Бегущие по мирам Колпакова Наталья
– Ну что, найдется еще смельчак? – с вызовом выкрикнула женщина.
Для Боруна перепалка звучала как гомон птиц, повздоривших у кормушки. Он сидел. Смотрел. Вникал. Пытался – и никак не мог уловить нечто... Нечто очень важное. По-настоящему важное.
– ...до оглашения воли вершащих Избрание пребывать под сенью Дома правосудия! – Хранитель законов несолидно возвысил голос, силясь перекричать шум.
Но шум тотчас улегся сам. Только высоко, под самыми скатами крыши, протяжно и жалобно прозвенело что-то. Или это звенит у него в ушах? Все взгляды вновь обрушились на Боруна. Он чувствовал эту невыносимую тяжесть спиной и затылком, но не мог стряхнуть оцепенение, обернуться к недругам лицом, как надлежит. Он смотрел на мага. Маг смотрел в никуда. Светился. Лишь почувствовав совсем близко присутствие чужих, равнодушных, огромных тел – запах пота, пыли, дешевой рыхлой ткани, которую с удивительным упорством отряжала на государственные нужды казна, – Борун задышал и зашевелился. Над ним нависали две гигантские фигуры, два людоеда, демона, смутно напоминавшие стражей-привратников. Демоны тупо и терпеливо взирали на него, перетаптываясь, как вилороги в стойле. Побрякивала сбруя. У самой ноги Боруна, прямо у фиолетового щегольского башмака, основательно уперлось в пол древко копья. Они ждали. Демоны ждали его. Борун дернулся, отшатываясь от чудищ, взгляд его вновь метнулся к Тринадцатому. И встретился наконец с глазами мага. Тот весь разом потух, будто свечку задули, сделался обычной стариковской плотью, сединой спутанных волос, заношенной тканью одежды. И песок потух. Но вспыхнули глаза старика – не злым и не радостным, нездешним отсветом.
– Вы должны были знать, – пояснил он самым обыденным тоном. – Соискатель должен быть доступен к моменту оглашения решения. И для награды, если победит, и для наказания в случае проигрыша.
– Какого... наказания? – с трудом выговорил Борун.
– Лицо, заявившее необоснованные Притязания, карается смертью.
Борун неотрывно смотрел на мага и не видел в нем даже тени злорадства. Одну только сосредоточенную печаль. Стражники – конечно, никакие не демоны, а обычные солдаты, хотя и дюжие, – наклонились к нему, норовя подхватить под руки. Последним усилием не воли даже, а одной только бешеной поруганной гордости Борун задавил в себе порыв рваться и визжать. Повелительно вскинул ладони, отстраняя солдафонов. Встал, выпрямился, сколько смог. Протолкнул из горла в желудок шершавый ком. Даже улыбнулся.
– Все это, конечно, только с завтрашнего утра, – с издевкой повторил он слова законника. Раздвинул стражей. Те отошли, покорные едва заметному движению руки Тринадцатого. У выхода бросил, не оборачиваясь, через плечо: – Утром. Вы знаете, где меня найти.
В паланкине, едва слуга задернул плотный занавес, Борун скорчился среди ароматных подушек и то выл, то давился жутким хохотом. Опытные носильщики шли размашистой рысцой, в потемках мелькали и подпрыгивали в щели между шторами огоньки чужих окон, и от этой качки, и мельтешения, и пляски его вывернуло прямо на шапку поспешавшего рядом свитского. Тот даже не повернулся, разве что сбился с шага на мгновение, и Борун, поклявшийся себе во что бы то ни стало выгнать негодяя взашей прямо на рассвете, лишь даром напрягал слезящиеся глаза, силясь разобрать хоть какие-то приметы бедолаги. Не разобрал, решил рассчитать всех, и носильщиков, и кортеж, и остаток пути до дома провел, обессиленный, почти в беспамятстве.
– ...Пустяки? Это ты называешь пустяками? «Лицо, заявившее необоснованные Притязания, карается смертью»... Смертью, понятно тебе? О, небеса и недра!
Борун метался по комнате. Взгляд его слепо блуждал, выхватывая из багровой пелены отдельные приметы реальности. Бездымный магический огонь в очаге, золотые безделушки на столешнице низкого столика, выточенной из цельной пластины прозрачного сланца, кресло с фигурными ножками, опрокинутое им в недавнем приступе бешенства... Знакомые, любовно подобранные вещи, символы его статуса. Привычные, обыденные, убедительно настоящие. Мир, рухнувший для Боруна каких-то полторы ночные стражи назад, оказывается, и не думал рушиться, он даже не пошатнулся. Ровно грел очаг, маслянисто отливало золото, лениво дремали тяжелые складки узорных занавесей и покрывал. Он не был иллюзией, этот комфортный, роскошный, равнодушный мир. Он остался прежним, вовсе не заметив, как с грохотом и проклятиями вывалился из него достойнейший и виднейший гражданин. И оттого Боруну хотелось рвать и топтать эти наглые вещи, посмевшие остаться невозмутимыми, когда он оказался на краю гибели. Он метнулся к столику, повалил его яростным пинком. Роскошные вещицы посыпались с обиженным звоном. Одна, откатившись, остановилась возле блестящего кожаного сапога с фиолетовой отделкой. Новехонького дорогого сапога, слегка забрызганного свежей грязью. Борун медленно поднимал глаза, пока не добрался до лица – знакомого, вульгарно-красивого лица человека, снисходительно взиравшего на него из глубокого кресла.
– Кром, предатель! – взревел Борун, бросаясь к креслу и вцепляясь в подлокотники.
Человек даже бровью не повел, лишь поморщился слегка. Поднес к лицу руку, принялся изучать ноготь мизинца.
– Покуражиться пришел? Верный прихвостень нашего великого стратега! Где он, кстати?
– Ты что это, внучок?
Борун всем телом развернулся на голос. Дед, невесть откуда взявшийся, картинно восседал на краю столешницы, косо воткнувшейся в ковер. Как он там угнездился, бес его знает, – не сидел и не лежал, стлался по самому краешку, будто ящерица по каменному гребню. Вид у него был безмятежный, крылья расслабленно свешивались из-под складок плаща, только когтистая лапка цепко держалась за невидимые неровности на отполированном сланце.
– Бушуешь, вещи разбрасываешь. Никак недоволен чем?
Борун отклеил липкие ладони от подлокотников кресла.
– Ты знал?
– А что это меняет?
– Даже не спрашиваешь, о чем я, – упрекнул Борун, чувствуя, как улетучивается его ярость, уступая место беспомощной, детской горечи.
Существо ободряюще улыбнулось ему:
– Ты не понял, внучок. Этот их закон, заключение под стражу и... и прочее в том же духе – разве это что-то меняет в твоих планах? Ты что, собираешься проиграть королевские выборы?
– Я... Э-э-э, конечно, нет. Просто мне не очень-то... Если...
