Контрольный взрывпакет, или Не сердите электрика! Скрягин Александр

13. Встреча в море

Лейтенант Бебут сошелся с доктором Тукеевым случайно.

Тир Сулейменович был научным руководителем лаборатории «17-17».

Лаборатория находилась на территории радиолокационной станции дальнего обнаружения. Старшему лейтенанту Бебуту было поручено контрразведывтельное обеспечение станции. А лабораторию за ним закрепили как бы в придачу, когда был переведен в Россию работавший по ней сотрудник. При этом, чем конкретно лаборатория «17-17» занималась, Бебута не информировали. В управлении сказали, проводит испытания специального оборудования по заданию министерства обороны. Все.

На официальных совещаниях Ермолай имел дело с начальником лаборатории молчаливым флотским каперангом, а с Тукеевым практически не сталкивался.

Когда он попросил свое руководство ознакомить его с личным делом Тукеева и имеющимися на него данными, ему ответили: «Не нужно. Представляющей для вас интерес информации там нет. Ваша задача состоит в том, чтобы оградить станцию и лабораторию от нежелательных внешних контактов. Все остальное вас не касается.»

Ермолай возражал. Он говорил, что сможет успешно выполнить поставленную перед ним задачу, если будет знать, чем может заинтересоваться потенциальный противник, и на каких фактах биографии или особенностях личности сотрудников, работающих в лаборатории, попытается сыграть.

«Выполняйте свою задачу с той информацией, которая у вас есть.» – завершило руководство беседу с ним по поводу лаборатории "17-17" и ее научного руководителя.

По-настоящему они познакомились с Тукеевым в воде.

Радиолокационная станция располагалась под Балаклавой, на высоком берегу моря. Бебут жил на ее территории в служебном модуле с электрическим отоплением и холодной водой, что имели не все служившие здесь офицеры.

Однажды утром в воскресенье Ермолай решил искупаться и спустился вниз на галечный пляж. Там никого не было. Большинство офицеров уехали в Балаклаву или Севастополь.

На гальке одиноко лежало чье-то полосатое оранжево-белое полотенце. Самого владельца нигде видно не было.

Ермолай бросился в море и поплыл в мягкой утренней воде. Он был хорошим пловцом. Быстрым и выносливым одновременно, что встречается не так уж часто. Впрочем, ничего удивительного здесь не было. Бебут учился плавать на великой сибирской реке, где, в отличие от моря, вода совсем не держит пловца на своей поверхности, а течение таково, что утаскивает тысячетонные баржи, стоит дизельному двигателю не то, что остановиться, просто сбавить обороты. После такой школы плаванье в море, даже в шторм, представляется приятным и безопасным развлечением.

В тот раз Ермолаю так понравилось плыть, что он прекратил грести, когда от гористого берега осталась только узенькая полоска. И даже локаторы станции почти растаяли в синем киммерийском небе.

Он перевернулся на спину и застыл, раскинув руки, в медузоподобном блаженстве. Лежал так, слегка пошевеливая ногами, долго. И вот, случайно повернув голову в сторону, он увидел в нескольких метрах от себя человека. Тот плыл со стороны морского горизонта к берегу.

Поравнявшись с Бебутом, пловец прекратил грести и спокойным, не запыхавшимся голосом, спросил:

– Я – из Турецкой разведки. Вы не скажете, где тут секретная станция?

Бебут узнал доктора Тукеева.

– Вы сбились с маршрута. Она как раз там, откуда вы плывете. – ответил Ермолай.

– Да вы что? – огорчился доктор. – И почему мне так не везет? Генерал Ибрагим снова будет мной недоволен.

– Не переживайте. В конце концов, в нашем шпионском деле от неудач никто не застрахован. – утешил его Ермолай. – Предлагаю вам, как разведчик разведчику, доплыть до вон той дальней земли и там пообедать в чебуречной у Клавы.

– Принимается! – отозвался Тир Сулейменович и, оставляя за собой белый бурун, устремился в сторону едва видных над водой крымских утесов.

Ермолай подумал, что легко его догонит, но это оказалось совсем не так просто. Тукеев шел к берегу, как торпедный катер. Доктор был на пятнадцать лет старше Бебута, но плыл, словно этого времени на его плечах не было. Метров за сто до берега Ермолай все-таки вырвался вперед, но понял, что имеет дело с настоящим пловцом.

До Балаклавы было недалеко, пешком – минут двадцать. Но только они подошли к КПП, как высокие железные ворота распахнулись перед автобусом. Прапорщик Василенко, как раз ехал в Балаклаву за продуктами. И через четверть часа пловцы были с комфортом доставлены в маленький городок, лежащий на берегу миниатюрной бухты, похожей своими очертаниями на древнегреческую амфору.

Они обосновались в открытом ресторанчике на набережной.

Набережная состояла из каменных двухэтажных домов позапрошлого века. Их стены покрывала белая штукатурка, а фасады украшали гипсовые венки, полногрудые женские торсы и головы львов.

За ними лениво карабкался на невысокую горку старый городок моряков. А почти у самых столиков ресторана чуть слышно плескалась за бетонным краем набережной зеленая морская вода. Балаклавская бухта – единственная в мире, где никогда не бывает не то, что штормов, даже заметного волнения. Здесь всегда тихо.

Без обсуждений они выбрали жареную на решетке черноморскую ставридку с ломтиками картофеля и черными маринованными маслинами. Из стоявшего рядом со стойкой деревянного бочонка им налили стеклянный кувшин белого вина. Его делали в соседнем винодельческом хозяйстве. Местный рислинг был светло-соломенного цвета и пах сохнущей на солнце травой.

Бочонок еще хранил в себе прохладу подвала, из которого был извлечен утром, и бокалы покрылись мелкими капельками влаги.

Ставридка была дразняще острой и требовательно звала холодный рислинг.

Кувшин с вином закончился так быстро, что, наблюдая за редкими каплями, падающими из его узкого горлышка, они были искренне удивлены. Новое путешествие кувшина к деревянному бочонку стало неизбежным.

– Так вы, оказывается, тоже электротехник? – разливая вино, с радостным удивлением произнес Тир Сулейменович.

– Ну, да. Я кончал Новосибирский институт инженеров речного транспорта по специальности электрооборудование судов. После института, как офицера запаса, меня призвали на два года, и по специальности направили служить на флот. После я не стал увольняться, а остался служить на базе подлодок в Балаклаве. А уже тут произошла одна история, после которой меня и взяли в контрразведку.

– Тогда вы меня поймете… Тот, кто столкнулся с электричеством, уже не сможет по-настоящему заниматься ничем другим. Вы вдумайтесь! Электричеством пользуется каждая домашняя хозяйка, – Тукеев подмигнул Ермолаю, – а мы до сих пор не знаем, что это такое! Что такое отрицательный электрический заряд? Это то, что притягивается к положительному электрическому заряду. А что такое положительный заряд? Это то, что притягивается к отрицательному заряду. Одно объясняется через другое, такое же непонятное. Все! В сущности, этим все наши знания о том, что такое электричество, и ограничиваются! – доктор наук устремил глаза в небесную синеву.

Со стороны узкого входа в бухту веял слабый, пахнущий йодом ветерок. Он оставлял на губах какой-то волнующий вкус. Бебуту казалось, ветерок хочет сообщить о чем-то. Только не словами. Но люди уже привыкли к словам и разучились разговаривать с Миром на настоящем языке.

– Лично я считаю… – прищурился доктор – Я считаю, что электричество – это душа мира. Это то, что делает Мир живым! Выпьем за Электричество!

– Они втянули в себя холодный рислинг и взялись за черноморскую ставридку.

– Скажу вам больше! – прожевав кусочек спинки, с заговорщицким видом произнес Доктор. – Электромагнитное поле Земли, если не считать колоссальную разницу в мощности и размерах, по своей внутренней структуре полностью совпадает с электромагнитным полем, окружающим человеческий мозг! Каково?

– Удивительно! – благодушно согласился Ермолай.

– Невольно напрашивается гипотеза, что между планетой и мозгом человека есть какое-то сходство! – сверкнул большими глазами Тим Сулейменович. – А?

– Интересная гипотеза! – из вежливости поддакнул Ермолай. Поддакнул-то из вежливости, но что-то в этих словах Доктора его зацепило. Несмотря на выпитый рислинг, фраза запечатлелась в памяти.

Размягченный обедом, он откинулся на спинку стула и посмотрел на зажатый двумя холмам вход в бухту.

На одном из них куском старой музейной гравюры высилась полуразрушенная оборонительная башня средневековой генуэзской крепости. В течение нескольких веков она охраняла расположенную здесь колонию беспокойных генуэзцев, торговавших с местными народами.

– Поселение на берегах этой бухты существовало задолго до генуэзцев. – перехватив его взгляд, сказал Тир Сулейменович. – Еще в пятом веке до нашей эры здесь поселились древние греки. Но и задолго до них здесь обитали люди. Эта бухта упоминается еще в Одиссее Гомера. Возвращаясь после победы из-под Трои, царь Итаки Одиссей зашел сюда отдохнуть и чуть не погиб от рук встретивших его команду коварных листригонов. Ученые считают, что в это время здесь жили тавры. Видимо, они и описаны великим поэтом под именем листригонов.

В честь тавров Крым и стали называть Таврией или Тавридой. Об этом народе мало, что известно. Никто не знает даже на каком языке они говорили. Предполагают, что тавры занимались пиратством. Они зажигали ночами у входа в бухту костры, чтобы привлечь проплывающие мимо суда. На вошедшие в бухту суда они нападали, товары и ценности захватывали, а оставшихся в живых моряков приносили в жертву своей главной богине – Деве… Мы с вами, Ермолай Николаевич, сидим на месте, над которым витают тени многих поколений людей, живших здесь когда-то…

– Вы – не только физик, вы еще и историк! – с искреннней завистью произнес Бебут.

– Я – любознатец.

– Это что за такая профессия? – удивился Бебут.

– Это не профессия. Это – склад души. Люблю знать. Люблю знать, как все устроено. Почему так, а не иначе. Вот, что такое электричество, например? И что такое – человек? Это – закономерный результат развития Вселенной или случайный продукт планетной эволюции?

Ермолай задумался… А он-то сам кто? Любознатец? Или – нет? Какой-нибудь – ленивец? Или равнодушец? Или простотакжитец?

– А знаете, как древние греки называли эту бухту? – наклонился над столом Доктор.

– Нет. – отчего-то тоже приблизил к Тукееву свою голову Ермолай.

– Сюмболон-лимне. Что означает, бухта знаков. – шепотом произнес Доктор. – Бухта знаков . Греки никогда не давали свои названия впустую.

14. Человек с ружьем

Ермолай покинул Охотничий домик в недоумении.

Так с кем же сегодня должен был подписывать договор о продаже маслосырзавода Семен Лапкин? – спрашивал он себя. – С «Агротрестом»? С «Сибирскими продуктами»? С продовольственным концерном «Севернефти»?

Майор медленно ехал в зеленых ущельях Кормиловских улиц и напевал своим надтреснутым тенорком:

Ермолай смотрел на идущих по тротуарам немногочисленных горожан, и размышлял. Под собственный вокал ему думалось лучше всего.

Последние две строчки он повторил несколько раз:

«Волга» выехала на улицу, идущую над обрывом. Под ним текла великая река. А на другом ее берегу сизыми волнами уходила к Северному полюсу тайга. Открывающийся перед ним простор манил его, как магнит. Майор остановил машину, вылез из салона и подошел к дереву, растущему у самого края.

Он сложил ладони на затылке, потянулся и вдохнул острый, наполненный бальзамическими запахами, дикий воздух.

– Хорошо! – удовлетворенно сказал он и опустил взгляд ниже, на лежащую под обрывом неширокую светлую полоску песка. Там на сухой коряге сидел мужчина в камуфляжной куртке. Он низко склонился над лежащим у него на коленях продолговатым предметом. Видимо, это был рыбак. Чуть в стороне торчало укрепленное в песке длинное удилище.

Куртка, плечи, затылок показались Ермолаю знакомыми. Он пригляделся и удивился. На берегу сидел Дима Пилау, который никогда рыбной ловлей не занимался. Но еще больше он удивился, когда рассмотрел предмет, который Дима взял с колен и поставил на корягу вертикально. Это было охотничье ружье.

Бебут окинул взглядом кромку обрыва, обнаружил невдалеке сбегающую вниз тропинку и начал спускаться.

– Добрый день, Дима. – сказал он, подойдя.

Бывший научный сотрудник обернулся и, увидев, Ермолая, поднялся с коряги.

– Добрый день, Ермолай Николаевич! – поздоровался он, продолжая держать ружье в руке. Это была ижевская вертикалка с сильно потертым прикладом и потускневшим воронением стволов.

– Рыбалкой занимаетесь? – поинтересовался Бебут.

– Знаете, да. Товарищ приохотил. Собственно, это его снасть. – кивнул Дима в сторону самодельного удилища. – Увлекательная вещь. Вчера две приличных стерлядки поймал. Да, и сегодня одна уже есть. Неплохая добавка к обеденному столу! – заверил он таким тоном, будто сам обеденный стол был у него таков, что деликатесная стерлядка могла быть на нем лишь скромным дополнением.

Ермолай заглянул в ведро измятое так, словно им долго играли в футбол. Там, в прозрачной воде, действительно вяло шевелила плавниками и тыкалась в стенки вытянутым усатым носом небольшая стерлядка.

– А к охоте вас, Дима, тоже ваш товарищ приобщил? – спросил Ермолай.

– К охоте? Да что вы, Ермолай Николаевич! – осуждающе взглянул на майор Дима. – Охота – это же убийство! Звери же – не рыбы! Они же смотрят, когда мы в них стреляем! Они же просят нас, не убивать их. Они же удивляются нашей жестокости! Как вы могли такое подумать обо мне?

– Тогда зачем вам ружье? – взялся рукой за двойные стволы Бебут.

– Ах, это! Ну, что вы! Это – не для охоты! Это – для самообороны! Да, оно и не мое.

– А чье?

– Севино. Вот он, к сожалению, охотник! У него и документ нужный есть. Он в общество охотников каждый год очень большие деньги платит. Ему и в милиции разрешение дали. Участковый приходит каждый месяц, железный ящик проверяет, где оно лежит. Да вот он, и сам идет! – указал Дима на показавшуюся на обрыве мужскую фигуру.

Мужчина начал было спускаться по крутой глинистой тропинке вниз, но, неожиданно развернулся, с усилием взбежал вверх и исчез за краем обрыва.

– Что это с ним? – удивленно спросил Дима у Ермолая. – Вы не знаете?

– Я не знаю… – в свою очередь удивился майор.

– Может быть, он вас испугался? – предположил Дима.

– А чего ему меня бояться? Ружье, ты говоришь, у него зарегистрировано…

Бывший научный сотрудник помолчал, посмотрел себе под ноги, потом поднял глаза и решительно произнес:

– Знаете, Ермолай Николаевич, давно собирался вам сказать, но не хотел ставить вас в неловкое положение. Вас многие боятся. Это плохо. Люди не должны друг друга бояться. Но, может быть, это происходит от того, что они вас не знают. Они думают, вы – злой человек. Я вот вас знаю, и так не думаю.

– А кто же это меня боится?

– Многие. Сева, например. Вы же сами видели.

Бебут задумался.

– Дима, вот вы сказали, что ружье вам надо для самообороны… А, могу я вас спросить, от кого вы собрались обороняться?

– Понимаете, Ермолай Николаевич, – посмотрел вверх на обрыв Дима, – на город надвигаются тревожные события. Появилось много новых людей. Я им не верю. Всякое может случиться.

– Что это за люди?

– Я не знаю. Новые. Раньше их не было.

– Ясно. Но почему вы, Дима, решили, что на город надвигаются тревожные события?

– Чувствую.

– Да?

– Да. – уверенным тоном подтвердил бывший научный сотрудник.

– Понимаете, Дима, я ценю вашу уверенность, но, может быть, вы приведете в подтверждение ваших слов какие-нибудь факты? – дипломатично осведомился майор. Он давно работал с Димой и знал, как с ним нужно разговаривать. И хотя Дима не прекратил разговор, а это вполне могло быть, если бы тон собеседника ему не понравился, но все-таки успеха майор не добился.

– Чувство выше фактов. – твердо сказал Дима.

– Выше? – уточнил Ермолай.

– Да. – не допускающим сомнений тоном подтвердил Дима.

Бебут посмотрел на реку. По ней неторопливо шла самоходная баржа. Над ее низким бортом высился небольшой черный макет Уральских гор, созданный из каменного угля. От судового дизеля пахнуло теплым запахом отработанного мазута. Разбуженная баржей на береговой песок побежала закручивающаяся внутрь самой себя волна.

– Дима, позвольте взглянуть на ваше оружие? – попросил Ермолай.

Вежливый собеседник, без возражений, протянул Ермолаю двустволку.

Майор взял ее, переломил стволы и увидел в них желтые блестящие донышки охотничьих патронов.

Оставлять заряженное ружье в руках у гражданина Пилау, майор посчитал неправильным и даже опасным. Ссориться с ним, он, разумеется, тоже не хотел.

– Дима, у меня к вам просьба. Вы не могли бы одолжить мне это ружье? – обратился он к своему внештатному агенту.

– Вам? – приподнял брови Дима.

– Мне.

– Если для самообороны, то – конечно. Если для охоты, вынужден отказать. Даже не просите.

– Именно для самообороны. – заверил Бебут.

– Тогда моральных препятствий для меня нет. Только, что я скажу, Севе?

– Объясните ему, Дима, что оно было мне совершенно необходимо. Для самообороны. Скажите ему, что у меня были причины опасаться за свою жизнь. А завтра это ружье будет ему возвращено… Я остановился у Профессора. Пусть он зайдет в дом Ненарокова утречком, часиков в девять. Если он меня не застанет, я оставлю ружье у Романа Григорьевича и его предупрежу. Он отдаст его Севе лично в руки.

– Хорошо. Я Севе все объясню, Ермолай Николаевич! Я уверен, он поймет, что вам оно сейчас необходимее, чем мне. А на охоту он сегодня не собирался.

– Ну, вот и отлично. – сказал Бебут. – По-моему, Дима, у вас клюет!

– Нет, не клюет. – возразил Дима. – Это просто волна поплавок притапливает. Клюет по-другому.

Дима подошел к удилищу, качнул его рукой, внимательно посмотрел на поплавок и вернулся к Бебуту.

– Ермолай Николаевич, у меня к вам приватная просьба. – смотря майору в глаза, со значением произнес он. – Вы не могли бы оказать мне небольшую финансовую помощь? Понимаете, жизнь дорожает. Чтобы поддержать хоть сколько-нибудь достойный образ жизни, приходится идти на значительные расходы.

– Да, конечно. У меня, как раз есть небольшой излишек. – сказал Ермолай, доставая бумажник.

– Я вам искренне благодарен. – светски склонил голову Дима Пилау, беря деньги. – Вы меня очень выручили!

Он аккуратно сложил купюры вдвое и положил их в карман своей камуфлированной куртки.

15. Бебут подслушивает

Майор неторопливо выехал на центральную улицу. Она именовалась Ильинской.

Это была главная торговая улица города. Стояли на ней большей частью старые, еще дореволюционной постройки, кирпичные дома. Двери многочисленных магазинов по идущей из прошлого местной моде прикрывали веселые полосатые тенты.

Для многих поколений кормиловцев Ильинская была тем местом, где они смотрели на людей и себя показывали. Ее брусчатка помнила и легкий перестук шнурованных башмачков купеческих дочек..и уверенный удар хромовых офицерских сапог, которых ждали бесконечные дороги первой мировой, а затем, гражданской войны.

Как-то, классе в десятом, Ермолай, провожая Полину после школьного вечера, шел с ней вечером вдоль по Ильинской. Не потому, что между ними была дружба или какие-нибудь романтические отношения. Просто они жили на одной улице, и им было по пути. И во время этого провожания он вдруг заметил, – все встречные мужчины прилипают к Полине глазами и даже оборачиваются вслед. Не то, чтобы он считал одноклассницу не симпатичной, но, чтоб так привлекать внимание!

Он попытался взглянуть на нее посторонними мужскими глазами и с удивлением обнаружил, что рядом с ним по улице идет, слегка покачиваясь на высоких каблуках, совершенно взрослая, очень красивая женщина с широкими бедрами, круглыми коленями и полной грудью.

Еще минуту назад он рассказывал ей какую-то муру про то, как его достает математичка, трогал ее за обнаженное плечо и ничего особенного не испытывал. А тут у него прямо-таки пересохло во рту, лишний раз стукнуло сердце, и стали плохо слушаться ноги. Он даже резко замедлил шаг.

– Ермоша, ну, что ты плетешься, как не живой! – недовольно обернулась к нему ушедшая на несколько шагов вперед Полина. – Идем быстрее! Мне домой надо! Мне мать сказала в девять обязательно быть, а уже скоро десять… Она меня убьет! А ты тащишься еле-еле! Ноги-то переставляй!

С тех пор прошло лет двадцать или больше. А Полина не так уж и изменилась. Разве что потяжелела. Но это ее не портило. Так ей даже шло.

Скользящий взгляд майора остановился на расположенном впереди аптечном киоске. Он находился на противоположной стороне улицы. Взгляд остановился не случайно. За киоском, легка на помине, стояла Полина Теплинская.

Она была не одна.

