Пир на закате солнца Степанова Татьяна
– Только его, потерпевшего, и жены. Ее отпечатки совсем свежие и перекрывают – на рукоятке и спусковом крючке.
Катя, услышав это, замерла.
– А она что говорит? – Гущин смотрел на окно: по его темной поверхности ползало яркое оранжевое пятно от фонаря. Снаружи под проливным дождем у окна работал эксперт.
– Лучше сами ее допросите, Федор Матвеевич.
Гущин вместе с судмедэкспертом приступил к осмотру тела Москалева. Держался он обычно, давным-давно взяв себе за правило скрывать до поры до времени эмоции, но сейчас на месте этого происшествия, которое через каких-то два часа должно было взорвать все информационные каналы, это давалось ему с великим трудом. Катя это видела и понимала: что бы здесь ни случилось, дальше будет еще труднее.
– Все три пули в теле, что ж… ладно… Теперь можно послушать вдову. – Гущин оглянулся на Катю. – Пойдем, послушаем, что сама скажет.
Он приглашал участвовать в допросе. Катя… она просто подчинилась.
Регина ждала на кухне, рядом с ней, как и с мальчиком, находились оперативники. Увидев Гущина, она поднялась.
– На нас напали.
– Кто на вас напал? – Гущин скрестил руки на груди.
– Не знаю, мы уже ложились спать… Были наверху в спальне, услышали внизу шум. Муж… мой муж спустился… И я, я тоже за ним. В холле было трое, нет, кажется, четверо в масках. Они бросились на мужа. У них были такие короткие автоматы. А потом я услышала выстрелы. Мой муж упал, они застрелили его!
– Из автомата?
– Нет… нет, я забыла, перед тем как спуститься, он взял пистолет, это его пистолет, он хранился в тумбочке, в спальне у его изголовья. Они боролись… Эти бандиты, боевики в масках, – они боролись с ним, ударили, повалили на пол, забрали пистолет и начали стрелять. Это было ужасно! Я закричала, я думала, что и меня тоже убьют, и сына, я думала только о нем в этот момент. Но один из них – старший приставил пистолет к моему виску: скажешь кому слово… Потом они выскочили из дома, я услышала шум машины. Я побежала к сыну, я думала только о нем…
– А муж остался, значит, внизу лежать?
– Да. – Регина смотрела на Гущина. – Я… то есть мы с сыном спустились потом… На крыльце уже была охрана, сторожа прибежали.
– Кто же, по-вашему, были эти нападавшие?
– Мужу угрожали, я знаю. Он воевал, у него много врагов – там же кровная месть и… да и здесь у него было полно врагов – бандиты, мафия, он участвовал в спецоперациях, в задержании, ему сто раз звонили, угрожали по телефону. А потом завистники, у него их имелось столько, что… такая карьера, как у него, высокое назначение, которое он должен был получить, это не прощают, он многим стал в Москве как кость… как кость в горле! Слышите вы, они убили его!
– Я вас понял, не надо так кричать. – Гущин говорил очень тихо. – Так, значит, сколько их было?
– Трое… Нет, четверо. Все в масках – боевая, штурмовая группа, головорезы. Я знаю, о чем говорю, я была с ним на Кавказе, когда мы в Моздоке… – Регина внезапно поперхнулась. – Я ничем не могла ему помочь, я думала о сыне, о его безопасности, ведь он мой сын, мое дитя… несмотря ни на что… он мой сын, я пыталась его защитить, спасти!
– Федор Матвеевич, она же все…
– Подожди, Екатерина.
Гущин сделал предостерегающий жест, когда они вернулись в комнату, где шел осмотр, и Катя хотела выдать на-гора то, что и так всем присутствующим было ясно как день.
– Она же все лжет, вы посмотрите на нее.
Тело генерала Москалева понесли через холл – мимо бледного Мещерского, о котором все забыли.
– Я осмотрю все еще раз, сам. – Гущин подозвал эксперта.
Прошло очень много времени, Катя не смотрела на часы, просто чувствовала свинцовую тяжесть в ногах.
– Следов проникновения в дом нет, следов нахождения посторонних в доме – нет, следов взлома тоже не зафиксировано. – Гущин констатировал это уже как факт. – Что и требовалось доказать. И только вот это окно…
Панорамное окно, которое осматривал снаружи эксперт. Из дома оно выглядело целым, а вот снаружи – Катя в этом убедилась сама, выйдя вслед за Гущиным под проливной дождь, – снаружи, как паутинка, по стеклу примерно в двадцати сантиметрах от подоконника змеилась трещина.
– Отпечатки ладоней с внешней стороны, на стекло надавливали, я снял, зафиксировал отпечатки, можно посмотреть на мониторе. – Эксперт открыл ноутбук.
– Маленькие какие руки, словно детские.
Катя почувствовала, как по спине ее снова ползет тот противный липкий холодок – отпечатки, снятые со стекол, действительно были отпечатками детских ладоней.
Гущин при свете фонаря осмотрел почву под окном – раскисшая земля, и только. Что-то привлекло его внимание, он нагнулся и поднял. Это была маленькая заколка для волос – пластиковый цветок, сломанный, втоптанный в грязь. Такие в ларьках покупают школьницы.
– Черт… это еще что… откуда?
– Федор Матвеевич, прежде чем вы снова пойдете с ней говорить, я должна вам сказать. – Катя почти силой повернула Гущина к себе. – Андрей Угаров признался в убийстве их домработницы. Он сказал об этом Сереже… ну, Мещерскому, он сам вам это подтвердит, он здесь, со мной.
– Пойдем в дом, промокнем тут.
– Он признался в убийстве. Только в одном – убийство Полины Кусковой на себя не взял. И девочку… тоже нет, он утверждает, что она жива, что… Он форменным образом сошел с ума, говорил Мещерскому совершенно дикие, ненормальные вещи. Он откуда-то знает и про сына Москалевых. Мы собирались вам звонить, а тут это новое убийство. Я не знаю, но, может, он как-то и здесь…
– Про отпечатки пальцев на пистолете слышала, что эксперт сказал?
– Да, но…
– Свежие отпечатки – ее, в том числе и на спусковом крючке.
– Но она так любила своего мужа, я же знаю, я видела их. Они столько лет вместе… Она, конечно, нам все лжет про этих в масках, но…
– Ты его видела сегодня утром у меня?
– Да, Москалев… я еще подумала, он от вас не в себе какой-то ушел, странный.
– Я его вызвал по поводу результатов экспертизы ДНК. Тех образцов, которые он сам же нам и привез. Своих образцов, крови своей.
– Федор Матвеевич, он ведь сына своего подозревал…
– Экспертиза выявила совпадения. По убийству Надежды Тумайкиной наличие ДНК Угарова. Сравнение проводилось с образцами, изъятыми с его одежды, которую во время обыска у него в квартире забрали.
– Ну вот, он же сам сознался!
– И кроме этого… кроме этого, еще зафиксировано присутствие других образцов, родственных тем, что были представлены на экспертизу позже – уже Москалевым. Совпадение по целому ряду признаков, однако не совсем тождественное. Образцы ДНК не самого Москалева, а… скажем так – его близкого, очень близкого кровного родственника.
СТРАННО, ВОТ СТРАННО – КАТЯ ГОТОВА БЫЛА ЭТО УСЛЫШАТЬ, НО ВСЕ РАВНО НЕ ПОВЕРИЛА.
– Эти же самые образцы ДНК выявлены и при исследовании изуродованных останков Полины Кусковой. Но там есть и другие.
– Другие? Угарова?
– Нет, он исключается. Образцы принадлежат еще одному близкому кровному родственнику – на этот раз самой погибшей. Совпадение ДНК… Эксперты забрали для исследования одежду сестры Полины Кусковой – Леры… двенадцатилетней девочки.
– Федор Матвеевич, этого не может быть.
– Генерал у меня сутки просил до официального объявления результатов экспертизы. Сам хотел во всем разобраться. В своей семье, со своим… сынком. И я ему в этом не отказал. Так что… в том, что случилось, и моя вина.
– Этого не может быть, – упрямо повторила Катя.
– Сейчас она нам скажет, что может быть, а чего не может. – Гущин кивнул в сторону кухни, где за закрытой дверью под стражей ждала решения своей участи вдова. – Сейчас она мне скажет правду. Без этого я отсюда не уйду.
ОРАНЖЕВЫЙ СВЕТ ФОНАРЕЙ, АВТОМОБИЛЬНЫХ ФАР, ЛУНЫ-НЕВИДИМКИ СКВОЗЬ ТУЧИ…
ВОЛЧЬИ ГЛАЗА ИЗ ТЬМЫ…
НЕТ, НЕ ВОЛЧЬИ…
ИХ ВСЕХ ПЕРЕБИЛИ…
ПРИШЛИ ДРУГИЕ…
В РАЗНОМ ОБЛИЧЬЕ…
ОРАНЖЕВЫЙ СВЕТ…
КРОВЬ НОЧНАЯ…
ОРАНЖЕВЫЙ СВЕТ…
– Я запомнила одного из них, из нападавших, могу обрисовать его приметы, портрет. – Регина Москалева выпалила это на одном дыхании, едва увидела вновь на пороге кухни массивную фигуру Гущина. – Катя, и вы приехали, опять вы здесь у нас… Что с моим сыном? Где он? Почему меня не пускают к нему? Я должна быть с ним постоянно, теперь он должен находиться здесь со мной, иначе…
– Он наверху. – Катя терялась под ее настойчивым и одновременно бегающим взглядом. Когда вам лгут так беспардонно, так отчаянно, хватаясь за ложь, как за соломинку…
– Я запомнила приметы того, кто стрелял в мужа, позовите своих сотрудников, и я помогу составить фоторобот.
– В маске? Вы же говорили – нападавшие были в масках. – Гущин опустился на стул напротив вдовы. – Послушайте меня, я в розыске тридцать лет, согласитесь – опыт есть. Я осмотрел ваш дом. Сегодня ночью здесь, в доме, кроме вас, мужа и вашего сына, не было никого.
– Они к нам ворвались…
– Никто не врывался, замки целы, следов нет. В доме были только вы втроем. Если что-то… если кто-то и был там, снаружи у окна гостиной, в дом этот кто-то не вошел.
Регина смотрела на Гущина – в ее взгляде было что-то такое, что Кате стало совсем не по себе.
– Мы сейчас говорим о том, что произошло тут, у вас в доме, два часа назад. Вы сами – почти что военный человек, столько лет были женой боевого командира, такого человека. Так что же вы?.. Зачем же вы – его жена, все это мне – его коллеге, прослужившему тридцать лет в розыске, говорите? Пистолет, из которого убит ваш муж, – единственное оружие, которое было использовано сегодня ночью. Там ваши пальцы, экспертиза это уже доказала. Три выстрела с близкого расстояния, в мужа, которого вы любили, с которым прожили столько лет, – за что?
Регина молчала.
– ЗА ЧТО?!
Нет ответа.
– Может быть, ваш сын мне это скажет?
– Нет! Не трогайте его, – она крикнула это с такой силой, с такой яростью, – не смейте!
– Сегодня утром ваш муж был у меня в управлении, и ему стало известно об экспертизах, анализах ДНК, проведенных по убийству вашей домработницы и по убийству старшей сестры той девочки – Леры Кусковой, с которой общался ваш сын Данила. Ваш муж сказал вам, к каким выводам пришли эксперты?
Регина ссутулилась, низко опустила голову.
– Он сказал вам? Он хотел все выяснить сам – у своего сына. Я повторяю, был такой разговор?
Ни слова в ответ.
– Молчите? Я, к сожалению, на такие вот игры в молчанку времени не имею. Я иду беседовать с вашим парнем, а вы пока подумайте хороше…
– Не смейте его трогать, будет только хуже! – Регина вскочила. – Я прошу вас, я умоляю, как мать. Я должна была защитить его, он мой сын, несмотря ни на что… несмотря на весь этот ужас, он мой сын и останется им всегда… Я всем, всем пожертвовала ради него… Слышите вы, Я ВСЕМ ПОЖЕРТВОВАЛА, даже… Я не хотела, так получилось… так страшно вышло… но это мой выбор, выбор матери, я… лучше бы я умерла… Но я должна его защищать до конца, потому что он мой сын, мое дитя!
Она рухнула на колени, едва не ударившись виском о край стола, и завыла, забилась в истерике. Подбежали оперативники, подошел судмедэксперт с пузырьком нашатырного спирта.
– С ней теперь не сладишь, сначала надо успокоить. – Гущин покачал головой. – Считай, что уже призналась. «Всем пожертвовала»… Три пули, отпечатки на спусковом крючке. Ладно, уведите ее, посадите в машину. Заберем пацана и… Екатерина, где тут твой «консультант по работе с детьми»? Он где-то в дверях завис, пошли к нему.
– Федор Матвеевич, но он же не консультант. – Катя махнула рукой: а, сейчас это уже не важно.
Гущин вышел в холл. Какое-то время они все ждали в холле. Потом дверь наверху в детской открылась, и оперативник вывел Данилу Москалева. Увидев собравшихся в холле сотрудников милиции, тот остановился, вцепившись в перила.
– Ну что же ты, спускайся, – сказал Гущин.
Оперативник легонько подтолкнул мальчика, и тот медленно начал сходить. Невысокая фигурка, русые волосы. Оперативник высился над ним как гора. На предпоследней ступеньке мальчик снова остановился, посмотрел исподлобья. Взгляд его царапнул по Кате – она почти физически ощутила это.
– Ведите его в мою машину, – сказал Гущин.
Шум дождя, который так и не прекращался ни на минуту. Холодные струи, заливающие лобовые стекла, капоты, синие милицейские мигалки. Все как в тумане – точно на дне, глубоко под водой.
И только оранжевый свет…
– Не трогайте его, пустите меня к нему! – закричала Регина, увидев сына на крыльце. Ее усаживали в патрульную машину, но она начала отчаянно сопротивляться. – Дайте мне быть с ним, иначе… иначе он погиб… он погибнет, пропадет, я никогда его больше не увижу!
– Ладно, пусть. – Гущин кивнул. – В нарушение всех правил, черт-те что… Посадите ее тоже ко мне, места хватит.
Оперативник, конвоировавший мальчика, спустился первый, обернулся:
– Пошли, что остановился?
Данила замер на крыльце.
– Иди, садись с мамой, – сказал ему оперативник.
Мальчик не двинулся с места, и тогда оперативник взял его за руку, потянул в сторону машины. И тут…
Они все услышали этот жуткий звук. Невозможно было поверить, что его издало детское горло…
Данила… Нет, ЭТО уже было мало похоже на него – это существо, оскалившееся в ухмылке. Детские пальцы впились в руку оперативника, оторвали от себя и потом в одно мгновение с легкостью, с чудовищной силой, с хрустом переломили ее в кисти как сухую ветку.
Отшвырнув от себя своего конвоира, существо перепрыгнуло через капот загораживающего ворота милицейского джипа.
Треск кустарника. Дождь. Ночь. О применении табельного оружия не было и речи. Все, кто видел ЭТО, забыли об оружии. Забыли обо всем – даже об убийстве, совершенном здесь два часа назад.
Глава 41
Перед дальней дорогой
В боксе, похожем одновременно и на стерильную палату, и на комфортабельную камеру, все стены, пол, даже потолок были забраны мягкими матами. В Институте психиатрии, как и в госпитале, откуда привезли бывшую медсестру Наталью Багрову, недавно прошел грандиозный ремонт.
Но тем не менее бокс для буйных больных оставался боксом, и атмосфера в нем была тусклой.
Наталья Багрова лежала на банкетке, покрытой простыней. Полчаса назад ей, бившейся в припадке, вкололи тройную дозу успокоительного.
В неверном призрачном больничном свете она, так чудилось ей, плыла, как дырявая лодка, покачивая бортами, черпая мутную воду, в которой кишели ОНИ – скользкие создания, извивающиеся, как отрубленные щупальца. И она была одной из них – одной из тысяч, миллионов, капелькой крови от начала времен.
Кровь – это тоже память. Кровь помнит все, видит даже то, чего не было никогда, что случилось не здесь – ТАМ.
Охота – она все продолжалась, конец ее был близок.
Тусклый свет, яркий свет… память крови…
Бар аэропорта Домодедово, чартерный рейс, регистрацию все никак не объявляли.
– Натуся, котенок…
КТО ЗВАЛ ЕЕ ТАК – ВОТ ТАК… ОНА И ЗАБЫЛА…
– Натуся, давай еще по кофейку?
– Рай, сколько вещей, с ума сойти, все, наверное, с собой взяла, весь гардероб? Как ты там будешь с чемоданами, сумками, вас хоть кто-нибудь встретит?
– Я же на полгода в командировку лечу. В Черногории будет пересадка на рейс до Шкодера, а там нас встретят. И потом, я ведь не одна, сотрудник наш со мной летит. Что-то не видно его пока… Опаздывает.
– Как фамилия?
– Еще пока не знаю, зовут, кажется, Олег… Натуся, котенок, да вон же он идет. Смотри, смотри, такой мужик интересный, полковник… Гордый, головы не повернет, ну ничего, разберемся с ним, когда познакомимся поближе.
– Раечка, ты только пиши мне чаще и звони по возможности, чтобы я была спокойна.
– Натуся, ну что там может с нами случиться?
ЭТО БЫЛО В АЭРОПОРТУ ДОМОДЕДОВО. ОНА ПРОВОЖАЛА ПОДРУГУ. ЕЕ ЗВАЛИ РАЯ…
Серая лента дороги, горы на горизонте. Никогда, никогда прежде не видели мы этих гор, но знаем о них теперь все.
Тяжелые фуры навстречу, груженные помидорами.
Белый джип с синими буквами на бортах и на крыше – горошинка на фоне гор. Солнечный зайчик карманного зеркальца, светлая челка упала на лоб – надо поправить, лукавый взгляд синих глаз, тень ресниц.
РАЯ, ПОДРУГА, Я ПОМНЮ ТЕБЯ ТАКОЙ…
Я ВСЕ ЕЩЕ ПОМНЮ ТЕБЯ, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО…
ОСТАНОВИСЬ, НЕ ЕЗДИ ТУДА, СКАЖИ ШОФЕРУ, ЭТОМУ АЛБАНЦУ, ЧТОБЫ ПОВЕРНУЛ НАЗАД!
Песня из магнитолы… Три голоса, они то сливаются в унисон, то расходятся на верхах… Раздражают и манят, прельщают, грозят.
– Небойша, о чем поют?
– Один раз живем.
– Об этом поют?
– Все вокруг умирает, только…
ЧТО ТЫ ВРЕШЬ, ШОФЕР? «ВСЕ ВОКРУГ УМИРАЕТ…» ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ ОБ ЭТОМ, ТЫ, ЖАЛКИЙ КУСОК МЯСА, ЖИВАЯ ПАДАЛЬ…
ЖИВАЯ…
ЖИВОЙ…
Белый джип и его пассажиры сами выбрали свой путь.
– Рая, вас хоть кто-нибудь встретит там?
ВАС ВСТРЕТИЛИ. ВАС УПОТРЕБИЛИ.
РАЯ, ПОДРУГА МОЯ, ЧТО ЖЕ ТЫ ТАК КРИЧИШЬ, ТАК УЖАСНО КРИЧИШЬ?!
Я НЕ МОГУ, НЕ МОГУ, НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЭТОГО ВЫНОСИТЬ!
Наталья Багрова, получившая тройную дозу успокоительного, расслабленная по убеждению врачей, до такой степени, что и пальцем не смогла бы пошевелить, резко поднялась, точно переломилась пополам, зажала уши руками и начала бешено раскачиваться взад, вперед, взад, вперед.
Белый джип заглушил мотор. В магнитоле затухало бормотание какой-то далекой радиостанции, помехи, обрывок рок-н-ролла…
Шум дождя…
А сквозь дождь, как сквозь занавес: облупленные дома под черепичными крышами – вверх уступами по склону горы среди зелени и серых камней.
И другие дома из красного кирпича, непохожие на те, замершие в безмолвии вдоль узкой улицы, покрытой новым асфальтом.
Оранжевый свет солнца, падающего за горизонт в мокрый сырой туман…
Оранжевый свет ночных фонарей, оранжевый шлагбаум, ограничивающий въезд…
Все такое далекое друг от друга – албанские горы и этот подмосковный коттеджный поселок. Но все рядом, уже вплотную, в одном общем измерении – слайд в слайд. И там и тут – дождь… занавес… пелена…
Освещенные окна большой комнаты, обставленной казенной «министерской» мебелью на первом этаже. Высокий мужчина в армейских брюках, в камуфляжной майке – бледный как полотно, с перекошенным от гнева лицом. Напротив него – маленькая детская фигурка, сжавшаяся в комок, – такая беззащитная, испуганная.
– Что ты наделал? Я тебя спрашиваю, что ты натворил, гаденыш?! Экспертиза не врет, экспертиза показала… Ты…
– Витя, что ты делаешь с ним? Оставь, не тронь, ты его покалечишь! – Женщина в ночной рубашке, только что проснувшаяся от шума внизу, неистово кричит это мужу. Она наверху, на лестнице, дверь в спальню распахнута.
– Кого мы вырастили? Кого мы с тобой вырастили, я тебя спрашиваю? Подонка, убийцу? Я был сегодня в управлении розыска, результаты экспертизы… я подозревал, но не думал… Разве мы с тобой думали о таком, когда растили его, вот его! – Мужчина схватил мальчика за плечи и начал бешено трясти, как тряпичную куклу. – С кем ты это сотворил? Один ты не мог убить ее. Говори! Говори, кто с тобой был? С кем вы ее убили?!
– Мама! – детский голос, истошный и жалкий.
– Витя, не трогай его!
– Ты сейчас же поедешь со мной. Не хочешь мне, отцу, говорить, скажешь в другом месте. Я честный человек, офицер, я воевал, я не допущу, чтобы мой сын, кровь моя… чтобы сын мой гадом рос, убийцей. Идем со мной! Нелюдь!
– Мама!
– Отойди от моего сына!!
– Регина, ты что? Ты ж сама мне говорила, боялась…
– Замолчи, это же твой ребенок, ты отец, ты должен его защищать!
– Убийцу я защищать не буду.
– Мама, спаси! – детский вопль, перешедший в визг, от которого сердце… любое сердце…
– Последний раз тебе говорю – отойди от него! – Женщина в ночной рубашке подняла руку с зажатым в ней пистолетом.
– Регина, ты сошла с ума, он поедет со мной, мы должны узнать правду… я не позволю, чтобы он… этот…
– Это я не позволю! ОН МОЙ СЫН! – крикнула женщина на лестнице.
ВЫСТРЕЛ!
Ее муж, получивший пулю в грудь, пошатнулся, но не выпустил мальчика, заходившегося в поросячьем, нечеловеческом визге, где страх, ярость мешались с торжеством.
Еще один выстрел, а потом и третий. Грузное тело стукнулось об пол. Женщина на лестнице, как сомнамбула, спустилась на одну ступень, а потом очень медленно и плавно поднесла пистолет, где еще оставались патроны к своему виску.
– Мама, нет! – Мальчик произнес это шепотом.
Но она услышала и не нажала на спусковой крючок. Подчинилась. Размахнулась и бросила… Спустилась, обошла тело мужа и направилась к дивану, на глазах превращаясь в старуху.
Мальчик приблизился к окну. Оно было темным и мокрым. Внезапно из темноты возникли руки и легли на стекло, пробуя его на прочность. Потом возникло лицо – детское и одновременно похожее на бескровную маску. Детские ладони надавили на стекло снаружи, и по стеклу зазмеилась трещина. А по ковру от лежащего тела, извиваясь, как пиявка, потекла струйка крови, она все ширилась, пухла, превращаясь из струйки в пятно, растекалась.
Существо, приникшее снаружи к стеклу, раздувая ноздри, чуя этот запах, начало тихонько скрести по стеклу, надавливая все сильнее своими слабыми детскими ладошками. Они были измазаны чем-то бурым, засохшим, этим самым бурым, засохшим был испачкан и детский рот.
Мальчик склонил голову набок, словно любуясь этим зрелищем. Еще минута, и стекло треснет, и то, что было снаружи, проникнет внутрь.
Шум… шум у крыльца…
Шаги у дверей бокса…
Бывшая медсестра Наталья Багрова открыла глаза. Существо с испачканным засохшей кровью ртом было здесь, рядом, до него можно было дотронуться: девочка с мокрыми темными волосами в грязной и рваной кенгурушке.
Она покачала головой и приложила палец к губам, словно призывая к молчанию. А потом поднесла вытянутый палец к губам медсестры.
Легкое касание, укол, укус: трепещущая плоть раздвинула губы, точно в чудовищном поцелуе, пиявкой впиваясь в язык.
Медсестра Наталья Багрова захрипела, царапая ногтями рот, щеки, шею.
Когда в бокс зашли врачи, они обнаружили ее мертвой на полу, покрытом мягкими матами, с посиневшим от удушья лицом.
Глава 42
Предупреждение
Казалось бы, в момент наивысшей активности, когда следовало «бросить все силы на задержание», они просто сидели, сложа руки.
Гущин, Катя, Мещерский, оперативная группа. И даже следователь прокуратуры… Он подъехал к дому Москалевых, когда… В общем тогда. И все успел увидеть собственными глазами.
Они собрались в отделении милиции «Архангельское». Регина Москалева находилась здесь же, под охраной.
После того как оперативника со сломанной рукой (открытый перелом со всеми вытекающими последствиями) срочно доставили в больницу, Гущин сказал:
– Сумасшедший дом. Нам никто не поверит.
Никто не возразил.
И только эксперты-криминалисты…
– Что? Что там еще у вас? Ну? – Гущин вел себя необычайно нервно. Таким Катя никогда прежде не видела флегматичного замуправления розыска.
– Сравнили отпечатки ладоней со стекла с изъятыми ранее.
– Где изъятыми?
– На квартире Полины Кусковой. Там тогда обнаружили много отпечатков пальцев потерпевшей, а также Угарова и еще детские отпечатки пальцев, ладоней – видимо, сестры, которая у нее жила. Так вот именно эти отпечатки совпали. Они совсем свежие, и, учитывая данные, которые мы получили по результатам анализа ДНК… Вывод: Лера Кускова жива, была на месте происшествия, а до этого, судя по результатам анализа ДНК, принимала участие в убийстве своей сестры.
Гущин достал сигареты, протянул Мещерскому. Закурили, нещадно дымя.
– Где мотив? Ну где, я вас спрашиваю, я себя спрашиваю. – Гущин пытался справиться со своими нервами, с ситуацией, вышедшей из-под контроля. – И с Москалевым тоже… Ну узнал про ДНК-экспертизу, ну начал у сынка выяснять… Но они ж с женой столько лет вместе – и вдруг она его… Она его! Где мотив? Где внятный ясный для суда мотив? Нет мотива. По такому сорту преступлений не бывает мотива.
– Федор Матвеевич, а может, все же мотив есть, всегда есть. – Мещерский (вот уж кого не спрашивали!) поперхнулся дымом. – Только это другой мотив. Может, он там, где вас, профессионалов, не учили искать?
– Меня не учили? Слушай, консультант…
– Вы ЕГО видели? – спросил Мещерский.
И Гущин не ответил. И Катя тоже молчала.
Читать бесплатно другие книги:
