Бортовой журнал 5 Покровский Александр

Вода во время ветра мутная, видно плохо.

В бассейне мимо тебя проносятся вихрем мастера спорта, и ты не должен увязываться за ними. Они плывут быстро, технично, но так они плывут только двадцать минут подряд. Потом они отдыхают, стоят у стенки, пускают пузыри, а потом они опять плывут.

А ты плывешь без отдыха – час, два, три. Ты должен привыкнуть – в море нет отдыха.

Особенно если ветер в лицо. А гребок должен быть длинный и сильный. Плечи потом деревянные, руки потом деревянные, грудь, спина – все это деревянное, но это потом, когда ты выйдешь из воды, через час после того как ты выйдешь, потому что еще целый час после моря ты бродишь и никак не можешь успокоиться.

Морское плавание – это жуткий прилив сил. Ориентир – береговая черта. Плывем от мыса до мыса.

Против ветра можно плыть час, два, десять. Берег неторопливо движется мимо.

Если ты плывешь от берега, то тогда ты плывешь, как в гору. Из-за поверхностного натяжения.

Море не плоское, оно как великий холм. В километре от берега ты смотришь на береговую черту, будто с вершины горы на дорогу, пролегающую далеко внизу. Так что, если плыть прямо от берега, – это словно на гору карабкаться – всегда гребок будет чуть вверх.

Зато возвращаться на берег – это бежать с горы.

А по ветру можно плыть очень быстро, хоть и здорово кидает тебя из стороны в сторону.

Главное, под удар волны не попадать.

Они у берега самые сильные. Могут сломать спину. Волна – это сотни тонн. Для нее человеческое тело ничто. Свернет. Она железо ломает, не то что кости.

Поэтому и плывем от берега не прямо, а вбок, медленно уходя вправо, если, конечно, надо отплыть от берега подальше.

Подальше от берега не такая высокая волна.

Рябь на воде – это полметра. Она хорошо тебя валяет.

Через час плавания разминка заканчивается, ты уже привык к воде, можно плыть.

Через час появляются дополнительные силы – тело просыпается. Теперь тело будет плыть само.

Главное, ему не мешать и успевать хватать ртом воздух.

Через час плавания руки привыкают к ритму, они будут его держать до самого конца.

Ты должен сказать телу: плывем четыре часа. И оно поплывет.

Тело вырабатывает свои собственные вещества, помогающие преодолевать усталость.

Ты гребешь изо всех сил, но усталости нет. Зато появляется раздвоение. Ты смотришь на себя вроде бы со стороны. И еще ты можешь спать, глаза сами закрываются, ты вроде в такой дреме, точно дремлешь на солнце, – глаза полуоткрыты.

В этом состоянии пропадает время – можно плыть несколько часов, а покажется, что плыл несколько минут.

И усталости нет. Вернее, так: про нее вообще нельзя думать. Надо бубнить про себя, что у тебя очень сильные руки, ноги, грудь, спина. Свои мышцы надо все время хвалить.

Или придумать себе что-то вроде поговорки, скороговорки.

Самое лучшее представлять себя частью моря. Тогда движения твои будут подсказаны волнами, ветром. Ты же с ними заодно, вы – одно целое. Это очень важно. Так плавают тюлени. Они заодно с водой.

Морских пловцов мало. Не все могут плыть в море.

Мастера спорта плывут в море не больше часа.

К морю надо привыкнуть. Это другое. Ты привыкаешь к нему руками, ногами, телом, ртом, который сам по себе делает вдох, не особенно тебя беспокоя.

В море ты плывешь не руками и ногами, ты плывешь весь, и прежде всего головой. Плывешь умом.

Ум тебя освобождает. Он освобождает тело, а сам в это время занимается какой-нибудь ерундой.

Дай ему что-то, например мысль о том, что ты – часть этого мира, и он включит кожу. Ты будешь чувствовать этот мир кожей. Давление воды или движение рыб.

Рыбы любопытны, некоторые подплывают.

Рывок в их строну, и они исчезают – кто ж тебя знает, вдруг ядовитый.

Рыб я пугаю так, для порядка.

Самое сладкое в плавании – это путь домой. Сам себе говоришь: домой. Поворот – и ты пошел назад.

Обратно плывешь всегда быстрее. Берег надвигается, и люди на пляже вырастают в размерах.

Сначала они еле различимы.

Вышел из воды – теперь можно узнать, сколько же ты плыл.

Это может быть и три часа, и шесть.

А потом ходишь среди людей, будто ты из другого мира. В том мире все не так. Другие ценности.

Там – ветер, волны, солнце.

Там ты – морской пловец, а тут – один из людей.

* * *

О хрустале.

Я бы награждал чиновников хрустальной розой. Каждому дал бы по розе.

Большому чиновнику – большую, маленькому– малую. Розу в петлицу.

Это за то, что оправдал доверие.

А если не оправдал – это тоже удобно, вытащил из него розу – и по роже его, и по роже!

* * *

Логики и комментаторы! Вам! Вам хочу воздать по заслугам, направив в вашу сторону свой благоговейный крик.

Вы ли не создаете нас? Вы ли не внушаете нам ум и благодарение?

А сколько правдивых историй вы нам рассказываете! Сколько чувств при этом вы нам возрождаете и сколько их вы лелеете, сохраняя в приятном виде! Я бы поставил вам памятники по всей Руси, найдись у меня на то силы и кое-что еще.

Потому что вы нам отцы.

* * *

Писатели моего склада держатся общего с живописцами правила.

В тех случаях, когда рабское копирование вредит эффективности наших картин, мы избираем меньшее зло, считая более извинительным погрешить против истины, чем против красоты.

* * *

Насчет награждения главкома ВМФ России наградой США.

Чем бы дитя ни тешилось. Я к наградам отношусь спокойно. Ну, может, нравится ему.

Мне, к примеру, они не нравятся.

Но кому-то же они нравятся.

* * *

Россия возрождает флот? Неужели? Базы в Сирии? Да ну? Это же все деньги, а деньги лучше поделить.

Так что объявят, что к такому-то году мы тут возрождаем…

И США поймаются, начнут награждать наших главкомов.

* * *

Россия защищает свои коммуникации? Вранье.

Ой вранье! Ой! Ой! Ой! Ой какое вранье!

* * *

Об украшениях.

Хочется украсить здания предвыборными лозунгами, чтобы потом, проезжая мимо них по нашим кудлатым дорогам, никто не смог бы их от дроби зубной прочитать.

* * *

Наше присутствие возрастает? Интересно было бы посмотреть, как оно возрастает, каким местом.

От флота СССР осталось хорошо если 10 процентов.

И те постоянно стареют. Не понимаю, что тут может возрастать.

Это ж огромные деньги – возрождение флота.

Так что все болтовня. Реляции. Заявления. Маневры дипломатические. Чушь чушевая.

Но Запад верит. Так без денег и дело делается. Вернее, Запад не верит нам ни на грош, но боится – а вдруг они перестанут воровать и начнут империю создавать.

Глупые. Не перестанут они воровать.

* * *

О малом.

Где б найти тех лихоимцев, что довольствуются только малым?

Триста московских спартанцев прилетели и взяли одного нашего. Этакий богатырский приезд.

* * *

Триста на одного.

То ли богатыри московские измельчали, то ли наш богатырь вырос.

Вот если б это случилось лет четырнадцать назад, я бы аплодировал стоя.

А лет семь назад я бы спел Государственный гимн.

Но сегодня я уже многое из чего понимаю. Не все, конечно, но многое.

Вот почему я тут же рассказал сам себе рассказ из жизни эскимосских лаек.

Ездовые эскимосские лайки легко скрещиваются с волком, вот почему в характере их присутствуют черты и собак, и волков. Они могут сутками тянуть нарты с эскимосом, выносить стужу и прочие удары судьбы.

Они считают эскимоса своим вожаком, и они будут выполнять все, что он им скажет, но с одним условием: он должен иногда приносить тюленя. Нет тюленя – и лайки грызутся друг с другом, а когда они почувствуют, что Акела ослабел, то могут и на него наброситься.

То есть все хорошо, пока вожак кормит.

А вообще-то все это игра.

Игра.

Здесь же все играют. Государство играет в государство, и отдельные его части играют сами в себя. Милиция представляет всем, что она милиция, армия – что она армия, Дума – что она Дума, суд играет в суд, а закон находит букву закона и играет с ней.

На манер шахмат. Причем конь внутри страны может ходить, как ферзь, и менять правила задним числом.

А можно и вне страны играть. Например, убиваешь им там слона и называешь его пешкой.

Или можно придумать другую игру. Объявить: «Вот мы изобретем сейчас новый паровоз и его на вас напустим!» – все сейчас же скажут: «Только не паровоз!» – и оставят нас в покое за нашим забором.

Но за забором все хотят закона – вот в нем беда. Все, абсолютно все его хотят.

Но чем больше все его хотят, тем меньше его становится. Не хватает его на всех.

Поэтому нужны тюлени.

* * *

О двигателе прогресса.

Взятка является двигателем прогресса. Иначе никто б тут ничего не делал.

Без взятки нет мотивации.

А теперь посмотрите, как у нас все заработало-то! Как все везде делается!

Так что «ура» откату!

* * *

Приятели мне переслали доклад, который, по их словам, прозвучал чуть ли не в Конгрессе США.

Это доклад об обороноспособности России. В нем перечислено все наше невеликое военное обмундирование и снаряжение, а потом сказано, что лодки наши в количестве восьми штук, чуть чего, гасятся у пирса, все имеемые ракеты с ядерными боеголовками уничтожаются в момент запуска, а самолеты стратегической авиации после принятых мер вообще не взлетят.

Я спросил у приятелей, уверены ли они в том, что это не чушь собачья, на что мне ответили, что они очень уверены.

Ну, в принципе, подумал я, все же воюют против всех, и чего бы такому докладу не появиться. Везде же ведутся штабные игры, и если Конгресс запросил, то ему могли предоставить часть такой игры.

Мне кажется, что ничего страшного в этом нет, потому что на самом деле никто никому не нужен. Территория не нужна никому уже давно. Разве что Япония все еще страдает по Курилам, но и то все больше гипотетически.

Вот если мы куда-то полезем, например, начнем доказывать, что Северный полюс, в общем-то, наш, то тогда мы можем накликать на себя большую стратегическую беду, а так– вряд ли.

Но и в этом случае – в случае большой беды – зачем же пользоваться такими словами, как «погасятся у пирса». Все же можно решить гораздо проще.

В одночасье арестовываются все счета всех наших чиновников за рубежом. А заодно и все счета их бесчисленных родственников. Объявляется, что они отмывают деньги, потому как не может чиновник любого ранга заработать такие залежи валюты. Дети чиновников, учащиеся, скажем так, в Англии, объявляются их пособниками, их извлекают из иностранных учебных заведений и сажают в лагерь для перемещенных лиц вместе с их матерями, которые почему-то иногда живут в купленных на подставные лица виллах.

А наш Стабилизационный фонд, давно проживающий в США, объявляется Фондом поддержки международного терроризма.

Вот и все.

Уверяю вас, наши чиновники сами, сейчас же, на открытых и демократичных выборах выберут самого открытого и демократичного президента, а потом уже он примет ряд срочных мер…

В общем, «чего изволите» будет организованно мгновенно.

Только тронь счета чиновников за рубежом, и власть они поменяют.

Не думаю, что американцам это все до сих пор не пришло на ум.

Думаю, пришло. Просто команды не было. Дадут команду, и… и не надо будет никого «гасить у пирса».

* * *

О методе проб и ошибок.

Мы тут попробовали установить, что Северный полюс весь-весь полностью наш, а нам нервно сказали: «Идите вы на хер!»

Не оценили нашу любовь к научным исканиям.

* * *

Говорят, в Бельгии политический кризис. Лидер фламандских христианских демократов Ив Летерм заявил, что слагает с себя полномочия по формированию правительства страны.

Король Бельгии Альберт Второй поручил ему сформировать правительственную коалицию, после того как его партия победила в июне на парламентских выборах. Двухмесячные переговоры представителей фламандских и франкоязычных политических сил закончились ничем.

В деле участвовали четыре партии: фламандские и франкоязычные либералы, входившие и в прошлую коалицию, а также христианские демократы – фландрские и валлонские.

Главный вопрос– федеральное устройство страны. Фламандские партии отстаивают идею большей самостоятельности регионов, а валлонские партии устраивает сохранение нынешнего положения дел.

То есть общество раскололось, правительство никак не сформировать, жизнь замерла.

– Да ничего там не замерло. Ну нет у них теперь правительства, но все же работает. Люди живут и без правительства, – заявил мне приятель, большой дока в бельгийских делах. – Главное же, чтоб законы работали, а они у них работают. Так что все при деле. И в обществе раскола нет. Терпимость друг к другу невероятная. Это политические элиты никак не договорятся, но на то они и элиты, чтоб всюду гадить.

Люди же, как и планета Земля, в основной своей массе разумны. Поэтому все на уровне здравого смысла. Законы же, в общем-то, всюду принимаются правильные. Их только не везде соблюдают.

– То есть для управления страной нужно, чтоб во главе ее стоял судья?

– Да! Во главе должен быть судья. Король, например, для этой роли очень даже подойдет. Остальное – исполнение закона. Вот поэтому в Бельгии дворец юстиции выше всех остальных зданий. Не Министерство юстиции, а именно дворец – то место, где располагается кухня закона. Там все и происходит.

– А у нас выше всех будет здание Газпрома.

– Ну, значит, у нас Газпром – главный судья.

* * *

О возобновлении полетов.

Чувствую, счетам наших народных деятелей за рубежом чего-то угрожает.

Отсюда и возобновление полетов стратегической авиации.

А если еще будет что-то угрожать, то пустим в море подводные лодки.

* * *

Милиция – это народ внутри народа.

Причем этот народ ненавидит тот народ, внутри которого он и располагается.

Вот такая меня посетила мысль.

И родилась она в переходе станции метро «Площадь Мира» 8 сентября сего года ровно в 11.35.

Я ехал на книжную ярмарку. Она проходила в Москве с 5-го по 10-е. Я спешил – на 12.00 было назначено мое выступление перед читателями. Правительство Санкт-Петербурга было представлено на этой выставке, а я входил в группу «Морской Петербург» и должен был говорить о море, моряках, России, долге.

Я очень спешил, просто летел, летел…

Но в переходе меня остановили. Три милиционера – старшина лет сорока пяти и два капитана.

Старшина двинулся навстречу:

– Подойдите сюда! Я подошел.

Знаете, когда тебя собираются потрошить перед всем народом, то выглядит это, будто ты раздеваешься на площади.

Приехав как-то погостить в Киев, я, выходя из дома, забыл свой паспорт. Я тут же засуетился, попытался вернуться.

– Чего ты дергаешься? – остановили меня друзья.

– Так как же! Я же паспорт забыл!

– Ну и что?

– А вдруг милиция, спросят.

– Какая милиция? Кто тебя спросит?

– Ну, проверят. документы.

– А с чего они будут проверять документы? Это у вас проверяют документы, чтоб в основном деньги стырить у прохожих, а у нас никто ничего не проверяет! Так что успокойся!

И я успокоился.

Но тут, в Москве, дело другое. Тут– родина. На родине все возможно. Поэтому… «Ваши документы».

Вообще-то, в соответствии с законом о милиции милиционер, подходя к гражданину своей страны, должен отдать честь и представиться. Так прописано в законе.

Представления я не услышал, потому и сказал старшине:

– Представляемся.

– Че-го? – сказал старшина.

– Представляемся, – сказал я, – и показываем свое удостоверение, после чего я демонстрирую вам свой паспорт!

После этого со стороны милиции почему-то последовали такие слова, из которых можно было выделить часть, гласящую: «А ты кто такой?». На что я сказал, что он у нас старшина, а я, вообще-то, по воинскому званию капитан второго ранга, и служил я на подводных лодках, так что очень хочу, чтоб старшина милиции мне представился, и потом я предъявлю ему свой паспорт.

И тут я услышал от родной милиции следующую фразу:

– Вот я много видел офицеров флота, и среди них не было мудаков. Вы – первый! – после чего старшина помахал перед моим носом своим удостоверением.

И вдруг я почувствовал, что еще секунда, и я в него вцеплюсь. Сил у меня хватит, чтоб свернуть ему шею одним махом.

Но я отступил. Медленно, сохраняя в перекрестии прицела его горло.

Все-таки хорошо, что я ничего не сделал.

Еще немного, и забрало бы упало. Так что я отступил, говоря себе: «Тихо, Саня, тихо!»

А документы у меня так и не проверили.

Видимо, не в них было дело.

* * *

Если б все политики вдруг стали прозрачными – и тут я имею в виду, что они сделались бы вроде как из стекла, – то мы увидели бы внутри них движение жизненных соков, отмечая при этом быстроту их движения или же заторы, и смогли бы соотнести эти движения с теми речами, которые они призносят.

Пафосным речам, относящимся к страданиям любимого Отечества, соответствовало бы, на мой взгляд, некоторое замедление, падение скорости движения в области печени, но затем – миновав столь опасный участок – соки устремились бы, так мне кажется, в область таза с радостным урчанием.

Речи же нежные, например об образовании и питании, рождали бы разжижение оных соков, и их движение в области груди сделалось бы веселым, но покойным.

И в то же время мысли об обороне, о различных посягательствах и врагах сделали бы течение этих соков упругим, на манер огнегасительной жидкости в пожарных шлангах.

В любом случае, наблюдать за внутренностями политиков было бы забавно, случись им стать прозрачными нашим взорам.

* * *

О дорогах.

ОЙ, БЛИН!

* * *

А может, немцам города сдадим?

А когда они дороги сделают, пустим танки и назад все отвоюем?

* * *

– Хочешь взять интервью у Степашина? – спросили меня, и я, конечно же, ответил, что хочу, после чего друзья договорились о том, что он такое интервью мне даст.

Дело в том, что в те времена я собирал материал для книги, где были интервью с разными людьми. Так что в «разные люди» вполне мог попасть и Степашин – почему бы нет?

И вот я уже беру интервью у самого Степашина.

Глава нашей Счетной палаты очень неглупый человек и интересный собеседник. Говорили мы о всяком, хорошее получилось интервью, я был доволен.

Потом я поехал согласовывать интервью. Степашин прочитал написанное, поправил свое отчество («Мой отец Вадим, а не Владимир») и сказал: «Печатай!»

Я хотел напечатать это интервью прежде всего в книге, а поскольку в нем прозвучала критика «Новой газеты», то и в «Новой газете», о чем я и сказал Степашину. Он не возражал.

С тем, что он не возражает, и с двумя его пометками на полях (как же я, дубина, мог перепутать его отчество), я и отправился в «Новую».

– А где его подпись на каждой странице? – спросил меня Дима Муратов, главный редактор этого замечательного печатного органа.

– На каждой? – спросил я.

– Да. Ты берешь интервью у чиновника категории «А», и он не визирует тебе каждую страницу?

– Но. есть же пометки, сделанные его рукой!

После этого Дима сказал мне все, что он думает о таких пометках. Кажется, его речь о пометках заняла минут пять. Были не забыты все отцы и все матери. После этого я отправился добывать у Степашина подписи на каждой странице.

Я позвонил секретарю Степашина и долго рассказывал ей, что «он читал», и что «он согласен», и что теперь надо, чтоб «он подписал», причем «на каждой странице».

Секретарь сперва вообще ничего не понимала и задавала такие вопросы, из которых было ясно, что она прежде всего интересуется моим здоровьем, потом она почти все поняла, но попросила повторить мой рассказ. Я повторил. Потом она сказала, что оригинал интервью с пометками ее шефа на полях надо срочно переслать ей по факсу, потом очень долго не проходил факс, потом он прошел, но ничего там было не разобрать, поскольку у них такой факс.

В этих заботах мы провели еще какое-то время, после чего наступили сумерки, и мы договорились с ней, что я пришлю еще текст по электронной почте, для чего она назвала адрес. Я послал – она не получила. Мы уточнили адрес. Адрес она дала (как выяснилось тут же), но не тот. Потом она дала тот. Я послал – она получила и попросила связаться через какое-то время с самым главным секретарем (назовем ее для краткости Е.Б.П.).

Прошло какое-то время, и я начал связываться с тем секретарем, а ее на месте не оказалось.

Тогда я снова перезвонил обычному секретарю, но там уже сидела другая девушка, которая сказала, что прошлая девушка была недостаточно опытна в этих вопросах, поэтому будет лучше, если я изложу всю историю еще раз, только теперь ей.

И я изложил всю историю. Напоминала она плач Ярославны.

Потом я еще множество раз излагал одну и ту же историю всем подряд в этой Счетной палате, потому что в деле участвовали все подряд. Я, кажется, только уборщице тамошней не излагал своей истории, потому что она не брала трубку. А так – кто бы ни брал телефонную трубку тогда, когда я искал главного секретаря Е.Б.П., – всем я излагал свою историю. Длилось это все недели полторы.

Наконец я нарвался на самого главного секретаря. Изложение наших бед заняло минуты три, потом она сказала, что они это обсудят.

– Да чего там обсуждать! – говорил я ей в совершенном запале. – Он же все видел! Он читал! Он согласился! Теперь надо всего лишь завизировать!

За что я люблю всех секретарей, так это за их не частичную, но полную глухоту. Она сказала, что дело так просто не делается, и придется подождать. При этом она говорила, как настоящий солдат. Она говорила: «Да!

Нет! Да! Нет!»

И я сдался. Я пошел и уничтожил интервью. Но сначала я снял шляпу перед Димой Муратовым, сказал при этом несколько слов насчет того, какой он все-таки гений, а потом вытащил интервью из книги. И книга поменяла название. Раньше было «12 встреч», а теперь на одну встречу стало меньше.

Пошло еще недельки две-три, и в моей квартире раздался звонок. Звонила сама Е.Б.П.

Голос ее был необычайно мил. Она сказала, что они обсудили, но сама идея публикации интервью в книге им показалась не совсем удачной, и им бы хотелось.