Борун провалился в выпуклые, поблескивающие влажной слюной глаза. И ослабли тройные узлы, стискивавшие все у него внутри, испарился нутряной, панический страх. Даже звериное чутье на опасность примолкло, свернулось клубочком где-то глубоко в душе. Эти глаза были полны любви – всепоглощающей отеческой любви и гордости за него, особенного, единственного на свете мальчика. Облитый теплым сиянием, Борун преображался на глазах. Сами собой развернулись плечи, величаво выпятился живот, и сладко заныли виски, схваченные королевским обручем, представлявшимся ему так ясно, будто он уже увенчивал голову.
– Ну так никаких больше «если»! – возгласила тварь, столбиком вытягиваясь на остром сколе камня. – Иди, мальчик мой, иди и завоюй этот мир! А сейчас спать. Ты устал, ты пострадал от злых людей, они пугали и мучили тебя. Засни, а завтра явись к ним. Мой наследник, мой победитель, спи, спи...
...Борун ехал через город. Это был прекрасный город, напоминающий столицу, но во сто крат более обширный, роскошный и величественный. Сонмы и сонмы людей переполняли его улицы и площади – население целой страны, двух, трех стран вмещал он, – и все они ликовали. Он проехал под аркой, отлитой из чистейшего света, и главная площадь открылась перед ним. Где-то неизмеримо далеко миражом вставал призрачно-прекрасный дворец. Площадь была пустой и белой. Необъятное пространство такого светозарного, идеального белого цвета, подобного которому не встретить в нашем несовершенном мире. Торжество Боруна на миг омрачилось. Он не знал, как ему пересечь площадь, не нарушив ее идеальности. В то же мгновение он вместе с экипажем и упряжкой взмыл в воздух. Это любовь людей, наводнивших город, чудовищная сила их страсти подхватила его и понесла над площадью. Он всматривался в марево, млеющее над горизонтом. Дворец приближался, и все больше изысканных подробностей вылепливалось из миража.
Ровно на полпути он отчего-то бросил взгляд вниз. Там, в самом центре белоснежной пустоты, темнело крохотное пятнышко. Шевельнулось. Определилось силуэтом. Вдруг проявились детали: узкий кольчатый хребетик, растопыренные лапки в налипших крупинках белого песка, пара выпуклых, глядящих точно в зенит глаз. Непонятно, как можно было различить все эти мелкие подробности с такой большой высоты. У существа не было губ, но оно улыбалось. Небеса и недра! Оно улыбалось, глядя на парящего Боруна, и тот сразу почувствовал себя уязвимым и мягким, словно вынутый из раковинки моллюск. Улыбка стала шире, гостеприимнее, хрупкие челюсти раздвинулись – и пошли разъезжаться, открывая провал пасти. Пасть была цвета тухлятины, она ширилась, росла, вот превысила размеры самого существа, полностью скрыв его, и продолжала увеличиваться. Лопались зеленоватые пузыри на блестящих зубах, крупные волны пробегали по гортани, жадно, нетерпеливо сглатывающей, и прямо под ногами Боруна – а он вдруг очутился в воздухе один, без экипажа, – вскипела, вспенилась слюна под хлестами узкого, как ременная плеть, языка. Пасть, заполонившая уже всю площадь, алчно чавкнула, обдав его луковым смрадом, и...
– Господин, проснитесь! Господин! – Перекошенное лицо слуги было так близко, что Борун почувствовал вонь луковой похлебки из его рта. – Там пришли... за вами пришли.
Он был в своей спальне, раздетый, среди простыней, сбитых в отвратительный, мокрый от пота ком. В просвете между ставнями ветер трепал линялый лоскут раннего утра. Явились ни свет ни заря! Боятся, как бы он не удрал? Так ведь он мог удрать и ночью... Кстати, почему он этого не сделал? Ах да... Потому что он победитель. Да, он победитель, и, если придворная шушера ждала от него страха, слабости, бегства, она крупно просчиталась!
Он спустил ноги с высокого ложа, потребовал воды для умывания и разбавленного вина, чтобы отбить привкус тухлятины, поселившийся во рту, и отдался попечению слуг. Что за пакость ему снилась? И как следует понимать этот сон, начавшийся так правильно, так обнадеживающе, чтобы обернуться мерзостью и бредом? Трясущийся от страха камердинер кольнул его булавкой, и Борун от души врезал старой бестолочи по уху. Да бес с ним, со сном. Сны, видения, пророчества – это для стада, для обычных людей, с рождения зараженных магией, будто дурной болезнью. Он, Борун, уникален. Он не властен над магией. Так не значит ли это, впервые пришло ему в голову, что и магия не властна над ним?
К огромному его удивлению, у ворот его ждал не военный наряд, усиленный группой магического захвата, а заурядная карета с эмблемами дворцовой службы на дверцах. Даже обидно! Впрочем, кортеж из двенадцати обряженных по-парадному скороходов и почтительность обоих выездных лакеев несколько утешали. По всему выходило, что в нем видят не государственного преступника, но и не беспомощного выскочку. Фактически наследника. И он воссел на жесткое сиденье казенного выезда с истинно королевским достоинством.
Водворение под сень Дома правосудия было обставлено с благопристойностью и тактом. Сам глава ведомства исполнения наказаний почтительнейше встретил новосела на пороге. Статус узника представлял неразрешимую загадку, и бедняге тюремщику следовало посочувствовать. Как-никак перед ним был не заклейменный судом преступник, а претендент на королевский трон. Не вполне законный, хотя и незаконным не назовешь. Правда, простолюдин. Но дело-то могло обернуться как угодно! Сегодня возьмешь этого непонятного типчика под стражу, а завтра он уже никакой не типчик, а Избранный. И кого тогда введет «под сень» квартет дюжих молодцев в сизо-зеленых, как тюремная тоска, мундирах? Словом, начальник тюрьмы решил видеть в постояльце персону не столько охраняемую, сколько защищаемую законом, отнестись к означенной персоне со всей возможной почтительностью, самому же держаться тепло, по-дружески. Подчиненные получили строжайший приказ на сей счет – и не подвели. Весь штат неумело лучился улыбками. Даже стражники на постах старательно растягивали губы, отчего гляделись истинными чудищами. Борун аж взмок со страха, пока добрался до камеры. Впрочем, какой там камеры – покоев дорогого гостя!
Отведенные ему апартаменты во втором этаже – для бунтовщиков королевской крови, пустующие вот уже полтысячелетия, – стараниями зеленомундирных приобрели почти домашний вид. Конечно, окна были чересчур узки, решетки на них слишком отдавали казематом, устрашающе нависали каменные своды. Так уж строили тюрьмы во времена, когда в правящей династии еще водились бунтовщики! Зато очаг протопили на славу, натащили модной тонконогой мебели и драпировок для пущего роскошества не пожалели. Словом, когда Борун протиснулся внутрь, то увидел нечто вроде винного погреба, увешанного бархатом и парчой и уставленного разномастными предметами обстановки, среди которых почему-то преобладали мягкие подставочки для ног и тому подобные услады старушечьего быта. На столе был сервирован недурной завтрак. Жаль, его пришлось разделить с говорливым начальником тюрьмы и вкусить под жуткие ухмылки двух мордоворотов. Потом все ушли. Дверь с тяжким скрипом затворилась, лязгнул кованый засов. И он остался один.
Тотчас в камере стало очень, очень тихо. Даже огонь в очаге облизывал несгорающие дрова-иллюзию совершенно беззвучно, и Борун впервые в жизни вздохнул о самом обычном, немагическом пламени – старомодном огне в печурке, обогревавшем дом, где он вырос. Он медленно пошел вдоль стен, дышащих холодом (никакие ковры не помогали), попинывая мебелишку в бессильном раздражении. Остановился у окон, слишком высоких, чтобы в них можно было выглянуть. Постоял и у двери, но это зрелище – железные накладки в две ладони шириной, здоровенные шляпки костылей, загнанных в каменно-твердое дерево, а главное, отсутствие ручки с внутренней стороны – ввергло его в уныние, и Борун отвернулся с тоскливым вздохом.
За столом сидел дед. Придирчиво осматривал остатки трапезы. Выловил какой-то объедок, кинул за щеку, принялся жевать с довольным видом. Борун испытывал к этому существу разноречивые чувства – от брезгливости до суеверного страха, – но никогда прежде не ощущал при виде его столь искренней радости.
– Дедушка!
– Внучок!
Старый ящер вытер лапу о скатерть, сцапал недопитый кубок и жизнерадостно забулькал плохоньким винцом, которое здесь подавали. Борун отлично знал это вино. Это было его вино, он в свое время подмял под себя почти все казенные поставки.
– Дрянь винишко, – приговорил дед, отставляя пустой кубок. – Жаден ты, внучок. Ну да тем ты мне и люб. Что захандрил?
– А как ты сюда...
Дед замахал лапками:
– Нет-нет, даже и не помышляй! На волю не выведу, риск большой. Или неправым хочешь себя перед выскочками этими объявить? Сиди, ешь, пей. Две седмицы всего, чего не посидеть-то на всем готовом? А там и победа, там и корону тебе на блюде серебряном поднесут. Да с поклонами, со всем уважением.
Борун криво усмехнулся. Радость от того, что он здесь не один, померкла, уступая место привычному страху перед сверхъестественным созданием, мотивы которого – он вдруг это осознал – оставались совершенной тайной.
– А точно поднесут?
– Сомневаешься... – удрученно протянуло существо, и глаза у него стали грустные-грустные. – Не веришь. Родному деду не веришь! Я ли для тебя не...
– Ты стой, ты вот что, погоди-ка, – жарко, лихорадочно забормотал будущий народный избранник, налегши грудью на стол. – Мне из этих палат каменных два пути всего – на трон или на плаху. А твой-то, змеюка, твой в чем интерес? Ведь не человек ты, и нет за душой у тебя ничего человеческого...
– А у тебя есть? – холодно обронило нечто, сидящее напротив, и в голосе его отчетливо послышалось шипение. – Забыл, кто ты такой? Ты ж выродок почище меня! Тебя же слуги собственные боятся. А надо мне того же, чего и тебе: власти.
Змеиный голос смягчился и потеплел. С нежным присвистом он говорил с Боруном о самом для него сокровенном, словно приобщая к общей для двоих тайне.
– Власти, власти я хочу. Посмотри на меня, Борун, посмотри: я знаю и умею больше любого ныне живущего, я почти всемогущ. – И страшным, тоскливым бессилием дохнуло на обмякшего Боруна это признание древней твари. – Но кто я есть в этом мире? Бродяга, цирковая диковинка! Я живу среди подонков и шлюх, ничтожества окружают меня, я нелеп и смешон в их глазах. Ответь, Борун, изберут ли люди правителем такого, как я? Ты станешь королем и в благодарность сделаешь меня канцлером. – Он мгновенно успокоился, облизнул сизые губы раздвоенным языком: – Ведь сделаешь?
Борун кивнул.
– Вот и славненько. Ну мне пора. Отдыхай, набирайся сил. А я навещать тебя буду, о новостях рассказывать.
Дед хлопнул его по плечу, встряхнулся, шевельнул крыльями. И вдруг оторвался от пола, лентой заструился вверх, к окну, просочился между прутьями. Исчез. Борун, как сомнамбула, добрел до кровати, повалился прямо в одежде на постель и проспал до самого обеда.
Глава 13
Оглушительные итоги избирательной кампании
В день оглашения итогов Избрания к Боруну доставили вместо бестолковых тюремных слуг личного камердинера и куафера. Размеренно тек ритуал утреннего облачения. Борун был совершенно спокоен. От нервозности минувших дней заключения не осталось и следа. Он крепко, без всяких сновидений, спал и пробудился на рассвете свежий, с ясной головой, поднятый с постели не тревожным нетерпением, но бодрым предвкушением долгожданного момента. Пробудившись, он потребовал нормальный завтрак и напоследок допьяна напоил простофилю-начальника лучшим, что нашлось в личном винном погребе. Начальник угощался за троих, не забывая подобострастно выспрашивать, всем ли был доволен важный постоялец за время вынужденного пребывания в тюремных стенах. Сам же Борун – с истинно королевской воздержанностью – едва прикоснулся к яствам и кубкам. Ощущение величия момента приподымало его над пошлой обыденностью, возносило ввысь и несло, несло к горнему сиянию власти.
С этим драгоценным самоощущением он вплыл, едва касаясь подметками пола, в зал заседаний Большого государственного совета. На сей раз в зале не чудилось ничего сверхъестественного. Просто очень просторный сарай, гулкий и скудно обставленный. Гонцы из всех провинций, сопровождаемые депутациями виднейших граждан, уже доставили ко дворцу черные каменные урны, наглухо запечатанные заклятиями. Вся эта орава толпилась в прихожей. Знатные горожане с глазами-пуговицами потели от волнения под сукнами и мехами, стражники сбивали в кучу людское стадо, следя, «чтобы чего не вышло». Тут же присяжные маги проверяли сохранность печатей, и повсюду мелькали сполохи света, когда маги сопровождения оставляли в ведомостях личную подпись. В зале уже расселись положенным порядком нобили. Борун занял свое место на отдельном возвышении, у подножия которого встали кольцом воины. Подсчет голосов начался.
Первую урну водрузили на кучу белого песка. Двое служивых магов, явно волнуясь, распечатали узкое горлышко. Развязанное заклятие струйкой лилового дыма заструилось вверх и растаяло. В зеркально-черном тулове, выточенном из цельного куска отполированного камня, зазиял матово-черный просвет. Урна глухо вздохнула, и на волю потянулись чередой, покачиваясь с неловкой грацией, сгустки света и тени. Не ослепительного сияния и не запредельной полуночной тьмы – так, слабые подобия, бледные копии того и другого. Ничего удивительного. Никто ведь не вкладывал в Избрание душу, всего лишь отдавал голос «за» или «против», да и голосовали-то не боги и не маги, а простые обыватели. Но Боруна скудость чувств будущих подданных отчего-то задела. Он полагал, что любовь, которую почти все они, безусловно, питали к нему, сделает голоса, поданные за него, светозарнее и жарче, а ненависть немногочисленных врагов загустит черноту голосов «против». Видимо, он поспешил. Жалкие ничтожества осторожничали, копили силу страсти для будущего правителя, отказывая в ней кандидату. Это было понятно, объяснимо, и Борун, прислушавшись к себе, заключил, что может простить за это свой народ. И со спокойной снисходительностью наблюдал, как светлые и темные сгустки послушно разделяются на два потока, устремляясь каждый к своей чаше огромных, выше человеческого роста, весов. Темных было меньше, чаша «за» начала перевешивать.
Скудно и равнодушно отголосовали провинции. Тупоголовые селяне шарахались от урн, целыми деревнями отказывались голосовать. Словом, то была мелочь. Все решалось в столице.
Урны сменяли одна другую на чистом песке истины. Вдруг очередная словно поперхнулась, беззвучно закашлялась пылью или пеплом. И с усилием извергла из себя престранный шар – тяжелый сгусток неразбавленного багрового мрака. Он не был невесом и эфемерен, он полнился силой, и от упорного его продвижения к цели – нижней чаше весов – веяло угрозой и жутью. Борун видел, как отшатнулись маги, слышал, как согласно охнули члены Совета за его спиной. Он ничего не понимал, наблюдая, как адский шар, добравшись до весов, гирей рухнул в чашу. Из каменного сосуда, помедлив, выбрался невесомый комочек света и скользнул к весам. «Неприятная случайность, – гордясь своим хладнокровием, решил Борун. – Как бы не сочли дурным предзнаменованием. Скорей бы конец!»
Урн в очереди почти не осталось, уже голосовала метрополия. Перенаселенность столичного региона как никогда бросалась в глаза. А дальние провинции на западе пустуют. Не пора ли заняться выравнивающим развитием территорий? Многообещающий проект...
Борун так увлекся, что необъяснимая заминка в подсчете голосов ускользнула от его внимания. Между тем на белом песке в центре зала творилось бесы знают что. Урна хрипела и подпрыгивала, безуспешно пытаясь откашляться. Из ее каменного брюха доносились глухие удары, будто внутри ожесточенно боролись, давя и отшвыривая друг друга от горловины, какие-то тугие тела. Борун очнулся от грез, когда она опасно накренилась, и маг с отчаянным лицом рванулся подхватить урну, но не успел. Огромное каменное яйцо медленно, важно опрокинулось набок, глубоко уйдя в песок, и треснуло вдоль всего тулова, будто стенки его были не толще обычной скорлупы. А из разлома с торжествующим воем полезли багровые шары. Сталкиваясь налитыми боками, клокоча необъяснимой яростью, они устремились к нижней чаше весов и посыпались в нее, вколачивая в пол. А из разбитого сосуда напирали все новые и новые, и гора их росла, погребая весы, расплющивая чашу чудовищным весом.
Он не знал, долго ли длился этот кошмар. Чаша скрылась под черной, тяжко дышащей массой. Сколько на ней было шаров, уже не имело значения. Из выпотрошенного нутра погибшей урны выскользнула горстка темных и светлых задохликов, и все замерло.
Голосование совершилось. Все было кончено.
То есть было, конечно, еще много всякой суеты. Несколько багровых шаров сбежали с весов и ни с того ни с сего накинулись на ближайшего служку, мгновенно обратив в пепел здоровенный кус мантии у него на спине вместе с капюшоном и клоком волос на затылке. Маги, опомнившись, отогнали злобных тварей. Те прыснули в стороны, и паника охватила толпу. Депутаты-провинциалы давили друг друга в дверях, где-то на ярусах сидений затрещало ломающееся дерево. Борун отстраненно наблюдал, как пролетающий мимо шар вдруг остановился, завис в воздухе, задышал, запульсировал и, словно приняв решение, уверенно двинулся прямо к его лицу. «Сейчас я стану пеплом», – подумал за него кто-то чужой, и Борун, ко всему равнодушный, даже не стал закрывать глаза. Потому и увидел руку – хрупкую, легкую руку, в которой телесными остались разве что глубокие складки кожи. Рука ловко сцапала шмат багровеющей тьмы. Без усилий собрались в кулак пальцы. Короткий визг – и нет сгустка, только грязно-серый жирный пепел хлопьями да вонь мясного гниения. Борун посмотрел выше. Над ним склонился Тринадцатый, тот самый жалкий старик. Его отрешенное лицо смягчалось сочувствием. Борун убил бы его, если бы мог чего-то желать сейчас.
– Это мертвые, – объяснил старик, хотя Борун ни о чем его не спрашивал. – Их голоса. Они избрали вас, понимаете?
Борун хотел, чтобы его оставили в покое. Поэтому он кивнул. Рука Тринадцатого дернулась, жест был отчаянный, бессильный.
– Я ничего не могу поделать, понимаете? Я бы не допустил вашей казни в случае проигрыша. Но это – это не люди, понимаете, не голоса людей! Тут другое! Мы переловим их, задержим. У вас будет немного времени. Может быть, ночь. Чтобы проститься, понимаете?
Борун опять кивнул, с досадой. Старик раздражал его, мешал ничего не хотеть.
– У вас есть семья?
Борун встал. Все кончено, пора уходить. Но уйти не смог, что-то придавило плечи, пригвоздило к полу.
– Тише вы, остолопы, – грустно сказал старый маг, и давление ослабло.
– Слушаемся! – дружно грянули над головой стражники.
Тринадцатый вновь смотрел Боруну прямо в лицо, шарил по нему своими выцветшими глазами, пытаясь дозваться ответного взгляда.
– Нельзя покидать дворец. Вам придется вернуться в тюрьму. Они будут рваться за вами, будут искать, преследовать. Там город, люди – слишком опасно.
– Ненавижу, – тихо и очень отчетливо выговорил Борун.
Маг кивнул. Они были сейчас будто два заговорщика – вдвоем, совсем одни в центре хаоса, – будто два хранителя одной сокровенной тайны, намертво спаянные бесплодным бешенством одного и бессильным пониманием другого. И не было у Боруна во всей его жизни никого ближе, чем этот старик, враг, которого он ненавидел.
– Будьте вы все прокляты.
Тринадцатый знал. Он знал про него все. И лишь печально улыбнулся:
– Это ничего.
И Боруна увели.
– Вот ведь беда какая! Ну народ, а? Твари неблагодарные! Ты к ним со всей душой, обхаживаешь, добро им делаешь... Нет, чем отплатили, а? Хитры людишки, пройдошливы, ничего не скажешь.
Ящер вольготно развалился в кресле. Впрочем, сейчас в его облике почти не проглядывали черты рептилии. Худая шерстка распушилась, глазки поблескивали, и заостренная физиономия с подергивающимся носом определенно была мордочкой жестокого и опасливого зверька. Едва отскрежетал засов и затихли за дверью шаги тюремщиков, он возник на своем любимом месте за столом и с тех пор, не закрывая пасти, жевал и костерил избирателей. Разразившаяся трагедия не лишила его ни бодрости, ни аппетита. Борун окаменело смотрел, как исчезает за частоколом зубов последняя в его земной жизни трапеза, как весело льется в складчатую глотку вино, кубок за кубком. Сам он не проглотил ни крошки, ни капли. И чувств никаких не было. Если бы еще убрать это, этого... Этот голос. Борун очень устал, а голос мешал ему отдохнуть.
– Тут ведь как вышло... В дальних краях народ плохо голосовал, неохотно. Боялись, чурбаны деревенские. Больно дело непривычное. Ну и мы в провинциях особо не усердствовали, знали, что толку не будет. Столица – дело другое, тут все решалось. Тут и люди Кромовы по дворам ходили, за тебя агитировали. А чтоб простолюдье не отпиралось, придумали вознаграждать избирательскую, так сказать, активность. Проголосовал – получи монету. Поверишь, в очередь к урне выстраивались, не отгонишь. И кто бы мог подумать...
Боруну было глубоко безразлично, о чем именно не мог подумать поганый змей-совратитель. Но того нисколько не смущало очевидное равнодушие «внучка». Никогда еще не приходилось Боруну видеть предка столь оживленным и разговорчивым. А пытаться заткнуть рот существу, истинные возможности которого ты даже не представляешь, затея безнадежная. Против воли пришлось выслушать скорбную эпопею собственной гибели, изложенную, впрочем, жизнерадостно, с огоньком.
Если коротко, «короля Боруна» сгубила банальная страсть людей к дармовщине. Да еще предписанная древним законом система волеизъявления, прямо-таки толкающая избирателей на злоупотребления. Голосовать имели право все взрослые мужчины, но лишь один член семьи – старший родич, домохозяин – допускался к священной урне. Нагнувшись к самому ее жерлу, он сообщал сосуду выбор каждого из правомочных домочадцев, и урна откликалась звучным рыком на падение в ее недра каждого очередного голоса. Голос «против» – визгливым, «за» – пониже, побасистее. Вот эти-то, с позволения сказать, ветры и подсчитывали топчущиеся тут же добровольные наблюдатели из числа Кромовых приспешников. Дважды рыкнула урна сочным басом – получи, хозяин, две монеты. Рыкнула десять – ну ясно...
И все бы ничего, кабы не одно маленькое упущение. Никто не удосужился выяснить, сколько всего взрослых мужчин числится за тем или иным двором. Некогда было избирателей переписывать, да и незачем: урна-то магическая, ее не обманешь. В нее ведь не горловое воздухотрясение – жизненная субстанция вместе со звучанием имени падает. И не трудись выдумывать несуществующего родича, пустое будет имя, потому как нет за ним человека.
Ну а если есть? Самый что ни на есть настоящий, полновесный член рода – дедушка там, дядя или еще какой достойный муж. Зрелых лет и в полном праве, разве что не живой, а упокоившийся допрежь Избрания. Но имя-то непустое, был ведь в роду такой человек и, кабы не помер, беспременно в церемонии поучаствовал, волю свою изъявил. Какую именно волю? И гадалку не спрашивай – за преблагого господина Боруна, всякого ему благополучия и жить сто лет. Потому как дедушка (или там дядя) мудр был и добродетелен, не стал бы голос против преблагого господина подавать. Видимо, мысль эта пришла в голову многим столичным жителям. И ведь сработало! Глотала священная урна имена дорогих покойников и не кашляла. Рыгала себе басом. Вот только пресловутая жизненная субстанция от них, от покойников, исходила, скажем так, не вполне жизненная. «Трупешная эманация», – охарактеризовал ее змей-предок. И силы в каждой порции было столько, что один мертвый голос на сто живых тянул. А поскольку все они были за «преблагого господина Боруна»... Так и вышло, что стал Борун избранником мертвых.
– И что это значит? Что теперь?
Дед картинно развел руками:
– Да кто ж тебе скажет-то! Одно точно: среди живых тебе больше не быть. Заберут тебя мертвые к себе, на ту сторону, а там – боги подземные ведают, как выйдет.
– Маги...
– Да что они знают, маги эти! Ну подымут мертвого – тому уж лет шестьсот, как последний раз в этом мире подобным баловались. Так ведь ни спросить толком не могут, ни ответа добиться. Мучают душу зазря и сами маются.
Борун уперся взглядом в ухмыляющуюся мордочку.
– Ты знаешь, тварь. Скажи. Скажи, слышишь?
Улыбка не исчезла с лица зверя, она лишь остыла. Вмиг, будто короткий выдох из глотки самой смерти выстудил ее в ледяную маску. Не умеющие мигать глаза замерцали, как погибельные болотные огни, оскал обнажил янтарные корни клыков.
– Тебя приведут к подножию горной цепи. Ты будешь карабкаться по ней вверх, пока грудь твоя не разорвется, тщась вздохнуть, и сердце не лопнет от недостатка воздуха. Там ведь нет воздуха. Совсем. Восхождение будет мучительным. Все твое существо будет рваться обратно, но ты не сможешь даже оглянуться, бросить взгляд назад, и это хуже всего. Тело, раздираемое надвое, скоро откажет тебе, мясо лопнет, обнажатся жилы, вздувающиеся в чудовищном усилии. И все-таки ты будешь двигаться, неудержимо двигаться вперед, влекомый силой, превосходящей даже силу рождения. Минует вечность, и ты доберешься до вершины. Во всем мироздании нет пика выше – и в то же время пропасти глубже, и ты понапрасну стал бы допытываться у меня, как такое возможно, ибо есть вещи, недоступные и моему пониманию. Камень там уже не камень, он течет и плавится, обжигая жалкое мясо на твоих ступнях своим ледяным прикосновением. Страшный напор оттуда, с той стороны, выдавил, выпятил этот пик из пограничного кряжа и продолжает выталкивать все выше. Туда, где в пустоте безвоздушия и бессветности даже первоэлементы утрачивают присущие им свойства. И бывший камень закипает и плавится, изливаясь с вершины горы огненным лавовым водопадом. В его потоке низвергнешься ты туда, откуда никому нет возврата. Знай имя его – Огненный страж, за то нареченный, что лава его никогда не потечет вспять, не откроет пути обратно. Хотя жил прежде, говорят, герой, сумевший подняться против течения Огненного стража. Нянька твоя, старая ведьма Хамда, пела тебе песню о нем. Сильная была ведьма... Да ты ведь не помнишь, ты не слушал. А если б и слушал – что с того? Песня, просто песня о древнем герое. То ли жил такой на свете, то ли нет...
– Спаси меня, не хочу, спаси, помоги мне!
– Я не могу тебе помочь.
Борун стиснул голову в ладонях и завыл. Змей странно – с оттенком жалости и чуть озадаченно – смотрел на коленопреклоненного человека, скорчившегося перед ним на полу. То был первый и последний раз, когда Борун, взгляни он в лицо пращура, мог бы прочитать по нему, о чем тот думает. Но он не смотрел. Он, обезумев, вжимал кулаки в зажмуренные глаза, и багрово-черные сполохи заволакивали картину посмертного восхождения. А таинственное существо думало об очень простой вещи – что у него, вообще говоря, довольно-таки недалекий потомок.
– Я... я не могу тебе помочь... – вкрадчивым эхом прозвучал голос, змеей вполз прямо в голову Боруна.
И он вскинулся в безумной надежде – мокрый, больной, растерзанный.
– Кто? Кто может?
– Кто, как не ты? – ощерилась в нежной улыбке пасть. – Мой драгоценный, единственный мальчик! Есть, пожалуй, один способ... Кром!
Кром мгновенно возник из ниоткуда, только промчался через покои злой порыв сквозняка да хлопнула пробка некой незримой бутылки, откупоренной, должно быть, рукою великана. Впрочем, судя по туалету Крома, прибыл он вовсе не из ниоткуда, а прямиком с попойки, где как раз собирался перейти от возлияний к плотским радостям иного рода. С раздражением сдернув со спинки кресла парадный плащ Боруна, Кром завернулся в царственный шелк, прикрыв изгаженное вином и жиром исподнее.
– Ненавижу, когда ты вот так меня выдергиваешь!
– Цыц, парень, – добродушно пристрожил ящер, и царь воров и актеров моментально притих. – Борунчик, умница, решил попытать счастья. Обучи его. Да смотри, честно учи, не таи секретов. А то я тебе, милый ты мой, эти секреты, знаешь...
– Знаю, знаю, – буркнул Кром. – Научу. На точку работать, конечно, не поставлю, но простака любого облапошит.
Он задрал полу плаща грязной рукой, пошерудил в заднем кармане штанов и властным жестом призвал Боруна.
– Ну, пентюх городской, смотри.
Борун посмотрел. Три глиняные стопки донышками кверху стояли рядком на столе. Самые обыкновенные, грошовые, наспех слепленные. Одинаковые, на крайней правой щербинка. В руке Крома, загадочным образом переставшей трястись, возник, словно из воздуха, неприметный зеленоватый шарик. Ластясь, промелькнул между пальцами, источавшими, удивился Борун, нежность и силу. Исчез, вновь родился в теплом углублении ладони. И скользнул на столешницу. Разбойничьи руки коснулись стопок, и те пришли в движение, закружились в колдовском хороводе.
– Кручу-верчу, – отрешенно прикрыв глаза, забормотал Кром неведомое заклинание. – Кручу-верчу, запутать хочу... Приметил, где бусина?
Борун уверенно ткнул в среднюю стопку. Он отлично видел, как шарик поднырнул под нее мгновение назад.
Двое напротив него расхохотались: человек сиплым с перепою басом, зверек тоненько, дробно, с присвистом. Кром тычком опрокинул стопку. Пусто!
– Как это?..
– Объясняю...
Глава 14
Равновесие нарушено, или Как обыграть порядок
Борун смотрел на ограду, золотые прутья которой сами собой светились в темноте. Собственно, они не были золотыми, но никакое другое слово тут не подходило, а из чего они были на самом деле, не ведал, пожалуй, никто. Ограда была особенная. Непростая ограда, колдовской барьер, охраняющий не хоромы свихнувшегося от шальных денег купчины, а нечто куда более ценное. И темнота была особенная. Борун и не представлял, что здесь, в самом центре огромного суетного города, может быть такая полная, такая глухая тьма. И не было вокруг ничего больше – ни кольца пышных, как дворцы, канцелярий, ни улиц за ними, неугомонных богатых улиц, залитых светом из окон настоящих дворцов родовой знати и нуворишей. А может, лишь сегодня выдалась такая ночь? Непростая ночь. Ночь, когда он, Борун, переиграет порядок мира. Он повернул голову. Светящийся частокол убегал вдаль плавной дугой, постепенно растворяясь в неверном мерцании. Словно трепетали, туго натянутые между тьмой неба и тьмой земли, золотые струны, только что покинутые пальцами Судьбы, и послевкусие звука еще висело в воздухе и таяло, таяло...
– Подойди.
Борун сделал шаг к ограде.
– Ближе, еще ближе. Смелее!
Зверек, кутавшийся поверх плаща в собственные морщинистые крылья, сейчас больше всего напоминал не хорька и не ящерицу, а гигантского нетопыря. Он тоже светился, но совсем слабо, как болотный гриб, скользкий от зеленоватой слизи. Только глаза и зубы горели ярким живым огнем. Кром был возвращен в объятия очередной шлюхи, и сюда, на площадь Дома вердиктов, они перенеслись вдвоем. Казалось, их и осталось-то лишь двое на весь мир – двое существ, одно из которых даже не было человеком. Борун поежился под пристальным взглядом своего наставника, неохотно протянул руку к ограде и тут же отдернул, едва ее таинственное свечение коснулось кончиков пальцев.
Предок нетерпеливо заклекотал:
– Давай, давай, давай же!
– Давай, значит? – Борун развернулся к подстрекателю. – А сам-то что? Твердишь, безопасно это, а люди-то иное толкуют. Все знают, прикоснуться к ограде – смерть, не то что преодолеть ее! Вот и прикоснись, докажи мне!
Из темноты донеслось презрительное фырканье.
– Докажи-и! Да что я с тобой валандаюсь? Мне, что ли, к мертвецам на рассвете идти?
И зеленоватый контур решительно двинулся прочь. Борун ринулся следом. Впервые в жизни, с самого своего нерадостного одинокого младенчества, он почувствовал себя ребенком, страшащимся потеряться в темноте.
– Нет-нет, я готов! Я... я сделаю. – Он почти плакал. – Только боязно!
– Боязно! – передразнил пращур. – Огненный страж, помнишь? Ладно, – смягчился он. – Ты пойми, дурья твоя башка, колдовство эта ограда, просто колдовство и ничего больше.
– Ну... – неуверенно выдохнул Борун, не понимая, к чему тот клонит.
– Ну! А в тебе колдовской природы ни на грош. Чужда она тебе, не подействует на тебя колдовская сила. Для тебя ограда эта заклятая – просто красивый забор. И ничего больше.
Дед стремительно развернулся, полыхнул на Боруна оранжевыми плошками глаз.
– Берись! – рявкнул он. – Хватайся!
И Борун, зажмурившись, выбросил вперед руку. Пальцы сцапали что-то твердое, прохладное, гладкое, стиснули в горсти. Свечение не обжигало, рука вообще не чувствовала ничего, кроме плотной поверхности, которая не была ни железной, ни деревянной, ни каменной. И все же на ощупь это была просто вещь – безобидная, как любое звено самой обычной ограды. Он открыл глаза, торжествуя, потряс решетку. Спутник одобрительно хлопнул его по бедру – до плеча ему было не дотянуться.
– Открывай!
Борун, взявшись двумя руками за створки ворот, одним презрительным толчком распахнул их. Створки, не потревоженные в течение целой эпохи, разошлись на диво легко и беззвучно. Распалась надвое ажурная мерцающая лента в два человеческих роста высотой, и в разрыв – вязкая, черная, будто кровь земных недр, что выходила порой на поверхность в рудных горах, – втекла дорожка. Борун, хотя и чувствовал себя всемогущим после покорения ограды, невольно отодвинулся, словно неведомое вещество дорожки могло вылиться наружу и напасть на него.
– Что ты видишь, внучек?
Борун послушно вгляделся в темноту. Там, внутри охраняемого заклятиями двора, было еще темнее, чем здесь, снаружи. Борун то напрягал глаза до рези, то расфокусировал зрение. И начал различать колоссальную массу – различать лишь потому, что чернота воздуха в ней сменялась чернотой материи. Когда глаза привыкли к игре оттенков тьмы, он ясно увидел перед собой на другом конце дорожки огромную полусферу, правильную и чистую.
– Какой-то черный купол. Стоит прямо на земле.
– А украшения? Какие-нибудь башни, шпили, статуи?
– Какие еще башни! Эта штука гладкая, как лысина.
Предок длинно присвистнул. Мордочка его выражала недоверие и восторг.
– Подумать только... Совершенная иллюзия, идеальный покров, маскировка, созданная величайшими магами вселенной и служившая от начала времен, – обращается в ничто в глазах обычного простоф... хм, просвещенного человека. Ты великолепен, мой мальчик! Ты что же, никогда не видел Дом вердиктов?
– Как же, видел. Только это не Дом вердиктов. Место вроде то, а...
– Ага, как я и думал, энергия света... – непонятно забормотал ящер (или нетопырь?) себе под нос. – Дневных или ночных светил – все равно, так оно и работает. Стоило убрать свет, и...
– Убрать свет?
Борун впервые догадался поднять глаза к небу. Оно было совершенно черным – ни пары летних лун, непременного атрибута небосклона в эту поэтичнейшую пору года, ни россыпей ближних и дальних звезд.
– Ты хочешь сказать, что это ты... вы убрали луны и звезды?
– Не убрал, – ухмыльнулся предок. – Закрыл. На время. И кстати, что это за неуместная официальность? Мы же родичи!
– Чем закрыли? Э-э-э... закрыл?
Небрежный взмах лапки:
– Да какая разница! Не ломай голову, Борунчик, не твоего ума это дело. И кстати, ты жизнь свою спасать собираешься? Время не ждет.
– А что надо делать? – прошептал Борун, все еще под влиянием очередного потрясения, и дед выразительно закатил глаза.
– Идти! В дом идти, по дорожке.
– А ты?
– А мне хода нет. Иди-иди. Сам справишься.
Борун опасливо попробовал дорожку носком сапога. Вполне надежная твердь, вроде каменная, только кажется слегка упругой и – он поцокал железной набойкой – звучит глухо. Он сделал шаг, потом следующий. Черная, как смоляной наплыв, полоса неведомого камня под ним не подалась, не зачавкала с людоедской жадностью. Непохоже, чтобы его собирались засасывать в зыбучие золотые пески и переправлять в самые дальние пределы нижнего мира.
– ...иди все время прямо, слышишь?
Голос прозвучал едва различимо, будто слабый отзвук эха. Борун оглянулся. Он сделал лишь несколько шажков и не сомневался, что ограда от него не дальше вытянутой руки. Но он ошибался. За спиной разверзался провал, необозримое ничто, океан мрака, по неразличимой поверхности которого, словно дорожка света от фантасмагорической черной луны, пролегла призрачная тропа. Страшно далеко, на самом краю видимости, золотилась узенькая полоска ограды, разорванная посередине. В разрыве подпрыгивала, размахивала лапками фигурка-песчинка, отбрасывающая на черное, без малейшего проблеска небо совсем уж запредельно черную – неподвижную, огромную, жуткую – тень.
– Боги и демоны!..
Закружилась голова. Борун зашатался, словно прочная вымостка под ним и впрямь была лишь иллюзией дороги, отблеском черного света на воде. В океане тьмы, окружавшей его, что-то жило, пыхтело, пофыркивало, что-то с треском раскрывало слипшиеся крылья, чесало когтями каменную чешую. Крупные – прямо скажем, очень крупные – создания наполняли ночь своим холодным дыханием, размеренным биением сердец, толкающих по жилам ледяную медленную кровь. Они не видели его, кто бы они ни были, эти тяжелые существа. Они лишь чуяли что-то звериным своим чутьем и оттого беспокоились, раздраженно порыкивали и взлаивали, не покидая своих лежбищ.
И все же было жутко. Борун, наверное, кинулся бы назад, если бы не странный фокус с расстоянием. Осторожно поворотившись туда, куда вел его путь, он вновь вычленил из мрака громаду спящего здания. Она словно бы еще увеличилась. Занимала весь горизонт и, чем дольше он всматривался, тем весомее, материальней становилась. Притягивала взгляд. Ждала его. Борун вытянул руки, ощупал пустоту перед собой и сделал шаг. Колоссальная сферическая масса придвинулась. Если бы на небе стояли звезды, она, должно быть, уже заслонила их все.
– Прямо, только прямо! Всегда! Слы-ышишь?..
Крик донесся из невообразимого далека. Борун заставил себя стряхнуть наваждение, вникнуть в то, о чем кричали ему с другого конца вселенной. Прямо, только прямо... Повторяя эти слова про себя, как заклинание – первое и последнее заклинание в жизни, – он двинулся вперед, не помышляя о бездне, через которую брел вслепую от одного края бесконечности к другому. Он думал лишь о том, чтобы ставить ноги строго в линию и делать одинаковые шаги, чтобы не отклониться ненароком в сторону. Оглядываться было бессмысленно. Вперед он не смотрел, уверенный, что цель все равно обманет его, приблизится почти вплотную или отодвинется к самому горизонту, лишь попусту его мороча.
Шел он целую вечность. И в одно из ее мгновений ладони Боруна встретили препятствие. Прикосновение больше ничего ему не сказало. Нечто под ладонями не ощущалось ни теплым, ни прохладным, ни гладким, ни шероховатым. Оно просто было перед ним. Стена. Он дошел.
– Я на месте.
Он произнес это, не повышая голоса, не надеясь быть услышанным, – просто буркнул себе под нос. Однако получил ответ:
– Молоде-эц! Теперь входи!
– Входить? – Борун в растерянности провел ладонью по преграде.
Она была совершенно ровной и цельной. Ничего, похожего на дверную ручку, вообще никакого зазора. И отчего-то чувствовалось, что это сплошное нечто простирается во все стороны. Проверять он не стал, боясь оступиться.
– Как, хотел бы я...
Рука, шарившая по стене, внезапно ушла в пустоту. Потеряв равновесие, Борун подавился раздраженным выкриком и нырнул следом за рукой. Испугаться он не успел. Под ногами была прежняя, слегка пружинящая твердь. Дорожка влекла его дальше, внутрь загадочной постройки. Борун оглянулся напоследок. Чудеса закончились, до ограды было ровно столько, сколько следовало. Прадед, нормального своего роста и без чудовищной тени, ободряюще помахал ему. Ухмылка у него была радостная, а взгляд странный – жадный, полный жуткого напряжения.
– Прямо, – выговорил он одними губами. – Только прямо.
Борун послушно кивнул и пошел прямо вперед.
Сначала это было все. Абсолютная тишина, темнота, отъединенность от всего живого в мире, настолько полным было ощущение безжизненности пространства вокруг. Лишь его опасливые шаги, звук которых казался оглушительным в этом безмолвии. Потом – и ведь ничего не произошло, ничто не изменилось – темнота перестала быть темнотой, так и не став светом, а Борун вдруг увидел.
От увиденного подломились колени. Оказалось, что он ощупью пробирается по узкой, не более шага в ширину, ленте-тропе, туго натянутой посередине пустоты. Какое счастье, что он не пренебрег советом идти прямо, только прямо! Что за участь ждала его, если бы он отклонился на полшага в сторону? Нога проваливается в никуда, растянутый ужас падения и кровавая лужица, паскудящая блестящее железо... Или нечто, лишь напоминающее его, потому что мир не видывал такого чистого, не припорошенного ржавчиной железа. Теперь Борун различал, что пустота имеет границы, что она заключена в отполированный шар невероятных размеров, который между тем казался совершенно и безукоризненно цельным. Словно выдули из расплава пузырь через трубочку. В центре сферы на дальнем конце тропы висел шар. Не гигантский, а просто очень большой. Он тоже отливал металлическим блеском, но не светлым, цвета расплавленного серебра, а темным, маслянистым. Временами по зеркальной поверхности пробегали судороги, идеальная форма начинала плавиться и течь. Казалось, какая-то упорная сила пытается смять, прорвать обуздавшую ее оболочку, прорвать и выбраться наружу. Но все длилось лишь мгновение, шар оставался невредим. Тяжелый, гладкий, он выглядел несокрушимым.
Путь к шару преграждал такой же правильный, отполированный, отблескивающий темным железом куб. Высотой по пояс Боруну, он был недвижен и мертв. Больше в гигантском нутре дома, сколько Борун ни оглядывался, сколько ни напрягал зрение, не было ничего. Тропа. Шар. Куб перед ним. Во всем этом не было ничего страшного – просто шар, просто куб. Но сверхчеловеческая природа того и другого ощущалась столь явственно, что сделать еще один шаг казалось худшим святотатством, чем зайти облегчиться в святилище.
Борун оробел. Туманные намеки гадюки-пращура никак его к увиденному не подготовили, а собственные представления о Всё и Одном оказались ох как далеки от реальности. И ни намека на чье бы то ни было присутствие! Должно же быть здесь какое-то существо, хотя бы нечто, отдаленно на него похожее. Он же не в кубики играть сюда пришел. Он пришел играть...
– Зачем. Пришел.
Голос раздался сразу отовсюду. Ровный, отчетливый. Ни мужской, ни женский, ни взрослый, ни детский. Ничей и всеобщий. Идеальный голос, не подпорченный чувствами, человеческими интонациями.
– Кто здесь? – заозирался Борун.
Никого!
– Зачем. Пришел.
– Я Борун, сын Брокана из семьи Гарманго! – возвестил он, на всякий случай поворачиваясь вокруг своей оси. Кто знает, откуда смотрит на него всемогущий хозяин?
– Зачем. Пришел.
Голос звучал все так же ровно – ни следа нетерпения, раздражения. Хотя бы интереса!
– Мне надо... А вы... ты не мог бы... Не могло бы показаться? Я бы очень...
– Зачем, – повторил совершенный голос с оттенком настойчивости. Или это лишь почудилось Боруну?
– Играть, – брякнул он с перепугу.
– Игра-ать, – медленно повторило пространство с едва уловимой заинтересованностью. – Я люблю играть.
– А... ты, простите, где? И кто?
– Но мне не с кем играть, – меланхолично констатировало нечто и, прежде чем Борун успел вставить очередной бессмысленный вопрос, продолжило с нарастающим возбуждением: – Не с кем играть. Нельзя уйти. Нельзя отвлекаться. Всегда, всегда. Только я. Я самый главный. Самый! Я один, только я!
«Один, я один», – эхом отдавалось в голове Боруна, и его наконец озарило. Один! Вот кто разговаривал с ним, исповедуясь совершенным голосом во всепоглощающей страсти к самому себе и жалуясь на тоску и одиночество. Боруна охватил самый настоящий благоговейный трепет, в который отродясь не повергали его ни священные ритуалы, ни проявления магической силы. Он опасливо скользнул к кубу на шажок ближе. Тот остался недвижим. Его зеркально-гладкая поверхность ничего не отражала, не оживлялась ни единым световым бликом. Но теперь, когда Борун прозрел истину, он уже не мог воспринимать Одного как неодушевленный предмет. Один был невозмутим, собран, холоден – словом, идеален, и потому казался мертвой вещью. Но только казался, а значит, и его можно было расшевелить.
– Сыграем? – вкрадчиво спросил Борун и сделал еще один скользящий шаг.
Куб стыл в надменном ожидании. Борун потянул из-за пазухи сверток пунцовой ткани, где томились, готовые явиться на свет, искусительные предметы. Тяжело шевельнулся под манжетой запястный обруч, и длинная игла света вонзилась кубу в темную грань. Наверное, граненый камень в центре обруча вобрал в себя растворенный в воздухе свет, свел его в узкий лучик.
– Щекотно, – прозвучал тот же голос. На сей раз в нем угадывалось изумление.
С шуршанием распался сверток, заструилась освобожденная ткань, и пунцовый отблеск шелка вспыхнул на боку куба. Тот уже не выглядел черным и неподвижным, цветные блики заплясали по граням, будто гладь омута пошла рябью. Опьяняющее чувство победы подхватило Боруна. Без лишних церемоний он подошел к Одному вплотную и твердой рукой выставил на верхнюю грань три глиняные стопки. Грубые, небрежно раскрашенные, они вспухли на ней, будто прыщи. Но Один не возражал.
Читать бесплатно другие книги:
