Пир на закате солнца Степанова Татьяна

Глава 33

Засада

За Андреем Угаровым оперативники отправились сразу по двум адресам: на Таллинскую улицу, где он проживал, и в Теплый Стан на улицу Академика Виноградова, где в новой высотке жила Анна Гаррис. После проверки оказалось, что обе квартиры – пусты. На Таллинской квартиру просто вскрыли с понятыми, осмотрели и оставили засаду. На улице Академика Виноградова все было сложнее.

– Хозяйка на работе, уехала на своей машине, вон место ее парковочное в подземке пустует, – отвечала консьержка. – У нее двушка на пятом, хорошая, просторная, – для одной в самый раз, только она не одна, дружок у нее молодой завелся. Тут на днях вместе их видела. Сейчас как? Сейчас нет, я ж говорю – сама на работе, приезжает обычно в девять, а то и позже, смотря какие пробки, здесь у нас порой такое светопреставление с этими пробками бывает. Водители из машин выходят, курят – все стоят в оба конца.

С разговорчивой консьержкой внизу оставили сотрудника милиции – под видом электрика. Квартиру вскрывать не стали. Хозяйку и Угарова (если придет) решено было дожидаться на этажах: на третьем и на шестом дежурили оперативники.

Время шло.

Из окон многоэтажки, стоявшей на юру, были, видны только стройки – неподвижные краны, скелеты домов, зеленые щиты, отгораживающие МКАД, и яркий оранжевый закат, съедаемый наползающими со всех сторон тучами.

В девять часов вечера снова начался дождь. Сквозь его пелену было видно, как во двор въехал новенький «Крассовер». Анна Гаррис вернулась с работы одна.

В окнах ее квартиры зажегся свет. Через дверь был слышен телевизор: новости по Первому каналу. Телевизор работал до одиннадцати, потом его выключили. Свет погас на кухне и в одной из комнат: Анна Гаррис переместилась в спальню.

И в этот момент снизу, из «будки» консьержки, дежуривший там оперативник доложил:

– Он возле подъезда. Его машины не видно.

Писк домофона. Анна Гаррис что-то не торопилась открывать – может, была в ванной, а может, в туалете зависла. Снова нетерпеливый сигнал.

– Пусть консьержка открывает, впустите его, а то может уйти, – приказал старший группы захвата. – Пусть поднимается, мы его встретим.

По знаку «электрика» встревоженная не на шутку происходящим консьержка нажала на кнопку домофона и открыла дверь подъезда. Возможно, в этой нелепой поспешности, в желании поскорее заманить ЕГО внутрь и крылась та роковая ошибка, от которой, увы, не застрахованы любые спецоперации.

Угаров вошел в подъезд, поднялся мимо «будки» консьержки к лифту. «Электрик», не получивший приказа на личное задержание, лишь наблюдал за ним через стекло. Вид фигуранта ему чрезвычайно не понравился и одновременно укрепил в мысли, что это ТОТ САМЫЙ, и никто иной.

С Угарова ручьем текла вода. Он вызвал лифт и достал из кармана мобильный, набрал номер в одно касание. В квартире Анны Гаррис наверху заиграл, запел телефон – рок-н-ролл, веселая квартирка!

Лифт поднимался на пятый этаж, оперативники ждали. Остановился, двери открылись.

– Алло, Андрюш, это ты, прости, я в душе была, не слышала звонка.

Женский голос в мобильном телефоне. Угаров позвонил в дверь, не отвечая.

– Алло, ты где? Подожди, кто-то звонит в дверь. Бегу, бегу… Кто там?

– Я, – ответил Угаров в трубку.

Анна распахнула дверь. Она была в махровой простыне, с мокрыми волосами. Увидела его на пороге и…

– Что с тобой? У тебя такой вид… Где ты был, что-то с машиной, да? Ты весь в грязи…

Ее зрачки расширились – удивление, страх, тревога: за спиной Угарова у лифта она увидела троих незнакомцев. Они появились бесшумно – с верхней и с нижней лестниц.

– Что происходит?!

Угаров обернулся и… У него был один путь, как им всем тогда казалось, в ее квартиру – и попытаться захлопнуть за собой дверь, но эту возможность они отлично предусмотрели. Но он не сделал того, чего они ожидали. Они недооценили его.

Удар! В тесном пространстве лестничной клетки его тело развернулось, и старший группы захвата, получив сокрушительный удар ногой в челюсть, повалился на своих коллег. Угаров, не разбирая дороги, прыгнул вперед, наступив на тело упавшего. Крик боли, возня…

И вот он уже на лестнице.

– Стой! Стреляю!

Предупредительный вверх, как и положено по уставу, а драгоценные секунды потеряны…

– Стой!!

Снизу на шум выстрелов уже мчался «электрик», расстегивая на ходу кобуру. Сверху по лестнице бегом спускались оперативники. На площадке третьего этажа Угаров, зажатый в клещи, остановился.

Выстрел!

ГДЕ, КОГДА ЭТО УЖЕ БЫЛО?

НА КОГО ШЛА ОХОТА?

Выстрел! Треск разбитой плитки на полу у самых ног. Его не хотели убивать, его собирались взять живым.

ВЫСТРЕЛ!

КТО-ТО БЕЖИТ ПО ДОРОГЕ – СРЕДИ ПЫЛИ, ГАРИ, СРЕДИ ЭТОГО ОРАНЖЕВОГО ЗНОЯ…

Выбив плечом стекло на площадке третьего этажа, Угаров прыгнул вниз – не глядя, не разбирая, что под ним – кусты, припаркованные машины, мокрый асфальт:

Он упал плашмя на крышу «Тойоты», и она прогнулась, смялась. Оперативники думали, что он расшибся и уже не поднимется. Но они и здесь его недооценили.

Звон разбитого стекла. Угаров был на ногах у машины, его шатало, через высаженное боковое стекло он открыл дверь «Тойоты», рванул на себя.

– В голову не стреляй! – успел крикнуть старший группы подоспевшему «электрику», который уже вскинул пистолет.

Выстрел!

Пуля чиркнула по крыше «Тойоты», оставив свой след.

Рев мотора – сокрушив шлагбаум парковки, машина рванулась со двора и сразу как будто растворилась в дожде.

Глава 34

Анализ ДНК

О том, чем закончилась засада на улице Академика Виноградова, Катя не знала. По пути из Архангельского в Москву она позвонила Мещерскому. После того, что она видела у театра Гонзаго, одиночество казалось нестерпимым – настоящей пыткой, казнью. Пусть друг Сережка и ужасен в своей бороде, но с мозгами-то у него все по-прежнему в норме, светлые мозги, незамутненный источник, а как раз этого ей сейчас очень не хватает.

Ну и, конечно же, Мещерский тут же пригласил ее отужинать в том самом тайском ресторане на Чистых Прудах.

– Катюша, закажи бамбуковую рыбу, они туда добавляют кокосовое молоко.

– Не хочу, кусок в горло не лезет.

– Почему?

И Катя рассказала ПОЧЕМУ. Все рассказала, что знала, что видела и чего не понимала.

– Дела… – Мещерский как-то сразу тоже позабыл про «бамбуковую рыбу» и «дим-самы». – Ничего себе… вот черт… И вы в убийстве этой девушки Кусковой Полины опять Угарова подозреваете?

– Его машину у парка снова камера зафиксировала, дважды такие совпадения не бывают.

– Но он не способен убить.

– Можешь за него поручиться?

– Я знал его в юности, мы жили в одном дворе.

– Сколько времени прошло с тех пор.

– Я хотел ему помочь, думал – все это какая-то ошибка. Там, в камере, он мне сказал, что безумно любит одну женщину, ее Анна зовут, назвал мне ее телефон и попросил ей позвонить, рассказать, что он в милиции. И я позвонил ей.

Катя подумала: так вот кому Гущин обязан утечкой информации и вмешательством в дело адвоката.

– Вот ты позвонил, сделал жест благородный, а знаешь, что из этого вышло? Вот он теперь на свободе, и вторая жертва мертва. Знаешь, в каком виде труп нашли? А он был с ней знаком, с этой Полиной Кусковой. Говоришь – влюблен безумно в одну, которую Анной звать, так она ему в матери годится, судя по нашим данным, а эта Полина – он к ней ночевать приезжал, она у него вроде запасного варианта была, на всякий случай, а потом под нож пошла.

– Не может такого быть!

– Соседи Полины видели его там, у нее, в Воронках. Младшая сестра Полины тоже пропала, ее в розыск объявили, может, и она убитая где-то лежит, спрятана. Эх, Сережка, знаешь, как называется этот твой жест, этот твой звонок тайком? Предательство. А Гущин еще хотел, чтобы ты помог нам.

– Ну знаешь, выбирай выражения, – внезапно вспылил кроткий и деликатный Мещерский. Борода его встопорщилась от обиды, щеки покраснели. – Предательство… Я и думать не думал… И Андрюха Угаров на такое не способен. И потом, это ведь не я его выпустил, не я ему дверь камеры открыл, а вы. Что же этот твой лысый полковник, ас оперативного сыска, так работает, что какой-то паршивый адвокат приехал и все там у вас сразу с ходу порушил – и доказательства, и обвинение.

– Ну знаешь, ты тоже выбирай выражения! – Катя шлепнула ладонью по скатерти, так что звякнули бокалы. Она не терпела, когда кто-то посторонний (пусть даже друг Сережечка) критикует «их работу».

Подошел официант.

– Проблемы? Что закажете на десерт?

Мещерский засопел, взял меню.

– Мы еще не выбрали, позже.

Катя молчала. Минуту молчала, пять минут, потом ей это надоело. Ведь она вызвала Мещерского не ссориться, а советоваться, эксплуатировать его светлые «серые клеточки».

– Ладно, все хороши, чего уж там, – вздохнула она. – Мир?

– Конечно, мир. – Мещерский тоже вздохнул, растерянно заулыбался. – И я своей вины не снимаю, только он… Андрей… я представить себе не могу его в роли убийцы.

– Все на нем сходится, но есть одно обстоятельство, вернее, не одно даже. – И Катя начала рассказывать Мещерскому про посещение дома Москалевых, про визит генерала в Центр иммунологических исследований, а также про госпиталь.

– И все это случилось за эти два дня с той нашей встречи?

– Многовато событий?

– Я что-то окончательно запутался. – Мещерский погладил бороду. – А при чем тут ВСЕ ЭТО?

– Не знаю. – Катя отвечала совершенно искренне. – Просто у меня из головы не идет все это. Их семья. Они ведь совершенно обычные люди, отец военный – ну пусть он занимает высокую должность, а мать Регина – она просто генеральская жена, каких сотни… И мальчик, он просто школьник… сбежал из дома, и это все тоже бывает, случается, но…

– Что «но»?

– Там у них что-то не так – в их доме. В их семье. Я, когда туда попала, сразу это почувствовала. Регина… она словно чего-то боялась. Сложно объяснить, это надо видеть. И мальчишка, он… Понимаешь, я его спросила: это ты был тогда на шоссе? Я имела в виду показания свидетельницы из Белян. Она возвращалась под утро на машине из аэропорта и увидела на дороге подростка, в котором потом опознала пропавшего Данилу Москалева. И она не остановилась, проехала мимо, сказала, что испугалась. Испугалась мальчишку, такое выражение еще странное употребила: «он словно что-то высматривал, караулил», ее до смерти напугал его вид. И когда я его спросила, я ЭТО и ТОЛЬКО ЭТО имела в виду.

– Ну?

– А он… Он так себя повел, будто… Там, у этих Белян, потом, уже ночью, случилось ДТП. Почти что на наших глазах. Пьяный водитель не справился с управлением и вылетел в кювет, машина перевернулась. Когда мы подъехали, он был весь в крови и орал… Мы решили, что это шок. У него было практически оторвано одно ухо, и он кричал, что кто-то только что напал на него, разбив стекло, схватил его за шею, ранил. Это, конечно, был пьяный бред. Но там, в доме у Москалевых, мне вдруг на какую-то долю секунды показалось, что Данила… что он… ОН тогда дотронулся именно до уха, и в лице у него было что-то ненормальное, что-то дьявольское… Сережа, у меня было такое впечатление, что он… ОН НАМЕКАЕТ, понимаешь? И одновременно издевается.

– Катя, ты прости, но все это как-то…

– Да я понимаю. Разве я спорю? – Катя пожала плечами. – И тем не менее есть кое-какие конкретные факты. Ну, во-первых, Надежда Тумайкина – первая жертва, она была домработницей в семье Москалевых. Ты сам свидетель, как генерал вдруг ни с того ни с сего явился на место происшествия.

– Но он же тоже в органах служит. Он вел себя как большой важный начальник.

– Не совсем, не совсем. – Катя покачала головой. – Во-вторых, Москалев привез образцы своей крови для анализа ДНК, для сравнения с теми образцами, которые были взяты с места убийства.

– По-твоему, этот ваш генерал… как ты сказала, этим самым НАМЕКАЕТ, что он и есть настоящий маньяк? Не там, мол, ищете, вот он я, проводите экспертизу, сравнивайте. Потом берите, вяжите меня, все что угодно со мной делайте, только, пожалуйста, остановите меня. Да брось, Кать, это уж совсем ни в какие ворота, – хмыкнул Мещерский. – Это из области бульварщины типа «оборотень в погонах». Генерал Москалев – маньяк, убивший домработницу… Абсурд.

– Анализ ДНК не только идентифицирует личность, – сказала Катя, – устанавливаются еще родственные связи.

– То есть ты хочешь сказать…

– Что, если он подозревает, Сережа? И хочет свои подозрения проверить, убедиться с помощью экспертизы?

– Подозревает своего сына в убийстве? Двенадцатилетнего пацана?

Снова возник официант с твердым намерением получить наконец-то заказ на десерт. За столом повисла пауза.

Долгая пауза. Катя ждала, когда же, ну когда Мещерский перестанет вот так глупо таращиться, переспрашивать, кудахтать, как курица, когда же призовет на помощь все свои аналитические способности, логику свою хваленую, которой так порой кичится. Но он только запустил пальцы в свою кудлатую бороду. А она, эта чертова борода, – что она смыслит в таких вещах?

– Регина мне сказала, что все началось после посещения госпиталя, – Катя смотрела за окно, на вечерние огни, на грохочущий трамвай, проносившийся мимо ресторана по Чистым Прудам. – В госпитале творятся странные вещи, я сама тому свидетель. Полковник Приходько мертв. У нас все сходится на Угарове. А я… я завтра пойду к Гущину, не знаю, что получится, но я все-таки должна, обязана с ним еще раз поговорить.

Глава 35

Оторвался от погони

Угнанную «Тойоту» Андрей Угаров бросил на какой-то улице – он не помнил названия. Он вообще ничего не замечал, целый мир, целый город ночной – Москва – окружал его со всех сторон: огни, рекламы, мокрый асфальт, редкие прохожие, спешащие домой под зонтами, милицейские сирены все глуше, дальше – нет, ничего этого он не замечал.

Дождь нескончаемый… Чья-то тачка, припаркованная у кафе. Звон разбитого стекла, сигнализация сработала – наплевать, он проворнее, быстрее – снова за руль – мотор завелся. Темные улицы, поворот направо. Мимо проплыла высокая стена. Нет, это не Архангельский парк, это Донской монастырь. Как его занесло сюда? Дальше Шаболовка, здесь можно снова поменять машину, найти подходящую в каком-нибудь дворе.

Дождь… Хлопнув дверью краденого авто, он подставил свое лицо под холодные струи. Он оторвался… Погоня где-то там далеко позади. Они, ЭТИ, его не найдут. Его отыщут ДРУГИЕ.

Плечо саднит… Что это, кровь? Он поранился о стекло, когда прыгал. Это его кровь, надо же… Он смотрел на свою испачканную ладонь с тупым удивлением. Темный двор-колодец старого «сталинского» дома. Еще пять минут назад был ведь на улице возле машины. Он не помнит, как прошел эти двести метров. Темный двор, в окнах нет света. Никто не увидит его здесь, никто не донесет. Но никто, никто и не поможет ему.

Может, в Донском монастыре помогут ему? Нет, он ведь никогда ни во что такое не верил. Даже не задумывался, он просто жил так, как считал нужным, так, как хотел. И вот ЭТО вошло в его жизнь без спроса, не требуя ни веры, ни его согласия.

ВОТ ТАК, НАВЕРНОЕ, СХОДЯТ С УМА.

Он лишился рассудка там, в парке, когда увидел ту проклятую бабу и пошел за ней следом по аллее… Да, да, он лишился рассудка, он болен…

Но он ведь сам хотел этого – идти, преследовать по пятам, выследить ее, узнать, где она живет и… Это был его выбор. И он помнил то свое состояние в тот момент – в тот великий страшный момент. Он ненавидел и одновременно ощущал полную свободу. Он ощущал себя божеством, в чьей власти и жизнь, и смерть, и ненависть, и любовь, и память…

Там, на той аллее, в том парке, где мать навсегда покинула его, ушла из его жизни, он мог наконец отомстить ей за все.

И это неважно, что на ее месте тем вечером оказалась другая. Замена объекта – это же так просто. Они все одинаковы, шлюхи, когда стонут от страсти в постели, когда кричат от боли…

Там, во дворе, – не в парке на аллее, а во дворе своей деревянной хибары она не успела вскрикнуть…

И ЧТО ЖЕ СЛУЧИЛОСЬ ПОТОМ?

Скорчившись под навесом окрашенной в оранжевый цвет детской беседки, Угаров долго сидел неподвижно. От погони он оторвался, второго захода на нары в камеру не будет, уж об этом он позаботится, но все остальное… Этот ужас, который с некоторых пор его окружает, дышит ему в затылок…

Анна сегодня вечером испугалась его вида, вот куда уже дело зашло. А Полина там, тогда… У нее было такое лицо – изумление, гадливость, отвращение, отчаяние. Эта девчонка, ее сестра… с ней, наверное, уже кончено. А ведь он пытался ее спасти. ВЕДЬ ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЫТАЛСЯ СПАСТИ ЕЕ. Она просила, умоляла его об этом в тех его жутких снах, в видениях.

Пыль на дороге…

Пестрый подол, детские сандалии, брошенная в пыль ноша. Еще живая добыча…

Она ведь совсем еще ребенок, она протягивала к нему руки, она…

КОГО ОНА ПРОСИЛА О ПОМОЩИ – УБИЙЦУ?

БОЖЕ, КТО ПОМОЖЕТ МНЕ, ЕСЛИ ТЫ ЕСТЬ, БОЖЕ, Я ПРОШУ ТЕБЯ…

«Кто хоть раз прольет кровь – будет в аду» – чем эта фраза была для него раньше? Пустым звуком, сотрясением воздуха. Целый мир, целый город ночной окружает его – огни, рекламы, мокрый асфальт, майский дождь, а он ничего этого уже не видит, не замечает.

С некоторых пор… с той самой поры он видит другое. И оно совсем рядом.

Парковая аллея… Дорога, уводящая вверх по склону горы. Где эти горы, в какой стране, он никогда не был там прежде, но он теперь знает все об этих местах.

Шпалера из роз… Зияющие провалы окон, облупленные стены, плоские черепичные крыши, булыжная мостовая…

Острый шип, он поранился об него в парке, когда делал вид, что ему все равно, – ОНА оглянулась, и он сделал вид, что просто хочет сорвать бутон, он не собирался привлекать к себе ее внимание до поры до времени. Острый шип вонзился в кожу, и кровь, его кровь…

Острый кол, потемневший от крови бесчисленных жертв, вбитый в ту булыжную мостовую…

ОНИ САЖАЛИ СВОИ ЖЕРТВЫ НА КОЛ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ РАСТЕРЗАТЬ ИХ НА ЧАСТИ. ОНИ ТАК ЗАБАВЛЯЛИСЬ.

Теперь он знает и это о НИХ. «Ты все равно будешь наш…» Из стакана, полного крови, что подносили ему во сне как чашу причастия, он не отпил ни глотка… В этом пока вся его надежда, зато он глотнул из другой чаши – и в этом его проклятие, его погибель.

Музыка звучит в ушах – что-то протяжное, щемящее сердце и одновременно тревожное, грозное: флейта-зурна, волынка-гайда и барабан. Это сердце его стучит в такт мелодии. Когда он впервые услышал ее? Когда сел за руль своей машины и тронулся с места – там, у ворот Архангельского парка.

Женщина, которую он не видел до этого никогда прежде, но которая по возрасту годилась ему в матери, вышла из ворот. Ее подруга, ее болтливая товарка осталась там, у колоннады. Надо же, о том, что он оставляет свидетельницу, он тогда даже не подумал, он был слишком возбужден, чтобы думать.

Женщина шла, а он медленно ехал следом. И так до самого ее дома, отчего-то она не села в автобус, хотя их прошло два или три мимо.

Ее дом окружал старый покосившийся забор, и едва он его увидел, сразу понял, что она одинокая.

Смеркалось. Он оставил машину на перекрестке, а сам пошел к дому. Там везде росли густые кусты – и у дороги, и на участке. Он оставался там дотемна, смотря на оранжевые окна. В доме работал телевизор. Женщина была одна. Абажур на террасе… Как только свет погас, он перемахнул через забор. В руках у него что-то было, тяжелое, он взял это из своего багажника. Куда он дел это потом? Выбросил – не там, конечно, не возле дома, а уже на подъезде к МКАД, когда возвращался.

Он стоял, сжимая в руке свое оружие, прикидывая, как это произойдет. Это должно было произойти в доме. Криков никто не услышит…

Но вдруг за его спиной раздался какой-то шорох. Шорох повторился в кустах, росших под окном. Потом что-то проскребло по стеклу, как будто пальцами провели, нет, острыми когтями…

Ему показалось, что он в палисаднике не один. Все внутри похолодело от страха, от разочарования. ВОТ ТАК, НАВЕРНОЕ, СХОДЯТ С УМА… КАЖЕТСЯ, ЧТО ВЫ НЕ ОДИН… В сырой душной тьме майского вечера перед незнакомым домом, дверь которого заперта изнутри на засов.

Свет вспыхнул на террасе, дверь распахнулась. Женщина, которую он выбрал, потому что она возрастом, обликом, всем своим видом так напоминала его мать, бросившую, предавшую его, ненавистную, обожаемую… вышла на крыльцо – в халате, с электрическим фонариком, китайской дешевкой.

Потом он упал в траву…

– Кто здесь?

Тишина.

– Кто стучал? Данилка, деточка, я сплю или… Я ведь слышала твой голос сейчас, ты тут? Зовешь меня? Ты что ж, опять из дома сбежал?!

Он не понимал, что она там бормочет – испуганно, удивленно, водя фонарем вправо, влево. Вот она спустилась с крыльца, ступила на дорожку возле кустов. Подняла свой дешевенький фонарик повыше и…

Луч света ударил прямо ему в лицо. Она его увидела.

ОНА ЕГО УВИДЕЛА.

Угаров закрыл лицо руками. Свет, этот острый, как жало, всепроникающий оранжевый электрический свет, он до сих пор ощущал его – кожей, порами, каждым нервом…

Когда он уходил оттуда, он оглянулся на дом. Свет горел только на террасе, и дверь была распахнута настежь.

Тогда он жалел лишь об одном – все произошло слишком быстро, он не успел ничего почувствовать толком.

Он вообще ничего не чувствовал, никого не боялся, не слышал никакой музыки – волынок, флейт, барабанов. Не слышал никаких чужих посторонних звуков. Только шум мотора, который отчего-то завелся не сразу, только шорох шин.

Он не думал о том, что случится потом.

А ПОТОМ КОЕ-ЧТО ПРОИЗОШЛО.

И сейчас, сидя в детской беседке в заливаемом дождем незнакомом дворе-колодце, сменив две угнанные машины, уйдя от засады, оторвавшись от погони, он увидел воочию ВСЕ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ПОТОМ.

Ветки кустов дрогнули, затрепетала сырая листва, как на ветру, но ветра не было в ту ночь. Кто-то выжидал своего часа в темноте, как терпеливый охотник. Кусты затрещали, и кто-то выбрался наружу из своего тайного логова. Дохнуло гнилым смрадом.

Женщина, лежавшая на дорожке, слабо застонала. Она была еще жива, истекала кровью. Кто-то подобрался к ней, по-звериному припадая к земле, принюхиваясь и урча от вожделения. Кто-то некрупный, малорослый, еще не научившийся хорошо охотиться на темных дорогах в одиночку. Ощупал ее разбитую, окровавленную голову, взвизгнул от удовольствия и впился острыми, как бритва, зубами в горло.

Предсмертный хрип…

Тело дернули и потащили в заросли, прочь из сада. С ним не собирались расставаться так быстро, потому что мяса хватило бы надолго…

Глава 36

Разговоры без свидетелей

Катя провела беспокойную ночь – ворочалась, перебирала в памяти факты, и не только факты, вставала, ложилась, включала лампу, выходила на балкон, слушала дождь, снова заливавший город. Ей мнилось, что она ВОТ ТАК готовится к предстоящему разговору с полковником Гущиным. Но на самом деле она не в силах была придумать даже первой фразы этой беседы – такой, чтобы заставить его слушать, не пожимая недоуменно плечами, не хмыкая недоверчиво.

У нее ничего не получалось. Нужные слова существовали где-то там, отдельно от этой реальности.

На работе в главке она постаралась привести в порядок мысли, занялась сначала неотложными делами пресс-службы. Да что же это, в самом деле, мир-то совсем не изменился, все как прежде, а если где-то с кем-то и происходит нечто странное, необъяснимое, то…

А может, все дело в неуемной фантазии? Как раз это и скажет ей Федор Матвеевич Гущин, выслушав: эх, молодежь, чем у вас только головы заняты, какой такой лабудой…

Мальчик с черешнями в больничном коридоре…

Два силуэта на фоне парковой стены… Она не могла ошибиться тогда, она узнала их обоих – его и медсестру… Где связь? Вот и Гущин резонно спросит: где тут связь, в чем она?

«Моего сына словно подменили»…

«Иди сссс-сюда, пад-ддд-даль…»

В этом связь? В истеричных фантазиях Регины Москалевой, в змеином шипении полоумной медсестры? Может, Наталья Багрова алкоголичка? Или наркоманка? Ведь в больнице все под рукой – и спирт, и сильнодействующие препараты.

Кровь, привезенная генералом для анализа ДНК, – за это можно зацепиться? Но результаты пока не готовы. Зато налицо другие результаты: пленки камер наблюдения, показания свидетельницы в парке, опознавшей Угарова, показания соседей Полины Кусковой, тоже его опознавших, следы колес его машины там, у дома, где произошло первое убийство.

Если «все началось с госпиталя», то отправной точкой этого самого «началось» является полковник Приходько – Троянец. Но у него ничего уже не спросишь, он мертв. И до этого информации практически никакой не было, он ведь НЕ ПОМНИЛ ничего. А может, все-таки что-то помнил? Привести в кабинет Гущина за руку того врача – завотделением? Так он и пойдет, как же, держите карман шире. У них вон даже тело покойника пропало, или вроде как забрали его из госпиталя, куда-то увезли. Может, действительно это какой-то неизвестный вирус, мутация из-за «последствий натовских бомбардировок» и ОНИ подцепили его по очереди? Тогда отчего только ОНИ – мальчик, медсестра…

Я ВЕДЬ ТОЖЕ БЫЛА В ТОЙ ПАЛАТЕ С ТРОЯНЦЕМ.

Троянец… Странный псевдоним, ассоциации сразу возникают – Троянская война, например… Полковнику Приходько доводилось бывать на настоящей войне, в «горячих точках». Там законы другие, законы военного времени, там убивают всерьез и так не любят это потом вспоминать – здесь, в этой нашей реальности, не обсуждают всуе ни в разговорах с коллегами, ни тем более в интервью с досужими репортершами. О том, как убивают на войне, как проливают кровь, те, кто это делал, молчат и стараются скорее забыть, однако это получается не у каждого. Генерал Москалев тоже был на войне, а его сын… Он ребенок, школьник, он ничего этого, слава богу, не видел. Они и Троянскую войну, наверное, в школе еще не проходили, и что такое троянский конь, им невдомек.

Троянский конь… еще одна ассоциация, нечто странное: на вид одно, внутри совсем другое. Этакий носитель, внедренный в иную среду, с совершенно особой начинкой, а в ней горе, беда, хаос, смерть…

Катя отключила ноутбук: пора, в розыске только что закончилась оперативка, путь к Гущину открыт. Что она ему скажет, начнет с метафоры, с троянского коня?

Возле дежурной части уголовного розыска она увидела группу сотрудников – вид у всех как после хорошей взбучки от начальства.

– Слыхали новость, Екатерина Сергеевна? – шепотом сообщил ей дежурный. – Этот, на которого в двух местах засады устраивали, – сбежал.

– Андрей Угаров?

– Не взяли его, ушел, в окно с третьего этажа сиганул. Провал, конечно, досадно, но, с другой стороны, теперь уж никаких сомнений – на нем оба эти красногорских убийства висят, иначе чего ж ему в бега подаваться?

– Девочка, сестра потерпевшей Кусковой, нашлась?

– Пока нет, ищут, ориентировка пошла. У них мать в отъезде. Никак связаться с ней не могут. Подождите, постойте, Екатерина Сергеевна, вы куда?

– К Гущину. – Катя была ошеломлена новостью. ВСЕ, что она собирала мысленно по крупицам, все, о чем собиралась толковать с Гущиным, в одночасье было повержено этой потрясающей новостью в прах.

– Придется подождать, у него посетитель, точнее, не посетитель даже… шишка министерская.

– Кто?

– Генерал Москалев.

Катя посмотрела на плотно закрытые двери кабинета. И села на диван в приемной, твердо решив дождаться развязки.

В этот день планы Сергея Мещерского были просты: ехать в офис турфирмы «Столичный географический клуб» и там уже, сориентировавшись по обстановке, «пахать, как папа Карло», подготавливая очередной тур для туристов-экстремалов. Увы, офисные дела шли неважнецки, спрос на путешествия упал, вся надежда была на лето, которое уже не за горами. Каких-то пять дней мая, а там… Мещерский ненавидел пляжный «мещанский» туризм, однако в трудные времена приоритеты и фирменную стратегию приходилось менять. О том, что вчера рассказала ему Катя, он как-то, если честно, даже и не… Требовалось срочно настроиться на деловой лад, а подобные беседы к этому не располагали.

Позавтракав на скорую холостяцкую руку, он быстренько собрался, взял ключи от машины и вышел из квартиры, повернулся, чтобы запереть дверь, и внезапно почувствовал, что за спиной кто-то есть. Кто-то неслышным шагом спустился с верхнего этажа и встал, заслоняя собой лестничный пролет.

– Не закрывай.

Мещерский обернулся:

– Андрей, ты?!

– Тихо, не ори, впусти меня.

Что-то в голосе друга юности было такое, что утреннее бодрое настроение Мещерского разом улетучилось. В прихожей, когда они вошли в квартиру, он разглядел Угарова и…

– Откуда ты такой? Вот черт… Андрюха… ты подрался, что ли? На тебя напали? Опять с долгами проблемы?

Угаров застыл перед зеркалом. Грязный, небритый, окровавленный, в промокшей одежде, вся его мужская привлекательность, весь его прежний кураж, все, что так шло ему и так отличало от других с ранней молодости (Мещерский это отлично помнил), пропало – он как будто постарел лет на десять.

– Ты один?

– Слушай, да что произошло-то?

– Я спрашиваю, ты один тут? – Угаров шарил взглядом по квартире.

– Один.

– Это хорошо, просто отлично, я боялся – может, девка какая-нибудь у тебя ночует.

– Андрей, послушай…

– Ничего не изменилось, те же карты географические вместо обоев… Давно я у тебя не был.

– Не хочешь снять с себя все мокрое, ты что, под дождем шатался?

– Есть чего-нибудь выпить? – Угаров тяжело опустился на диван.

Мещерский достал из бара бутылку рома.

– У тебя опять проблемы с милицией? – спросил он, как ему показалось, напрямик.