом – все пустуют, хозяев нет или в отъезде.
Гущин прошел в холл, осмотрел дверь, замки, потом очень внимательно дверной косяк.
– Окна в каком состоянии здесь и наверху?
– Ничего не нарушено, признаков взлома и проникновения со стороны – нет. Есть только одна непонятная деталь тут, внизу.
– Какая деталь? – спросил Гущин.
– Там эксперт сейчас работает, не хотите сначала с гражданкой Москалевой переговорить?
– Что с дактилоскопией? – Гущин прищурился. – Пистолет проверили? Чьи пальцы?
Читать бесплатно другие книги:
