Контрольный взрывпакет, или Не сердите электрика! Скрягин Александр

34. Катастрофа

Катастрофа произошла в грозу.

Это была пятница. С утра ничего не предвещало беды. Медленно разгорался спокойный солнечный день. Даже и не слишком жаркий.

Прапорщик Василенко съездил в Балаклаву за продуктами. Вернулся оттуда к обеду довольный и под хмельком. Но все, включая командира части, предпочли этого не заметить. Начпрод привез две только что освежеванных бараньих тушки, мешок риса и ящик сладкого перца. Это означало, что в субботу вольнонаемная повариха Оксана приготовит любимую командно-руководящим составом небольшого отдельного гарнизона баранину с овощами.

Вообще их станция с приданной лабораторией снабжалась с продовольственной базы флота в Севастополе. Но оттуда по нарядам почему-то поступала только свиная тушенка и надоевшая гречка. Не часто, сухофрукты для компота. А в Балаклаве и в соседней Кадыковке за наличные российские рубли или горюче-смазочные материалы можно было приобрести самые свежие продукты в желаемом ассортименте.

Ермолай встретил Тукеева на аллейке, ведущей от штаба к его лаборатории. Он хотел спросить его о планах на выходные дни. Накануне Тир Сулейменович высказал мысль о том, что неплохо было бы поехать в Бахчисарай. Прогуляться по ханскому дворцу. Подняться в давно оставленный жителями горный город. Подышать Историей.

Но тогда они так и не договорились, когда встретятся, и каким путем станут добираться до бывшей столицы Крымского ханства. Бебут и предложил это обсудить. Но Тукеев извиняюще прижал правую руку к сердцу, дескать, очень занят.

– Понимаешь, у меня сейчас важный эксперимент. Вечером я к тебе зайду, тогда все и спланируем! – бросил он Ермолаю почти на бегу и устремился в направлении своей лаборатории.

Больше до Катастрофы Бебут его не видел.

В полдень погода начала неожиданно меняться.

Вопреки прогнозам гражданской метеостанции и климатической службы флота, атмосферное давление начало резко понижаться, а с юга, со стороны Турции, стал быстро накатываться облачный фронт.

Облака вздымались на горизонте сизым горным хребтом. Он рос на глазах. И через четверть часа встал прямо над локаторами станции непроницаемой вертикальной стеной. Стих самый легкий ветерок. Весь мир казался неподвижным, словно заспиртованным в намертво запаянной стеклянной колбе. Тишина стала ватной. Уши словно бы заложило, как при взлете на авиалайнере. Сколько ни напрягай голосовые связки, изо рта не выходили никакие звуки.

Чтобы как-то поднять настроение, Ермолай решил сварить крепкий кофе. В жилой комнате у него была отличная медная турка. Он насыпал туда крупно помолотый кофе, положил две ложки сахара и поставил турку на диск электроплиты. Диск достиг вишневого цвета почти мгновенно. Темно-коричневая жидкость начала подниматься к узкому горлышку турки и вскипела пузыристой пеной так быстро, что Ермолай едва успел убрать турку с плиты.

И в это время прямо за окном, казалось у самого стекла, сверкнуло мертвым снежным светом, и тут же на голову обрушился оглушительный звуковой удар. Ермолай даже на мгновение оглох. Он потряс головой и потер уши. Слух вернулся через несколько секунд. И сразу послышались чьи-то крадущиеся шаги. Его сердце испуганно сжалось. Он не сразу сообразил, что это шумят струйки начавшегося дождя.

Дождь усиливался, и быстро превратился в тропический ливень. За окном стояла сплошная водяная стена, за которой не было видно ничего. Мир исчез. Словно изображение с выключенного телевизионного экрана.

Бебуту представлялось, что ливень длился вечность. На самом деле, когда дождь кончился, он взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что ненастье бушевало меньше десяти минут. Бебут вышел на крыльцо своего жилого модуля, и увидел необычную картину.

Мимо него по каштановой аллейке бежали солдаты и офицеры.

Они бежали к лаборатории.

Ее окна были разбиты. Изнутри здания шел слабый пепельный дым. В промытом ливнем воздухе остро пахло горелой резиной.

Что произошло в лаборатории во время грозы, не мог сказать никто.

Комиссия, разбиравшаяся в происшедшем, пришла к выводу, что в здание проникла шаровая молния.

Как было сказано в ее заключении, данное слабоизученное электрическое атмосферное явление и вызвало в помещении нештатные электродинамические процессы. Они привели к поражению электрическим разрядом научного руководителя лаборатории доктора Тукеева, проводившего плановые научные исследования, и полное уничтожение секретной экспериментальной установки, носящей кодовое название «Посейдон».

Непосредственно в помещении, где размещалась установка и куда проникла шаровая молния, находился только научный руководитель лаборатории доктор Тукеев. Трое технических работников, участвовавших в эксперименте, в момент случившегося были в изолированной пристройке, где размещался электросиловой щит и трансформаторная группа.

Во время грозы сработала автоматика, отключающая силовую линию, идущую в основное здание лаборатории. Один из техников попытался позвонить туда по телефону и предупредить научного руководителя, но телефон никто не брал. Тогда двое других сотрудников сами направились в лабораторию. Там они обнаружили своего научного руководителя, лежащего в бессознательном состоянии у горящей установки. Сотрудники приняли меры к эвакуации тела доктора Тукеева из зоны пожара.

Прибывшая бригада врачей скорой помощи установила у Тукеева признаки сильного поражения электрическим током.

Тир Сулейменович был помещен в специализированное отделение флотского госпиталя, а затем отправлен в Центральный армейский госпиталь имени Бурденко в Москву. Общее состояние больного там пришло в норму.

Однако, научный руководитель лаборатории полностью потерял долгосрочную память.

Через несколько месяцев к нему вернулась речь, способность к абстрактному и связному логическому мышлению. У него восстановились все бытовые навыки. Он адекватно ориентировался в социальной среде. Но он совершенно не помнил, кто он такой, и что было в его жизни до того, как он очнулся на госпитальной койке.

У него полностью исчезли из памяти все профессиональные знания. Доктор физико-математических наук не помнил ни одной формулы, а выражение Закон Ома было для него пустым звуком. Более того, он испытывал даже какой-то душевный дискомфорт при одном упоминании о формулах, физических законах или электричестве.

Все примененные методы лечения не дали положительных результатов. Память о прошлом не возвращалась.

Тукеева привезли в Балаклаву, надеясь, что знакомая обстановка откроет замкнувшиеся участки сознания. Он снова поселился в своем жилом модуле на станции, осмотрел отремонтированную лабораторию.

Но это не помогло.

Доктору Тукееву была присвоена вторая группа инвалидности, дающая возможность работать. Ему назначили специальную воинскую пенсию, даваемую в случае утраты трудоспособности, случившейся при исполнении служебных обязанностей.

У Доктора не было семьи. С помощью квартирно-эксплуатационной части флота он обменял свою двухкомнатную квартиру в Новосибирске на однокомнатную в Балаклаве. Устраиваться же на работу не стал, хотя имеющаяся группа инвалидности этого не запрещала, а флот готов был предложить какую-нибудь необременительную должность.

Чем он занимался целыми днями, было не ясно. Однако, в пьянстве замечен не был. Бебута он не узнавал и на все попытки сближения реагировал отрицательно. Можно сказать, он Ермолая даже избегал.

А еще через несколько месяцев подоспела ликвидация РЛС вместе с приданной ей лабораторией. Все объекты Черноморского флота в районе Балаклавы по межправительственному договору ликвидировались или передавались Украине. Сам Бебут в связи с неожиданно обнаружившейся аллергией непонятного происхождения, попал под увольнение в запас и уезжал в Россию. На всякий случай, он хотел оставить Тукееву свой адрес в родном сибирском городе.

Но Тир Сулейменович бесследно исчез из Балаклавы за месяц до того, как ее покинул сам Бебут.

Все попытки найти его тогда оказались безуспешными.

Но Бебут все-таки нашел Доктора. Только через год. И там, где никак не ожидал.

В Кормиловске. В Казачьих казармах. Где он был известен под именем Капитан.

35. Электрик

Это произошло с ним, когда случай с поражением электротоком почти полностью стерся из его памяти.

Вообще, памятью он не страдал. Наоборот. В детстве прекрасно запоминал стихотворения и прочитанный в учебнике текст. Став взрослым, намертво запечатлевал в сознании виденные лица и нужные телефоны. А уж те или иные события мог воспроизвести перед умственным взором отчетливо, будто прокручивая видеокассету.

А тут сознание вело себя так, будто эта пленка пролежала долгое время где-нибудь в сильном электромагнитном поле, например, вблизи сильного радиоисточника, и в значительной степени размагнитилась. Конечно, какое-то изображение можно различить, но уж очень смутное и обрывистое.

Когда он проходил мимо линии электропередачи, то она не вызывала у него никаких отрицательных ощущений. Даже наоборот. Ему нравились стройные решетчатые мачты. Круглые пирамидки противовесов, похожие на серьги. Ровные нити натянутых проводов, по которым невидимо текла могучая сила. Удивительная сила электричества, которая могла обернуться домашним теплом и светом люстры, мощным движением поезда, бешеным огнем сталеплавильной печи – всем.

Однажды, возвращаясь со сбора грибов, он вышел к высоковольтной линии. Оказавшись рядом с упертой в бетонное основание лапой стальной опоры, он только тогда вспомнил: это – то самое место, где во время грозы его ударило то ли молнией, то ли разрядом статического электричества, накопившегося на мачте.

Но это воспоминание, которое как будто должно было вызвать неприятные чувства, ничего подобного с собой не принесло. Наоборот, он ощутил эмоциональный подъем, а потом – ощутимый прилив сил. Воздух под линией электропередач показался ему легким, вкусным и бодрящим. Он втянул его полной грудью и почувствовал, как все его тело расправляется и словно бы растет одновременно во все стороны.

Он широко расставил ноги, заложил руки за голову и поднял лицо вверх, к проводам.

На секунду, даже на долю секунды свет в его глазах исчез. Но он не успел ни осознать этого, ни испугаться, как мир вновь вспыхнул перед его глазами. Еще более яркий, сочный и пахучий, чем был раньше. А по нервам, сосудам и мышцам побежала теплая, чуть покалывающая волна.

И тут же он почувствовал Необычное.

Ему показалось, что вся эта огромная сеть проводов, висящая над ним, стала его частью. Продолжением позвоночника и нервов.

Но не просто продолжением.

Он был в ее центре, словно паук в середине сплетенной им паутины. Он ощущал, как по его нервам-проводам с бешеной силой несутся потоки электронов, влетают в огромные тысячевитковые трансформаторные катушки. Теряют в них свою ярость и бегут дальше к трансформаторам поменьше, расположенным прямо среди городских кварталов. Там они становятся совсем смирными, и такими направляются к розеткам и лампочкам.

Своими щупальцами-проводами он входил в каждую квартиру, заводской цех и банковский офис.

Для всей этой системы он являлся командным устройством. Диспетчерским пунктом. Мозгом гигантской, раскинувшейся на огромном пространстве сети. Полновластным ее хозяином.

Он вдруг понял, что может отдавать ей приказы. Только не словами. А образами, создаваемыми в своей голове.

Он сосредоточился, напрягся, нарисовал в своем сознании ситуацию, которую хотел получить, и, задержав дыхание, послал эту мысленную картину в необходимую точку подвластной ему стальной паутины.

В ту же секунду, с верхушки высоковольтной опоры, сорвался голубоватый разряд и ударил в ближнюю березу. На высоте человеческого роста на белом стволе полыхнуло бледное пламя, береза надломилась и с хрустом рухнула в траву.

Все произошло именно так, как он хотел.

Он почувствовал, стоит ему пожелать, напрячь свой мозг и идущие по всем этим проводам потоки загадочной электрической энергии, выполнят любой мысленный приказ. Сорвутся с поверхности металлического проводника и ударят бешеным голубым разрядом в любое место. В дерево, в постройку, в автомобиль, превращая их в горящие факела.

По его воле, электромагнитные колебания могут закружиться в холодном огненном клубке, который ученые именуют шаровой молнией, и, превратить летящий пассажирский лайнер в гигантскую горящую птицу. Он был способен сжать поток бешеных электронов в огненную точку и прошить насквозь многометровый слой высококачественного бетона, защищающего атомный реактор.

Подвластная ему энергия могла и с человеком сделать все, что угодно. Отправить на несколько минут в бессознательное состояние, без особых последствий, или навсегда превратить в небольшую кучку серого пепла.

Он раскинул руки в стороны и ощутил, как они гудят под напором идущей через них энергии. Он вздохнул насыщенный озоном воздух и рассмеялся.

Так он стал Электриком .

Не тем, кто, надев резиновые перчатки, ремонтирует провода и электрощиты.

А тем, кто властвует над Электричеством.

36. Пожар

Они сидели на половине Ненарокова и пили чай.

Сам Профессор, Полина Николаевна, Женя Ожерельев и Бебут.

Темнота за окнами была еще не полной. Но лампу под зеленым абажуром с эполетовыми кистями уже пришлось включить.

Не весело было за столом.

– Эх, потеряли завод! – вздохнул Роман Григорьевич. – Хозяева!

– Да, ты что-то Полина перемудрила. – осторожно произнес Ермолай. – Чем Таймырская нефтяная компания лучше «Севернефти»? И те и другие – чужаки…

– Ну, это еще не факт, что завод ТНК достанется… – взглянула в темное окно Теплинская.

– Ты ж сама документы показала… За невозврат кредита завод переходит в собственность Сбербанка, а тот передает его во временное управление Таймырской нефтяной кампании… Так? – спросил Бебут.

– Так. – кивнула Полина.

– Ну, ведь ясно же, что ТНК из своих рук его уже не выпустит. Сама его и купит. Разве не так? – попытался разъяснить не совсем понятную для него ситуацию майор.

– Нет, не так. – сказала Теплинская.

– А как?

– В том экземпляре договора, который находится в Сбербанке, днем перехода завода в собственность банка в случае невозврата кредита указан не вчерашний день, а послезавтрашний… Это, Татьяна постаралась… А завтра кредит банку будет возвращен. Деньги уже накоплены на одном из счетов. Так что, у банка никаких претензий к «Тепонику» по поводу невозврата кредита не будет. Завод, как принадлежал мне, так и будет принадлежать…

– А как же договор с ТНК? – поинтересовался удивленный Бебут.

– Это составленный Татьяной проект договора. ТНК он не подписывался.

– То есть это фикция? Подделка? – уточнил Ермолай.

– Да. – подтвердила Теплинская.

– Полина, ты в своем уме? – майор поднялся со стула и подошел к окну. – Твоя афера выяснится очень скоро… И тогда Крышковец с Дроздецким снова возьмутся за тебя… Без всякой жалости! И тогда уж тебе не вывернуться!

– Это еще неизвестно… – невнятно проговорил, жуя сыр, главный механик.

– Чего ж неизвестно? Когда Крышковец с Дроздецким узнают, что их просто обманули, как детей, думаешь, они вас в покое оставят? Смешно на это надеяться! – дернул свою бороду Ермолай.

– По-разному может получиться… На каждую мышку есть своя кошка. – заметил Женя, встал и направился из комнаты. – Пойду еще сыра принесу…

Бибам – бра-а-амс! Бибам – бра-а-амс! – мягко пропели из сумрачного угла напольные часы.

Под зеленым абажуром с эполетной бахромой повисло невеселое молчание.

Наконец, Роман Григорьевич произнес, обращаясь ко всем сразу:

– Неужели ничего нельзя сделать?

Бебут пожал плечами.

– Всегда что-нибудь можно сделать… – негромко заметил, возвращаясь из кухни Ожерельев.

И в это время они услышали, как кто-то идет по коридору. Шаги были тяжелые и спешные.

Находящиеся в комнате обернулись к дверному проему. В его белой раме стоял Семен Сергеевич Лапкин. Он тяжело дышал.

– Пожар! – с трудом переводя дыхание, сказал он. – Охотничий домик горит…

Все поднялись со своих мест.

Охотничий домик, действительно, горел.

Стекла второго этажа, где помещались жилые комнаты были разбиты и из них поднимался к вечернему небу угольно-черный дым. В угловом окне пытался выбраться наружу бордовый язык пламени, но его загоняли обратно напряженные струи, бьющие из пожарных брандсбойдов..

Кованые ворота были распахнуты.

Сверкающий красной эмалью тяжелый пожарный ЗИЛ, вывернув рубчатые колеса, стоял прямо на желтой клумбе. От его бортов тянулись в сторону здания длинные брезентовые рукава.

Вокруг здания суетились фигуры пожарных, напоминающие своими негнущимися костюмами и блестящими шлемами с защитными экранами из термически стойкого стекла водолазов, покинувших по тревоге свои водные глубины.

Дроздецкий и Крышковец стояли за оградой у черного внедорожника и, словно загипнотизированные, смотрели на Охотничий домик.

Бебут наблюдал за пожаром, стоя у открытой двери своей «Волги».

Полина, Роман Григорьевич, и Лапкин подошли ближе к решетчатой ограде дома, а Женя Ожерельев был где-то за пожарной машиной.

Ермолай почувствовал на руке слабый холодный укол. Это была дождевая капля. Он запрокинул лицо вверх. Там было почти черно. И все-таки, смутно различалось движение гигантских клубящихся масс.

В этот момент все озарилось ослепительным цинковым светом. А прямо над головой сорвался с неба и тысячетонной лавиной покатился на землю громовой раскат. Ермолаю даже показалось, что на долю секунды его колени подогнулись и он, защищаясь от летящего сверху могучего нечто, присел. Скорее всего, это движение произошли только в его сознании, но, ему стало неловко, и он инстинктивно огляделся по сторонам, не заметил ли кто его слабости.

И тут он увидел, как блестящий корпус внедорожника оплетают многочисленные и мелкие, словно листья древесного паразита – павилики, маленькие голубые язычки пламени. Они бежали по полированному металлу беззвучно и, как будто, не причиняя ему никакого вреда. Стоящие рядом с машиной Дроздецкий и Крышковец, увлеченные пожаром, их и не замечали.

А в это время миниатюрные листочки пламени слились на крыше внедорожника в большой, как аистиное гнездо, костер. В машине что-то хрустнуло, и джип, словно живой, подскочил на месте. В ту же секунду из-под его капота рванулся наружу яркий лохматый огонь.

Он нежно лизнул стоящие рядом человеческие фигуры. Потом, будто испугавшись сделанного, на секунду снова втянулся в машину, но, сообразив, что отпора не будет, рванулся оттуда рыжей мускулистой лапой.

Огненный зверь схватил и бросил на траву Дроздецкого и Крышковца. Их одежда дымилась. Они попытались подняться, но не смогли.

Раздался чей-то режущий уши вопль.

Залитые алыми бликами забрала пожарных удивленно уставились на новый огонь, плясавший у них в тылу.

С небес на Охотничий домик, на Кормиловск, на Мир обрушился ливень.

37. Не сердите электрика!

Перед отъездом, Ермолай с Романом Григорьевичем пили чай на веранде.

Чай пили с мягким сыром, а Профессор еще и намазывал на сырные ломтики томленую в духовке смородину. Ермолай попробовал сделать так же. Оказалось, очень вкусно, но, все-таки он решил, что это перебор: нельзя уж так баловать организм, и приказал себе ограничиться сыром без смородины.

Было ясное солнечное утро.

Отбушевавшая ночью гроза оставила после себя чистое голубое небо и ощущение волнующей свежести.

Тайга сизыми волнами уходила к Северному полюсу. Туда, где дымился от космического холода воздух, и полыхали колоссальные гармошки Северного сияния, рожденные столкновением электромагнитного поля Земли с выброшенными Солнцем густыми потоками фотонов. Зато под защитой этого гигантского таежного одеяла в Кормиловске было тепло и уютно.

Дверь из комнатки-книжного щкафа открылась и на веранде появились Дима Пилау с небольшим корявым мужичком – своим другом Севой.

– Доброе утро! – с достоинством произнес бывший научный сотрудник. – Просим нас извинить за ранний визит, но дело есть дело. Мы пришли за ружьем.

– Утро доброе! – кивнул профессор. – Может быть, чаю с нами выпьете?

– Благодарю вас. Мы бы с радостью, но время не позволяет. –вежливо отказался завсегдатай железнодорожной лесополосы.

– Ну, что же, я понимаю. – сочувствующе произнес Профессор.– Ружье за шкафом стоит. В комнате. Сами возьмите, чтобы мне не вставать.

– Ермолай Николаевич! – обратился Дима к Бебуту. – Хочу вам сказать, чтобы вы не беспокоились. По-моему, он – приличный человек.

– О ком вы говорите, Дима?

– Об Электрике, конечно.

– Об Электрике? – озадаченно переспросил Бебут.

– О нем.

– Почему вы так решили, Дима?

– Внутреннее убеждение. Главное, это – не вводить его в гнев. Он человек не злой, просто не нужно его сердить и все будет хорошо.

Профессор поставил чашку, собрался что-то спросить у гостя, но не спросил. Передумал.

– Счастливо оставаться! – поклонился Дима. – Извините нас, что мы не можем разделить вашего общества, но, знаете, дела! Да, Ермолай Николаевич, у меня есть к вам небольшая просьба… – Пилау замялся.

Не дожидаясь продолжения, Ермолай достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вынул оттуда несколько купюр и протянул своему внештатному информатору.

Не успела закрыться дверь за одной парой гостей, как на веранде появилась другая. Полина и Женя. Вместе.

Полине была одета не в светлое платье, как любила, а в деловой серый костюм с белой блузкой. На Ожерельеве вместо обычной висящей балахоном рубашки была защитная футболка без рукавов, обнажающая скульптурные банки бицепсов.

Они вошли, едва ли не держась за руки.

«Прямо, любящая семейная пара… – отметил Ермолай и с удивлением обнаружил внутри себя насмешливо косящего блестящим глазом галчонка ревности. – Вот уж не ожидал такого!» – мысленно погрозил он себе пальцем.

–Теперь можно работать спокойно… Дроздецкому с Крышковцом долго не до нас будет… – сказала Полина, садясь за стол.

– Не век же они лечиться будут? Все равно когда-нибудь поправятся… И тогда что? – спросил Ермолай.

– Ну, это когда еще будет!.. – махнула рукой Полина.

Лицо у нее было безмятежным. Зеленые глаза улыбались, круглые колени с веселым любопытством выглядывали из-под края темной юбки, а белый шелк блузки издавал электрический шорох при каждом движении.

– Невидимый мир нам поможет! – многозначительно произнес Профессор Ненароков и, двигая коричневыми кусочками своего лица, нараспев прочитал:

– Ох, Роман Григорьевич, только невидимому миру и делов, что вашим заводом заниматься!.. – не удержался Бебут.

– А, если они снова захотят покупать завод, – намазывая на ломтик сыра томленую смородину, произнес главный механик завода, – с ними опять случится какая-нибудь неприятность.

Ермолай непонимающе посмотрел на Женю.

– И с ними и с другими желающими. – повторил Ожерельев. – Нам чужаков здесь не нужно. А, если я рассержусь, «Севернефть» сильно пожалеет.

– Что это с тобой, Женя? Мания величия? – удивился Бебут.

– Шучу. – ответил главный механик Кормиловского маслосырзавода.

Ермолай посмотрел на Ожерельева и не узнал его.

Перед ним был не хорошо знакомый ему Женя с лицом, на котором навсегда застыло выражение только что проглоченного лимона. Нет, перед ним стоял словно бы незнакомый человек со спокойным сильным лицом. И глаза у него были – не обычные блеклые рыбьи пуговки, а налитые ярким светом электрического разряда живые шарики. Его почему-то хотелось назвать Электриком.

Не тем, кто в резиновых перчатках ремонтирует на столбах поврежденные провода или розетки в квартирах.

А тем, кто властвует над Электричеством.

Эпилог.

Бебут покидал Кормиловск.

Он остановился у переезда рядом с высоковольтной линией. Переждал тепловоз, толкавший платформы с круглыми бревнами. И нажал педаль.

«Волга» осторожно перебралась через рельсы и, мимо таблички с перечеркнутым красной чертой названием населенного пункта – «Кормиловск» – выехала из города.

У Бебута за спиной оставались зеленые тоннели улиц, краснокирпичное, построенное в новорусском стиле каменного терема здание маслосырзавода, родовое гнездо Ожерельевых с верандой, висящей над уходящей к горизонту тайгой, и белые стены старых Казачьих казарм.

Он ехал и негромко напевал надтреснутым тенорком:

Как всегда, ему было немного грустно, когда он покидал город своего детства, хотя он мог навестить его в любое время. Двести пятьдесят километров для Сибири – не расстояние. Он смотрел на пролетающие мимо зеленые лесные стены и выводил:

Наслаждаясь свободным пространством перед собой, Бебут утапливал ребристую педаль газа до самого пола. Будто сорванная диким смерчем проносилась мимо трава на обочине, неспешно уплывали назад березовые рощицы, а сизые ленты лесов у горизонта оставались на месте.

Ему было немного грустно. Но вообще-то он уезжал в неплохом настроении, несмотря на то, что доложить своему начальнику по итогам командировки ему было нечего. Чего-либо нового по сгоревшей на переезде машине «Агротреста» он сообщить Палию не мог.

Расследование же других событий, происшедших за минувшие сутки в Кормиловске, не входило в задачу его командировки. Ни ранение генерального директора акционерного общества «Сибирские продукты» Дилингарова. Ни тяжелые ожоги Президента продовольственного концерна «Севернефти» Дроздецкого и начальника службы безопасности Крышковца, полученные ими при взрыве служебного внедорожника. Хотя, конечно, свое мнение по поводу всех этих событий у майора имелось.

В конце концов, почему бы не предположить, думал Ермолай Николаевич, что сознание есть не только у человека и планеты, но у любой сложной структуры, состоящей из достаточно большого числа связанных между собой элементов. Например, у электрической энергосистемы, покрывающей своей стальной паутиной огромные территории и включающей в себя тысячи генераторов, трансформаторов, электромоторов и бытовых ламп накаливания.

Выйти на связь с сознанием гигантской Планеты Тиру Сулейменовичу Тукееву, известному в Кормиловске под именем Капитана, не удалось. За попытку сделать это, он заплатил своей Памятью.

Установить же связь с сознанием такого относительно небольшого образования, каким является любая энергосистема в сравнении с целой планетой, человеку, наверное, все-таки легче.

Возможно, благодаря произошедшему некогда случайному совпадению необходимых условий, сознанию Евгения Ивановича Ожерельева и удалось это сделать.

К тому же, почему нужно думать, спрашивал себя Бебут, что только человек хочет вступить в контакт с чужим сознанием? Возможно, другая сторона хочет того же самого! А когда двое протягивают ладони навстречу друг другу, то получается рукопожатие. Контакт.

Ермолай, конечно, ничего не знал в точности. И не имел никаких доказательств. Он лишь мог кое-что предполагать.

Уверен он был только в одном. Не надо сердить Электрика.

Рискованное это дело. Опасное. В высшей степени.

Не сердите, электрика!

август 2003 года.

Кормиловск – Омск