Рядом с ней переминался с ноги на ногу не кто иной, как Костя-Кот.

Они беседовали. Вернее, говорила Теплинская. Костя слушал, опустив голову.

Майор плавно притерся к бордюру и остановился.

Не подходящая друг другу пара постояла еще с минуту и двинулась с места. Полина и Костя-Кот шли рядом.

Бебут покинул машину и устремился вслед за ними.

Дойдя до перпендикулярной улочки, они свернули.

На углу под дощатым навесом располагался маленький базарчик. Давая парочке немного отдалиться, майор остановился у прилавка. Рядом с ним в большой чашке лежали небольшие аккуратные соленые огурчики. Вокруг чашки невидимым облачком повис дразнящий укропный запах. Ермолай купил у пожилой улыбчивой торговки ладный пупырчатый овощ, снял с него прилипший листик смородины и откусил. Огурчик оказался крепким, хрустким и возбуждающим аппетит. В Кормиловске всегда умели солить огурцы.

Съев огурец, майор заглянул за угол и увидел, что интересующая его пара отошла достаточно далеко, чтобы начать скрытое преследования, не рискуя быть обнаруженным.

Улочка, была безлюдной. Ермолай шел, почти прижимаясь к стволам тополей, растущих вдоль тротуара. Будто что-то почувствовав, сначала Полина, а, затем, Костя-Кот несколько раз обернулись. Но Ермолай успевал скрываться за толстым тополиным стволом или акациевыми кустами. Дойдя до одноэтажного деревянного дома с резными наличниками над окнами, Костя открыл калитку, и они с Полиной скрылись за высоким забором.

Бебут подошел к домику.

Забор вокруг него был высок, а его выкрашенные темно-зеленой краской доски плотно прилегали друг к другу.

Но перед фасадом дома располагался маленький – пару шагов в ширину – полисадник, отгороженный от улицы лишь небольшим штакетником. В нем росли цветы и несколько смородиновых кустов.

Майор подошел к игрушечному заборчику, оглянулся по сторонам и, никого не заметив, перемахнул через его заостренные вершинки.

Подобравшись к окну, он заглянул в дом, но ничего там не увидел: Внутренность жилища закрывали задернутые цветастые занавески. Майор посмотрел на соседнее окно и заметил, что его рама слегка приоткрыта. Вдоль стены он подобрался к нему и прислушался.

За окном разговаривали. Он услышал сильные мелодичные волны Полининого голоса и узнал глуховатый говорок дважды нападавшего на него налетчика.

– А как ты думал? – сердито спрашивала Полина. – Просто только ящики с водкой в машину грузить. Соображай, раз за дело взялся…

Костя-Кот в ответ что-то едва различимо проскрипел. Бебут разобрал только:

– …у них охраны – целая банда!

– Охраны он испугался! – раздраженно проговорила Теплицкая. – Тоже мне, герой! Слушай меня внимательно. Сегодня в городском саду будет Праздник сыра. Все будут там, и ты должен…

Разговор перестал быть слышным. Видимо, беседующие отошли от окна или переместились в другую комнату.

Бебут постоял еще немного, но так больше ничего и не услышал.

В это время до него долетел скрип открывающейся двери и шелест подошв во дворе. Двор отделяла от палисадника небольшая, высотой по грудь, сбитая из дощечек дверь. Шаги как будто приближались к полисаднику. Бебут метнулся к смородиновым кустам и присел за ними.

Но в полисаднике, к его счастью, никто не появился.

Стукнула входная калитка, и он увидел, как за решетчатым заборчиком в метре от него движутся женские ноги в телесного цвета тонких чулках и туфлях на высоком каблуке. На уровне колен колыхался подол кремового в мелкий зеленый горошек Полининого платья.

Простучав каблучками по асфальту, женские ноги исчезли из его поля зрения, но какое-то время еще напоминали о себе удаляющимся звуком: ток-так, тот-так…

Бебут сидел за смородиновыми кустами на черной, усыпанной сухими коричневыми листьями земле, вдыхал древний растительный запах и ждал. Все было тихо.

Он обратил внимание на резной наличник. Он был старый, в мелких трещинках. Когда-то выкрашен светлой охрой. Наличник, как наличник. Таких в Кормиловске сколько угодно. Но вот, то, что он изображал, было не таким уж обычным. Это были два кружка, между которых проскакивала угловатая молния, какие давали нести Нептуну во время морских праздников в Севастополе.