Пир на закате солнца Степанова Татьяна
Потом Гущин пошел в кабинет, где держали Регину Москалеву. Еще одна попытка «внести ясность для суда».
– Что будем делать, Сережа? – спросила Катя.
Мещерский достал из кармана сотовый.
– Кому ты собираешься звонить?
Мещерский искал что-то в «памяти», в «телефонной книге». По его напряженному, сосредоточенному лицу было видно, что он на что-то решился.
– Кому ты хочешь звонить?
И тут… Потом Катя часто думала: было ли это совпадение? Нет, наверное, нет, в цепи самых невероятных событий все равно присутствует незримая логика, которая и ведет все и всех за собой – до конца, а может быть, возвращая в самое начало.
– Полковник Гущин где? – На пороге, как вестник, возник старший оперативно-поисковой группы. – Срочно его сюда. Прослушка квартиры Анны Гаррис только что зафиксировала – ей звонил Угаров с мобильного!
Запись разговора была с помехами, они все слушали ее:
– Ань, это я.
– Андрей, Андрюша, ты где? Что было ночью? Такой разгром, стрельба… Я ничего не понимаю. Меня опять милиция допрашивала… Господи, что же это… ведь все вроде кончилось, и адвокат сказал…
– Голос твой услышать хотел, благодарен тебе за все. Аня, прости меня, я очень виноват перед тобой.
– Пожалуйста, скажи, где ты – я приеду.
– Нет, невозможно. Ты прости меня… я тебе много врал, но ты прости, мне очень нужно это, чтобы меня простили.
– Я люблю тебя, я все сделаю, если хочешь – уедем вместе, я все брошу, я тебя бесконечно люблю и хочу быть с тобой всегда.
– Держись от меня подальше.
– Что?
– Держись от меня подальше. Аня, слышишь? Я хочу, чтобы ты жила, была счастлива – держись от меня подальше. Прощай.
– Андрей!!!
Ту-ту-ту…
– Во сколько был звонок? – спросил Гущин.
– Четверть часа назад – в 0.57.
– «Держись от меня подальше», значит…
– Федор Матвеевич, он признался лишь в убийстве Надежды Тумайкиной, – сказала Катя. – Полину он не… И вы сами сказали, что экспертиза ДНК его исключает.
– Район, откуда был сделан звонок? – Гущин обернулся к подчиненным.
– Западное направление.
– А точнее?
– Времени недостаточно для сканирования и фиксации.
– Можно мне сказать? – Мещерский поднялся, телефон все еще был у него в руке. – Он приходил ко мне. Говорил странные ужасные вещи… можно, конечно, обозвать все это паранойей, может, это паранойя и есть, но… То, чему мы все стали свидетелями там, в доме генерала… Я не знаю, что это было, КТО это был… Но Угаров ЭТО тоже видел, и еще раньше нас. Он как-то связан со всем этим. Он считает это возмездием, наказанием себе за совершенное убийство. Но он не хочет этому подчиниться, несмотря на всю свою вину, он… Он мне сказал: это хуже смерти. И эта связь… что, если попытаться ею воспользоваться? Найдя его, мы, возможно, найдем и… ТЕХ, ДРУГИХ.
Он как-то запнулся на последних словах, но это было уже не важно.
– Да как мы его найдем? Весь Запад Москвы, что ли, прочешем? – хмыкнул старший поисковой группы. – Продолжительности разговора Угарова с Анной Гаррис не хватило для фиксации. Пробовали ему звонить по его номеру, он не отвечает, хотя телефон у него включен. Он на определитель смотрит.
– Может, он мне ответит? – спросил Мещерский и начал набирать SMS.
Они все (и Катя, увы!) смотрели на него, как на фокусника-шарлатана. Слишком было все просто. А в таком деле в простоту не верилось. Уже ни во что не верилось.
ПАУЗА.
«Отчет о доставке сообщения».
Они ждали, не веря.
– Что ты ему написал? – спросила Катя.
Мещерский смотрел на дисплей.
ЗВОНОК!
– Это ты? Я тоже видел. Произошло еще одно убийство.
– Где? – голос Угарова был хриплым.
Заработала система автоматического сканирования: оперативники показывали жестами – так, хорошо, продолжайте.
– Недалеко от парка, в поселке. Я тоже видел… Это ужасно. Мальчишка… да он и не мальчишка, я не знаю, что это… Оно скрылось. И там были еще следы… Ее младшая сестра – ну ты понимаешь. Теперь они… Если это правда, то, что ты мне сказал, теперь они… оно будет охотиться за тобой.
«У НИХ ОДНА ПРИМЕЧАТЕЛЬНАЯ ОСОБЕННОСТЬ. ЕСТЬ ВСЕГДА ГЛАВНЫЙ, ВОЖАК. И ЭТО ВСЕГДА ОСОБЬ МУЖСКОГО ПОЛА. ЖЕНЩИНЫ НА ТАКОЕ ДЕЛО ИМ НЕ ГОДЯТСЯ…»
Катя вспомнила это и тут же запретила себе: нет, к черту. Этот вздор, сказки, мифы Востока…
Троянец, с которого все и началось, даже не был на Востоке, всего лишь в Албании, в горах на границе с Косовом…
Там же шла война. Разве могут сохраниться какие-то «запретные земли» во время войны? Во время обстрелов, бомбежек, боев? Или, может, это самая лучшая, самая благодатная среда, для того чтобы ОНИ…
– Звонок был из Тушина, район Трикотажной.
– Там железная дорога, склады, ремонтные мастерские, спрятаться есть где. – Гущин смотрел по карте. – Так, связываемся с Москвой, надо закрыть для поиска весь этот участок немедленно.
На дисплее ноутбука был лишь хаотичный картографический узор – так в тот момент казалось Кате.
А потом было мокрое ночное шоссе.
Оранжевые фонари…
Глава 43
Пир
Ладонь ощущала только мокрый шероховатый камень. Угаров поднес ладонь к губам – пахло плесенью, прелью. В свете прожектора были видны рельсы, вагоны, ржавые плоские крыши каких-то строений и стена – облупленная штукатурка, кирпич. Что там было за этой стеной – отстойник для вагонов или склад, а может, ремонтный цех, брошенный, открытый ветрам, залитый дождем? Вся эта промышленная ветошь у железной дороги давно уже предназначалась под слом. Тут и днем-то никто не ходил, а уж ночью в непогоду – тем более. Ни сторожей, ни воров (все давно вывезли, украли), и только бродячие псы…
Злобное рычание из тьмы…
Угаров судорожно вжался спиной в мокрый камень. Ну вот, выходит, не помогло. Не сумел спрятаться…
Возня, лай… Нет, это просто собаки, бездомная стая роется в мусорных баках. Бездомная стая на ночной охоте. Но это не та охота…
ТА ОХОТА БЛИЗКО, НО ЕЩЕ НЕ ЗДЕСЬ.
Он это знает, чувствует. У него ничего не осталось, кроме этого животного чутья, внутреннего инстинкта. И даже тот звонок по телефону ЕЙ – этой чужой, в сущности, женщине, кричавшей ему так отчаянно и так зло слова любви по телефону, – это скорее просто жест… прощальный жест… Просьба о прощении – это тоже жест, попытка выглядеть перед самим собой прежним.
«Чтобы было все по-человечески» – когда-то он говорил это ЕЙ, а может, Полине. Это самое «по-человечески» казалось панацеей от всех проблем. Но это тоже осталось где-то там – за гранью, которую он сознательно перешагнул, когда в парке двинулся следом за той тенью из прошлого. Когда вступил на запретные земли там, у дома с заросшим палисадником, в окнах которого отражался оранжевый мертвый закат.
И эта грань, которую он перешагнул, лишила его надежды на возврат.
Угаров вспомнил, что в одном из заброшенных домов, где он прятался, в комнате с вывороченными рамами, с валявшимися на полу газетами, заляпанными краской, на стене висел осколок зеркала. И он подошел и заглянул в этот осколок. И не увидел себя.
Андрея Угарова, которого он знал, чувствовал, видел прежде во всех зеркалах, больше не существовало.
Был лишь некий фантом – заросший щетиной, измученный дождем, холодом, ночевками в сырых подвалах, с безумным затравленным взглядом существа, за которым по пятам гонятся… гонятся…
ЗНАТЬ, ЧТО ЗА ВАМИ СЛЕДЯТ, ИДУТ НЕОТСТУПНО, ЖЕЛАЯ ЗАПОЛУЧИТЬ ВАШЕ…
ПРИШЛИ ПО МОЮ ДУШУ??!!
Угаров задохнулся: ему показалось, что он заорал это во всю мочь своих легких, а на самом деле это едва слышно прошептали его губы. Во рту пересохло. Дождь, лужи кругом, а ему так хочется пить…
Вот такая же жажда мучила его там, на обратном пути, когда он сел в машину и поехал, оставив ее… женщину у крыльца в палисаднике. Она даже не вскрикнула, когда он ударил, размозжив ей череп.
МАТЬ, МАМА, ЗАПОМНИ МЕНЯ ТАКИМ…
Какое было лицо у Сереги Мещерского, кореша юности, когда он слушал его признание…
Чего-то он все же не досказал ему. А, о том, что пить хотелось на обратном пути. Никаких других эмоций – страха, раскаяния, жалости, даже удовлетворения от содеянного – ничего, кроме жажды… Чисто инстинктивной жажды…
Все эмоции, ВСЕ ЭТО, ВЕСЬ ЭТОТ НЕСКОНЧАЕМЫЙ КОШМАР наступил потом. А там тогда просто хотелось пить, пить…
И сейчас…
Гравий, парковый гравий зашуршал, осыпался, легкая дрожь просекла листву старых лип. Угаров обернулся на звук. НИЧЕГО ЭТОГО НЕ БЫЛО, но он видел: мраморная статуя посреди парковой дорожки у шпалеры, увитой шиповником. Там не было никакой статуи, он же отлично это помнил, он остановился там, тогда… Мраморное тело было живым. Мраморное лицо обратилось к нему – гримаса боли, те самые черты. Как ОНА, которую он убил, превратилась в… Раны, так похожие на укусы, когда из живого еще тела вырывают куски мяса, захлебываясь кровью от жадности.
Вот что такое – убить и уехать, думая, что все сойдет с рук, все забудется, канет в небытие до следующего раза, до новой охоты…
Возле тела возникла маленькая фигурка и приникла к ранам, присосалась, как пиявка, хрипя и повизгивая от возбуждения, а потом быстро обернулась, сверкнув в темноте угольками глаз.
Угаров попятился, но… Там, за ним, была лишь стена то ли склада, то ли ремонтного цеха. Все произошло слишком быстро. Чудовищно быстро.
Он получил предупреждение, он готовился, пытался спрятаться, скрыться, ища надежное убежище, но его настигли, до него добрались.
И как, в какую минуту это случилось, гадать уже было бесполезно.
Москва подключилась к операции по задержанию быстро и оперативно. Оцепить в ночное время район промзоны, примыкающий к железной дороге, – в этом в принципе не было ничего невыполнимого.
Когда Катя увидела патрульные машины, сотрудников ППС и ГИБДД, всю эту немного показную, чисто ведомственную суету, которая всегда словно аура окружает такие события, как задержание ОО – «особо опасного», у нее отлегло от сердца.
В самом деле отлегло. Все это было привычным, виденным десятки раз, описанным в репортажах для криминальной полосы с той или иной дозой вероятности и вымысла.
Только вот в каких пропорциях вымысел и вероятность будут присутствовать на этот раз, Катя боялась даже предполагать. Просто смотрела по сторонам, стараясь не упускать из виду Мещерского и не отставать от полковника Гущина.
Блестящие от дождя крыши, мокрые рельсы, скопище каких-то строений – то ли гаражи, то ли склады, то ли цеха. Луч железнодорожного прожектора прокладывал узкую оранжевую тропу, и она уводила куда-то в глубь этого заброшенного безлюдного места.
– На машинах туда не проедешь. – Гущин включил фонарь. – Оцепление пусть так и остается на месте, а мы двумя группами начнем осмотр территории.
В группах было по нескольку сотрудников да плюс еще «приданные силы» из числа московских коллег из отдела милиции Тушина, но…
То ли территория промзоны была велика, то ли света мало – «приданные силы», да что говорить, все они, едва лишь ступили во тьму под дождь, как-то разом все растворились, потерялись в этом урбанистическом пейзаже. Хаос и запустение…
Кого здесь можно найти? Разве мы найдем ЕГО? – Катя, подняв голову, подставив лицо под струи дождя, видела вокруг лишь кирпичные стены и черный треугольник неба между ними. Это было похоже на горное ущелье. Старый цех трикотажной фабрики – шесть этажей, выбитые стекла, здание, предназначенное под снос. Темная громада, как склон горы. А вот еще один цех, двор, заваленный бытовым мусором, и дальше арка между кирпичными заводскими коробками.
Арка… ворота…
Мещерский повернул туда.
– Без меня не ходи! – Катя по лужам, не обращая внимания на застывшие ноги, догнала его чуть ли не бегом. – Постой, ты ничего сейчас не слышал?
– Нет.
– Вот сейчас.
– Это бродячие собаки.
ГРАЖДАНИН УГАРОВ, СОПРОТИВЛЕНИЕ БЕССМЫСЛЕННО, МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ, ПРЕДЛАГАЕМ ВАМ СДАТЬСЯ И ВЫЙТИ!
Прогремело в мегафон со стороны патрульных машин, перекрывших въезд на территорию. Словно в рог протрубили во время большой охоты. Того, за кем гнались, поднимали, как зверя в берлоге, надеясь спугнуть, заставить выдать себя.
– Где он точно, мы все равно не знаем. – Мещерский смотрел в темную арку, а потом шагнул под ее своды. Его будто тянуло внутрь.
– Э, консультант, старших положено вперед пропускать.
Катя оглянулась: Гущин, с ним все же как-то спокойнее.
– План зданий, конечно, не помешал бы в этом долбаном муравейнике. – Гущин постучал по стене. – Да тут все скоро под бульдозер пойдет. Крепко строили, прямо монолит. Черт!
Он споткнулся об автомобильную покрышку. У выхода из арки этих самых старых покрышек громоздилась целая гора – точно кто-то когда-то сложил их намеренно, преграждая путь.
Дальше было темно. Гущин посветил фонарем: жаркое пятнышко скользило по растрескавшемуся асфальту, по дорожке, залитой бетоном, уводившей куда-то… Стена, провалы окон, железная лестница, из которой торчали какие-то острые штыри.
Катя поняла: они во внутреннем дворе и это замкнутое, ограниченное стенами цехов, пространство.
Ржавая лестница лепилась к окнам, когда-то это был запасной выход, как и требовала инструкция по технике безопасности. На такую лестницу не то что ступить, дотронуться до нее было боязно – сплошная ржа и коррозия.
– Тут никого нет, – сказала Катя, обернулась к Гущину и…
Опустив фонарь, он напряженно всматривался в темноту – в пустые, лишенные стекол окна.
– Вы двое – ну-ка давайте назад, к арке, к стенам поближе. – Он расстегнул кобуру, полез за рацией, но у него было только две руки, и фонарь…
Фонарь шлепнулся в лужу. Хлоп – лампочка взорвалась. В рации послышалось шипение, а потом щелчок, и связь вырубилась.
И, словно в ответ на это, в окне на уровне третьего этажа мелькнул оранжевый сполох – точно отблеск костра.
Угаров вжался спиной в холодный кирпич. То, что появилось из тьмы, приблизилось к нему почти вплотную. Он ощутил зловоние и…
Перед ним стоял мальчик лет двенадцати со светлыми мокрыми волосами, висящими как сосульки. Его била дрожь – то ли от холода, то ли от сырости. На вид он был самый обыкновенный, каких сотни, какие играют в футбол в соседнем дворе, галдят, кричат, режутся в «стрелялки» за компьютером, смотрят в кино самые тупые, самые потешные, самые убойные сиквеллы, где все летит вверх тормашками, разбивается вдребезги и где льются океаны бутафорской крови из томатного сока…
И вдруг светлые волосы начали сползать с головы клоками, вместе с кожей, лопнувшей, как кожура вареной картошки. Возникли багровые незаживающие язвы, гной заструился по изъеденной трупной проказой коже, как смола по сосновой коре.
Перед Угаровым возникло существо из сна – грязные лохмотья, темные патлы, сгнившая плоть. Полуребенок-полудемон, за которым гнались там, в горах, – гнались на машинах, а потом пешком, с винтовками, с факелами, с канистрами бензина, чтобы спалить дотла, а после лишь с одним жалким полицейским пистолетом.
ВЫСТРЕЛ!!
Тварь разинула пасть, ощерив клыки, и потянулась к Угарову, сгнившие губы что-то шептали.
Кирпичная стена внезапно дрогнула, подалась – нет, не рассыпалась в прах, а словно раздвинулась, растаяла, пропуская.
На одну секунду Угаров увидел двор, окруженный кирпичными стенами фабричных цехов, арку, груду автомобильных покрышек, строительный мусор, ржавую лестницу, вделанную в стену в виде запасного аварийного выхода на случай пожара, а потом все это исчезло в пелене дождя и не стало видно ничего – на много километров, на много миль. Ни времени, ни расстояния – только дождь. И нестерпимое зловоние, бившее в нос.
Угаров закашлялся, согнулся в неудержимом приступе рвоты и…
Пелена дождя начала редеть, ее уже пронизывали оранжевые лучи. Закат над горами, мокрый закат. Под ногами был не бетон – булыжник, много веков назад привезенный с гор, обтесанный, уложенный, – крепкая мостовая, пережившая тех, кто ее мостил.
Пелена все редела, таяла, открывая постепенно склон горы, дома-руины, облепившие его, как наросты, среди зелени и серых камней.
ПРОПИТАННАЯ ДОЖДЕМ ПРОЗРАЧНАЯ КОПИЯ, СЛАЙД, ВМОНТИРОВАННЫЙ В НЕЗДЕШНИЙ ПЕЙЗАЖ, ОБМАН ЗРЕНИЯ?
СЛОВНО И НЕ БЫЛО НИКАКОЙ ДОРОГИ…
СЛОВНО И НЕ БЫЛО НИЧЕГО, КРОМЕ…
Угаров на негнущихся ногах обошел опрокинутую набок машину – белый джип, совсем новый джип с синими буквами UN на дверях и на крыше. Выбитое лобовое стекло, на приборной панели, на сиденьях, на осколках – везде следы крови.
В грязи валялось несколько пистолетных гильз, но их прямо на глазах поедала ржа, какой-то нездешний смертельный для металла грибок, и гильзы превращались в прах, чтобы уже никогда ничему не служить доказательством. Что-то где-то упало, стукнулось, отдаваясь эхом, – какой-то предмет, вывалившийся то ли из кармана, то ли у кого из рук, но этот звук был посторонним, лишним, и, чтобы заглушить его, в разбитой машине внезапно ожила магнитола: бормотание далекой радиостанции, помехи, обрывок музыки – рок-н-ролл, снова помехи, помехи, шипение, словно чье-то изъеденное червями мертвое горло пыталось взять нужную ноту.
Рокот барабана… голоса… Уже не три голоса, а десятки, сотни голосов…
Угаров оглох от этой нестерпимой адской какофонии, сверлившей его мозг.
Оранжевый свет и…
ЭТО БЫЛО ЧТО-ТО ВРОДЕ ВЕЧЕРНЕЙ ТРАПЕЗЫ.
ПИР НА ЗАКАТЕ СОЛНЦА.
ОН УВИДЕЛ ИХ ВСЕХ – ДАЖЕ ТЕХ, КОТОРЫЕ НИКОГДА НЕ ВЫЛЕЗАЛИ ИЗ СВОИХ ПОДЗЕМНЫХ НОР.
В грязи, в которую под нескончаемым дождем превратилась белая горная албанская пыль, заменявшая и пиршественный стол, и скатерть, лежало тело мужчины – когда-то крупного и сильного, а сейчас превратившегося в жалкого калеку в зеленой больничной робе.
Угаров никогда в жизни не видел ТРОЯНЦА, даже и не подозревал о его существовании, и о той ночи в госпитале, и о пропаже из морга, породившей столько слухов. Он не знал ни о стеклянном переходе на четырнадцатом этаже, ни о самоубийстве.
Он увидел только одно: человека в больничной робе пожирают, потрошат, вспарывая его кожу когтями, острыми, как бритва, вгрызаясь, добираясь до внутренностей, до самых лакомых частей.
Сгнившая тварь, дыхание которой Угаров чувствовал на своем лице, с ликующим воплем бросилась к телу, рыча и расталкивая своих жутких собратьев. Но уступать ей место за пиршественным столом никто не желал. Полосуя когтями направо и налево, тварь прокладывала себе дорогу в визжащем смрадном клубке. В завязавшейся драке уже ничего нельзя было разобрать: оскаленные клыки, горящие глаза, сгнившие морды, впивающиеся друг другу в глотку.
Кто-то коснулся ноги Угарова. Он увидел девочку, которую хорошо знал – видел и в снах, и наяву, и там, на пыльной дороге, и позже в квартире, где работал телевизор, и гораздо раньше, когда познакомился с ее старшей сестрой, которую пытался спасти, догнать и спасти, но потерял, не догнал, потому что УБИЙЦА – и это он теперь понимал – убийца спасти никого не может, даже если очень захочет.
Она подползала к нему по-паучьи, вид ее еще не был так жуток, как у остальных, лицо, правда, уже покрывали язвы, но черты все еще были те самые, прежние, хорошо узнаваемые. Ожерелья из пиявок, которое некогда так его ужаснуло, на ее шее уже не было. Пиявки, как верные спутники, следовали за ней в мутной жиже.
– ПРИСС-СС-ОЕДИНЯЙ-СССЯ!
Она улыбалась, скалясь в улыбке.
– К НАММ, ИДИ К НАММ ССЮДА-А… ВСЕ РАВНО ТЫ НАШ-ШШ!
В ее вытянутой руке что-то было, она протягивала это Угарову, предлагая ЭТО, как гостеприимная хозяйка застолья предлагает попробовать редкий деликатес.
Угаров глянул – это было сердце, вырванное, окровавленное сердце, и эта тварь… это существо… этот ребенок предлагало ему, звало, искушало…
– Лера, не смей! – он схватил ее за кисть, сжал так, что она взвизгнула от боли. – Не смей, брось это!!
– Ты НАШШШ… ЕШШШЬ!
– Не смей! Опомнись!
– ИДИ К НАМММ…
– Вспомни, кто ты, вспомни сестру, она же любила тебя…
– Ее нет, ее больше нет, а ты… ты нашш, ты ну-у-ужен намм…
Угаров вывернул ей кисть, схватил ее за горло, она завизжала и впилась в его руку зубами. Но он не чувствовал боли:
– Ну на, на жри меня, кусай, убей меня, слышишь, только брось ЭТО!
Воя от ярости, она продолжала его терзать, а он… Он схватил ее и вскинул себе на плечо. Как там, как во сне, где за него это сделал другой. Она царапала его спину, лягалась, но ТО кровавое причастие, вырванное из тела ТРОЯНЦА, выпало из ее рук.
Человеческое сердце…
Не разбирая дороги, не оглядываясь на то, что творилось у него спиной, Угаров, унося девочку на плече, бросился прочь – мимо разбитого джипа, вниз по мощенной булыжником улице мимо домов, давно уже превратившихся в склепы. Ему казалось, что он спускается по склону горы целую вечность. И чем дальше он уходил, тем слабее становилось сопротивление девочки. Вот она почти затихла.
– Лера, – позвал он, – Лера, ты слышишь меня? Потерпи…
– ДА ВОН ОН, СМОТРИТЕ, Я ВИЖУ ЕГО! АНДРЕЙ!!!
Катя вздрогнула от крика Мещерского. Он указывал наверх на одно из фабричных окон, от рамы вниз уходила та ржавая лестница, дышащая на ладан.
В оконном проеме появилась мужская фигура, придерживавшая что-то на плече – какую-то ношу…
– У него ребенок, там девочка с ним! – крикнул Гущин, вскинувший было пистолет. – Угаров, ты слышишь меня? Выходи! Сопротивление бесполезно!
Мужской силуэт четко выделялся на оранжевом фоне, заливавшем оконный проем каким-то мертвым безжизненным светом. То, что они сначала приняли за сполох костра, пламенем не было.
Мещерский как завороженный смотрел туда – в это слепое фабричное окно. ТАМ ЕЩЕ КТО-ТО ЕСТЬ. КТО ПОКАЖЕТСЯ, ЯВИТ СЕБЯ ВОТ СЕЙЧАС?..
– Помогите! – крикнул Угаров.
Он начал спускаться. Они видели, как он бегом скатывается по лестнице. А он не замечал даже ее ступеней – только булыжную мостовую, горную булыжную мостовую, по которой он никогда не ходил прежде. Опрокинутый джип с залитым кровью салоном, старое корявое дерево, которое надо было обойти стороной, иначе…
– Помогите мне! Возьмите ее и уходите отсюда! Все уходите! Быстрее!
Что-то было в его тоне такое, что Гущин… даже полковник Гущин…
– Ну-ка давайте назад? – скомандовал он.
– Но мы… – Катя от волнения растеряла все слова.
– В арку, я сказал, не рассуждать и не высовываться! – Гущин буквально втолкнул их с Мещерским под кирпичный свод.
А сам ринулся к лестнице. Угаров был уже на ее последней ступени. Он был весь обрызган кровью, но не замечал этого. Гущин снова вскинул пистолет:
– Стой, положи ребенка на землю и отойди на три шага.
Но Угаров точно не слышал. Лера была на его руках, он протягивал девочку Гущину.
– Ну! Быстрей!
И Гущин принял ребенка. Лицо Леры и ее рот были чем-то измазаны, но некогда, некогда, некогда было смотреть, разбираться.
– Забери девочку, ее еще можно спасти. И уходите отсюда все.
Они с Гущиным были посреди фабричного внутреннего двора, но Угаров этого уже не видел. Он сейчас существовал в другом измерении.
Булыжная мостовая, дорога… Вон там автомобильные покрышки… Сложены, брошены кем-то когда-то, как последний рубеж обороны.
– Уходите прочь! – Он ринулся к покрышкам, он знал, помнил, УЖЕ ВСПОМНИЛ, что именно ему надо искать.
– Ты обвиняешься в убийстве. Ты пойдешь со мной. – Гущин прижимал к себе девочку, пистолет был в его руке, но…
– Уходи же, я сказал! – Угаров извлек из груды ржавую канистру, а в ней…
БЕНЗИНА БЫЛО ДОСТАТОЧНО.
Угаров вылил часть бензина на себя, а другую плеснул ПРЯМО НА ДОРОГУ, ГОРНУЮ ДОРОГУ – под ноги Гущина.
– Прочь отсюда!
Катя увидела, как Гущин грузно, неловко бежит через фабричный двор, неся на руках Леру Кускову. А за его спиной Угаров льет на себя из канистры бензин, а затем в каком-то неистовом сумасшествии разбрызгивает его вокруг. Канистра полетела в сторону лестницы, и бензин разлился вонючей лужей. Угаров повернул назад.
Гущин передал Леру Мещерскому и Кате.
– Несите ее к машинам, а я за ним. Не знаю, что он там задумал, но… Надо его вытащить оттуда.
Катя приподняла запрокинувшуюся голову девочки. Лера была жива, но, кажется, без сознания. Одежда ее была грязной, на коже – засохшая кровь и какие-то язвы.
Тому, что произошло в фабричном дворе дальше, ни Катя, ни Мещерский свидетелями не были. С Лерой, таща ее на себе, они спешили прочь – через арку, через погрузочный двор. Вон уже и синие сполохи милицейских мигалок.
– Скорее… – Катя задыхалась, – скорее туда, во внутренний двор, – они остались там!
КАНИСТРА ПОЛЕТЕЛА В СТОРОНУ ЛЕСТНИЦЫ, И БЕНЗИН РАЗЛИЛСЯ ВОНЮЧЕЙ ЛУЖЕЙ.
Гущин потом, позже не забыл упомянуть и эту деталь в своем рапорте-отчете о происшедшем. Он много чего написал в том своем отчете. Но кое о чем, быть может о самом главном, умолчал. Кроме него и Угарова, ЭТОГО никто больше не видел. А рапорт был вовсе не тем документом, который…
– Зажигалка! – крикнул Угаров. – Дай мне свою! У меня нет!
– Слышишь, парень, не сходи с ума, отойди от бензина!
– Ты не понимаешь… ОНИ… ОН сейчас будет здесь… ЕМУ нужен я… Но я не дамся, не подчинюсь… Это хуже смерти…
– Не дури!
– Брось мне… – взревел Угаров.
А может, это эхо разбилось вдребезги о стены фабричных цехов, оглушив полковника Гущина, ослепив его оранжевой вспышкой. Он увидел, как позади Угарова возникла тень… нет, не тень, это было что-то плотное, какой-то бесформенный сгусток темной материи, и резким движением, с хрустом ломая ему позвоночник, развернула к себе лицом.
Угаров, теряя сознание от боли, ощутил тот самый смрад… трупный… гнилой. Перед глазами все двоилось, троилось, распадалось на части, на тысячи частей и потом снова на секунду складывалось, являя разные образы. Они возникали и пропадали, тут же заменяясь другими: лицо, иссеченное шрамами, борода, обрывки турецкой чалмы, золотое монисто на загорелой шее, темная прядь волос, капитанский погон, белые клочья итальянского мундира, кожаная портупея, бархатная феска, камуфляж, приклад автомата, смуглое лицо с резкими волевыми чертами, залитая кровью форма офицера КЕЙ ФОР, светлая челка, затуманенные смертной мукой глаза, зубы, впившиеся в круглое зеркальце пудреницы, зеленая медицинская роба и – черноволосый затылок, смуглый детский профиль – тот самый из сна, – еще не тронутый тленом.
Миллионы частиц, распавшихся в прах, капли крови, рассеянные в горах и пустыне, на полях сражений, в безымянных могилах на проклятых землях, запретных для живых, но жаждущих снова и снова попробовать… вкусить… насладиться… заполучить…
Лицо Полины… Пиявки облепили его, шевелились, как змеи, как космы Медузы горгоны…
– ЗАЖИГАЛКУ!!!
Читать бесплатно другие книги:
