Век Наполеона. Реконструкция эпохи Тепляков Сергей

Революция. Главное оружие. Дружины. Свобода.

1

Французская революция вооружила народ, следовательно, и победить новую Францию мог только народ. Мысль эта приходила в некоторые европейские головы еще в самом начале эпохи.

Однако политики не готовы были ее принять. Еще в 1797 году австрийский министр Коллоредо по поводу народной войны сказал: «Победоносному врагу зажму я рот одной провинцией, но народ вооружить – значит, трон низвергнуть».

Хотя уже тогда были монархи, смотревшие на дело по-другому: когда в окрестностях Неаполя отряд Гаэтано Мамоне начал ловить французов и убивать их разными страшными способами, Фердинанд IV, король Обеих Сицилий, дал Мамоне чин полковника и титул барона, не смущаясь тем, что к каждому обеду полковника Мамоне подавались кувшины крови, нацеженной из пленных французов – Мамоне пил ее вместо вина. (Тогда же лаццароны – неаполитанские ополченцы кардинала Руффо – варили французов и местных республиканцев в котлах и ели).

Был ли Мамоне партизаном? Чем партизан отличается от разбойника? Поразмыслив, приходишь к выводу, что все зависит от угла зрения: для французов каждый испанский, тирольский, русский крестьянин с ружьем и вилами был разбойник, но для испанского короля, русского и австрийского императоров это были партизаны. Самим же крестьянам то, кем их считают, было, наверное, все равно.

Карл Шмитт в своей работе «Теория партизана» указывал на признаки, делающие человека партизаном: это, во-первых, нерегулярный боец, во-вторых, повышенно мобильный, в-третьих, «политически ангажированный» (то есть ведет в войну не вообще, а в интересах одной из сторон). В связи с этим Шмитт напомнил, что само слово «партизан» происходит от слова «партия» и указывает на «связь с каким-то образом борющейся, воюющей или политически действующей партией или группой. Такого рода связи с партией особенно сильно проявляются в революционные эпохи». (В России, впрочем, в те времена партией называли военный отряд – так что, например, Денис Давыдов в слово «партизан» политического смысла не вкладывал). Шмитт также пишет, что понятие партизана появилось еще в XVI веке, и слова «партизан», «партия войны» употребляются еще во французских документах 1595 года. Четвертым признаком партизана Шмитт считал «теллурический характер» их сопротивления. Так как «tellus» по латыни земля, то это можно понимать как «близость к земле». Здесь Шмитт имел виду и то, что партизан ведет свою войну на земле, на определенном, часто крайне небольшом, ее клочке, и то, что в этой борьбе он опирается на поддержку местного населения.

К этим четырем признакам надо бы добавить пятый – крайнее ожесточение, которое проявляется в партизанской войне с обоих сторон. Партизаны разных стран в ту эпоху будто соревновались в зверствах: испанские гверильясы распиливали французов живьем, сжигали, опустив головой в костер, генерала Рене в 1808 году сварили в раскаленном масле. Стефан Жеромский в романе «Пепел» описывает замученного гверильясами французского солдата: «Руки солдату выкручивали, видно, заложив палку в том месте, где они были связаны, так как кости предплечий торчали из лопнувшего по швам мундира, как голые колени торчат из протертых брюк. Рот был заткнут кляпом из тряпки, нос отрезан, уши оторваны, в обнаженной груди виднелось около тридцати черных ран. Внутренности, вывалившиеся из живота, лежали на земле…».

Не жалели и себя: в той же Испании французский офицер, заподозрив, что еда отравлена, потребовал от хозяйки, молодой женщины, попробовать пищу первой. Она сделала это, офицер, чтобы убедиться до конца, приказал дать еду и ребенку хозяйки. Когда она накормила и свое дитя, французы сами принялись за трапезу, и вскоре все – оккупанты, мать и ребенок – умерли «в ужасных мучениях». В России не раз крестьяне поджигали дома и сараи с оборонявшимися французами. Пленным разбивали головы дубинами.

В 1808 году, когда Россия решила отнять у Швеции Финляндию, шведы подняли народную войну. Фаддей Булгарин, в той войне русский кавалерийский офицер, пишет: «Пасторы проповедовали в церквях и в поле, что даже частное убийство неприятеля дозволено для защиты отечества, и подкрепляли свои речи примерами из Ветхого Завета. Бунт усилился, и береговые жители, коренные шведы, восстали сильными толпами и отчаянно нападали на наши малочисленные отряды. Первою жертвой неистовства разъяренной черни были наши храбрые лейб-казаки из отряда графа Орлова-Денисова. Семьдесят человек лейб-казаков захватили поселяне врасплох на морском берегу и мучительски умертвили. Я сам видел яму в которой под грудой угольев найдены кости наших несчастных казаков. Говорят, что поселяне бросали в огонь раненых вместе с мертвыми. Некоторые пикеты, явно атакованные, защищались до крайности, но были взяты превышающей силой бунтовщиков, и изрублены топорами на мелкие куски. Находили обезглавленные трупы наших солдат, зарытые стоймя по грудь в землю. Изуродованные тела умерщвленных изменнически наших солдат висели на деревьях у большой дороги».

В Финляндии русские на себе испытали то, на что четыре года спустя обрекли французов: шведы и финны нападали на обозы, вредили коммуникациям, брали в осаду мелкие гарнизоны. «Самый опасный враг, нанесший нам более прочих вреда, был партизан Роот (Root), родом из Финляндии, унтер-офицер Биернеборгского полка. Он начал свои действия в тылу корпуса Раевского только с сорока солдатами, самыми отчаянными из всей армии графа Клингспора и знавшими притом всю местность, а потом вошел в сношение со всеми взбунтованными шайками, сделался их предводителем и распоряжался их движениями. Забирая все транспорты со съестными и боевыми припасами, высылаемые к Раевскому, он довел его корпус до отчаянного положения, замедляя его отступление истреблением мостов, переправ и порчей дорог. Роот первый вызвал солдат бывшего Свеаборгского гарнизона на поле битвы, убедив их в ничтожности данного ими обещания не сражаться с русскими. Роот был везде и нигде, переезжая беспрестанно с места на место по озерам и проходя тропинками через леса и болота. Он едва не взял города Таммерфорса в тылу нашей армии, где был склад наших запасов и парки, и только необыкновенное мужество майора Юденева, охранявшего город двумя ротами Петровского мушкетерского полка, спасло корпус Раевского от величайшего бедствия, которое должно было бы его постигнуть по истреблении запасных магазинов и парков», – пишет Булгарин.

2

В большинстве случаев основой для партизанского отряда служили кадровые военные – офицеры или солдаты. Начав с одиночных убийств, они, обрастая воинственной массой, переходили уже к большим операциям.

Значение кадровых военных в таких отрядах понимал и противник: например, когда финские партизаны попадались в плен к русским, то бывших солдат всегда вешали, а вот «из крестьян расстреливали только самых ожесточенных и начальников шаек». Остальных отсылали в крепость Свеаборг на работы.

Партизанская война считалась одним из недозволенных приемов в войне. Возможно, были и сомнения в ее эффективности (ведь не помешали же финские партизаны русской регулярной армии победить). Но неожиданно испанские гверильясы показали всей Европе, что даже Великая Армия не в силах справиться сними.

Напомню ход событий: в 1808 году Наполеон под предлогом похода в Португалию ввел на Пиренеи свои войска, соблазнив испанского короля Карла IV обещаниями доли при разделе португальских колоний. Однако этот союз принес Испании только проблемы, ослабил ее и опозорил короля. Уже в марте народ восстал против Карла IV. Король отрекся в пользу своего сына Фердинанда, который начал править под именем Фердинанд VII. Но Наполеону надоел этот цирк, и он, вызвав и Карла, и Фердинанда во Францию (в те времена он вызывал к себе природных монархов, словно прислугу), вынудил их обоих отречься от испанской короны, которую отдал своему брату Жозефу. Испанцев, кем бы они ни считали и Карла, и Фердинанда, такое обращение могло только возмутить. 2 мая 1808 года в Мадриде начали резать французов. Маршал Мюрат обуздал ситуацию, однако вместо Мадрида восставать начали самые разные области страны. В Аранхуэсе была провозглашена Верховная Центральная Хунта, взявшая на себя руководство борьбой именем короля Фердинанда VII. Про эту удивительную смесь Карл Маркс в своей статье «Революционная Испания» писал: «В воображении народа король был окружен поэтическим ореолом сказочного принца, угнетаемого и плененного великаном-разбойником».

Войск испанцы, кроме Андалузской армии генерала Костаньоса, не имели и поэтому прибегли к экстраординарным мерам: из тюрем выпустили осужденных за мелкие преступления под обещания тут же записаться в армию.

Карл Шмитт писал: «Общая испанская герилья складывалась из приблизительно 200 региональных маленьких войн в Астурии, Арагонии, Каталонии, Наварре, Кастилии и т. д., под руководством многочисленных борцов, чьи имена окутаны множеством мифов и легенд, среди них Juan Martin Diez, который как Empecinado стал ужасом для французов и сделал дорогу из Мадрида в Сарагоссу ненадежной. (…) Ситуация испанского партизана 1808 года характеризуется прежде всего тем, что он отваживался на борьбу на своей небольшой родной почве, в то время как его король и семья короля еще точно не знали, кто же был настоящим врагом. В этом отношении легитимная власть вела себя тогда в Испании не иначе, чем в Германии. Кроме того, высшее духовенство и буржуазия повсюду были afrancesados (друзья французов), то есть ситуация в Испании характеризуется тем, что образованные слои аристократии симпатизировали чужому завоевателю. И в этом отношении выявляются параллели с Германией, где великий немецкий поэт Гете создавал гимны во славу Наполеона, и где немецкое образование никогда окончательно не уяснило для себя, на чьей же оно стороне».

Организаторы партизанской войны в Испании по привычке пытались соблюдать правила: созданная после восстания 2 мая Хунта в июне 1808 года «именем короля Фердинанда VII и испанского народа» официально объявила войну Наполеону и Франции. Война должна была вестись до тех пор, пока Фердинанду VII и испанским Бурбонам не будут возвращены законные права на престол (то есть, у Наполеона был легкий и довольно простой способ решения проблемы – вернуть Испании Фердинанда. Вместо этого он из чистого упорства закачивал в Испанию все новые войска. Впрочем, вернуть Фердинанда – это тоже означало поражение, и Наполеон это отлично понимал).

Вместе с объявлением войны Хунта обнародовала торжественную присягу из 12 пунктов, во втором пункте которой был записан приговор Наполеона и его империи: гверилья (малая война).

«Целью (войны), по нашему мнению, является ведение «малой войны» с отдельными подразделениями врага, нанесение всемерного вреда вражеской армии, отрезание её от источников пополнения продовольствия, запасов, вооружения, повреждение мостов и организация засад на вражеские колонны». Кто из испанцев придумал этот план – неизвестно. Однако он оказался настолько эффективным, что скоро уже целые области Испании контролировались партизанскими командирами (тем более, что регулярные испанские войска были еще в 1809 году разгромлены французами). Франсиско Хавьера Мина, например, звали «король Наварры». В 1810 году он попал к французам в плен, но те, может, из уважения к «титулу», его не расстреляли, а посадили в крепость, где он и дождался крушения наполеоновской империи.

(По злой усмешке судьбы Мина воевал с французами за возвращение Фердинанда VII, а после, когда вернувшийся король, наплевав на Кадисскую Конституцию 1812 года, установил абсолютизм, пытался поднять вместе с братом восстание против Фердинанда в Памплоне. После неудачи бежал к своим недавним врагам – во Францию. В 1817 году в Мексике воевал против испанской колонизации, был взят в плен и, несмотря на все заслуги, расстрелян испанцами).

Соединения гверильясов были разными. В некоторых было от одной до четырех тысяч пехоты, кавалерия, иногда и легкие пушки. Ружья часто были французские, некоторым же отрядам англичане передавали мушкеты «Браун Бесс». В некоторых областях отряды соединялись в дивизии, корпуса и армии. Например, дядя Хавьера Мины, Франсиско Эспос-и-Мина командовал дивизией из девяти пехотных и двух кавалерийских полков общей численностью 13,5 тысячи гверильясов.

В 1811 году англичане составили реестр испанских партизан – вышло, что на территории страны действует 111 отрядов общей численностью 35 тысяч человек – в среднем по 300 человек в отряде. Правда, считается, что 1811 год был уже временем спада партизанского движения – в 1810 году французы предприняли несколько карательных экспедиций и, например, в Астурии разбили отряд Хуана Порльера по прозвищу Эль Маркесито (Маркизик) и отряд Аморы (при том, что в этих отрядах было почти пять с половиной тысяч человек).

Клаузевиц полагал, что испанские гверильясы сковали вокруг себя больше 100 тысяч солдат и офицеров Великой Армии. За этой удивительной борьбой наблюдала вся Европа: колосс истекал кровью. Решение было очевидным: надо было пустить ему кровь изо всех жил. Гверильясы переменили настроения не только народных масс, но и королей. Действия австрийской армии, вторгшейся 9 апреля 1809 года в союзную французам Баварию, были согласованы с крестьянскими отрядами в Тироле (отнятом после кампании 1805 года у Австрии и присоединенном к Баварии), которые под руководством Андреаса Гофера подняли восстание в тот же день. Более того, узнав о начале новой кампании, к театру боевых действий отправился из Берлина 2-й Бранденбургский гвардейский гусарский полк под командой майора Фердинанда фон Шилля, прославившегося среди пруссаков в 1806 году партизанской войной против французов в окрестностях крепости Кольберг. В одних книжках пишут, что прусский король от Шилля открестился, в других – что он едва ли не благословил майора на этот поход. Скорее всего, было и то, и другое: публично, для Наполеона, отрекшись от Шилля, король Фридрих Вильгельм Третий в душе желал отчаянному майору удачи.

Однако ни Шиллю, ни Гоферу не повезло: за пять дней сражений (с 19 по 23 апреля) Наполеон хоть и не разгромил австрийцев, но вынудил их уйти из Баварии в Чехию. Правда, потом, 22 мая, было сражение при Эсслинге – второе в Европе после Прейсиш-Эйлау, где Наполеон не победил. До июля Наполеон готовил решающий удар. Понятно, что все это время ему было не до Гофера и не до Шилля.

Шилль, вместо того чтобы идти в Баварию, где он все же мог соединиться с Гофером, пошел в Саксонию. Под Магдебургом он столкнулся с французами – ни одна из сторон не победила. Затем его отряд прошел по территории нынешней земли Мекленбург-Передняя Померания. Отряд Шилля скитался по Германии, вместо того чтобы попытаться в каком-то одном месте поднять народ на борьбу с французами. Такая тактика привела к тому, что Шилль из охотника превратился в дичь. За него была назначена награда. В Ганновере и Голштинии были собраны отряды голландцев и датчан, которые скоро выступили против Шилля. Майор засел в Штральзунде и как мог подготовил к обороне его старые укрепления, хотя понятно было, что его небольшой отряд в 2 тысячи человек вряд ли сможет эффективно оборонять город против превосходящего по силам противника (по одним данным, неприятель имел шесть тысяч, по другим – десять тысяч солдат). 31 мая 1809 года начался бой, кончившийся полным разгромом отряда Шилля. Он сам был убит, а отрубленную голову его послали Вестфальскому королю Жерому Бонапарту – зачем-то ему нужен был этот жуткий сувенир. Уцелевшие соратники Шилля частью пробились назад в Пруссию (там солдат распустили по домам, а вот офицеры попали в крепость), частью же были захвачены в плен. Офицеры Шилля были расстреляны по приказу Наполеона 16 сентября 1809 года в вестфальском городе Везеле.

Положение Гофера в Тироле поначалу было намного лучше. Он использовал выгоды ситуации после Эсслинга по максимуму: его отряды (тирольские вольные стрелки) очистили Тироль от французов и к августу Гофер стал здесь единственной властью. Бывшему трактирщику Андреасу Гоферу было тогда 42 года. Пишут, что он был богатырского телосложения, носил бороду. Когда его отряды взяли столицу Тироля Инсбрук, Гофер решил, видимо, что поставленные задачи выполнены – провозгласил себя наместником Габсбургов, издал несколько законов и начал чеканить свою монету. После Ваграма французы вернулись, но Гофер снова поднял восстание, и французская Армия Тироля, предводительствуемая маршалом Лефевром, оказалась втянута в войну. Может, Гофер рассчитывал, что Австрия поддержит его – если не войсками, то хотя бы дипломатически, выменяет Тироль у Наполеона на какую-нибудь провинцию? Однако Шенбруннский мир, заключенный в октябре 1809 года, подтвердил, что Тироль остается у Баварии.

К декабрю отряды Гофера были разгромлены. В январе Гофер, скрывавшийся в горах с женой и детьми, был захвачен французами (его выдал предатель за 1500 гульденов). 20 февраля 1810 года Гофер был расстрелян в Мантуе. История этого героя спустя несколько лет поразила поэта Юлиуса Мозена так сильно, что он написал стихотворение, которое позже стало песней, пережившей их всех. Ее пели и в Советской России – правда, с переписанным текстом: «Вперед, заре навстречу, Товарищи в борьбе, Штыками и картечью. Проложим путь себе…». В оригинале в песне говорится о Тироле, о Мантуе, и о том, что при расстреле Гофер приказал не завязывать ему глаза.

В 1823 году его прах был перенесен из Мантуи в Инсбрук и торжественно там перезахоронен. В 1834 году ему поставлен там же памятник. Потомство Гофера возведено в дворянское достоинство.

3

Почему Гофер и Шилль погибли, не победив? Почему по их примеру жители областей, через которые они проходили, не взялись поголовно за оружие?

Возможно, часть ответа в том, что оба этих командира по тактике были ближе к регулярным войскам. Шилль к тому же почти не обращался к народу Вторая часть ответа: Франция в то время была еще слишком сильна. При этом ни Шилль, ни Гофер не имели той поддержки, какая была у испанских гверильясов в виде регулярной английской армии.

Эта поддержка имеет для эффективности партизанской борьбы решающее значение. В «Теории партизана» Шмитта она именуется «заинтересованное третье лицо». Шмитт пишет: «партизан как нерегулярный боец всегда зависим от помощи регулярного могущества. Этот аспект дела всегда наличествует и также осознаётся. Испанский Guerrillero обретал свою легитимность в своей обороне и в своём согласии с королевской властью и с нацией; он защищал родную почву от чужого завоевателя. Но Веллингтон также относится к испанской герилье, и борьба против Наполеона велась при помощи Англии. Полный ярости Наполеон часто вспоминал о том, что Англия была настоящим подстрекателем и собственно тем, кто извлекал пользу из испанской партизанской войны».

Фаддей Булгарин, напомним, воевавший в Испании в рядах французской армии, писал потом в своих воспоминаниях: «Испания была бы гораздо полезнее Наполеону, если б он удержал на престоле покорную ему династию и ласкал самолюбие народа, а не раздражал его. Не будучи Наполеоном, можно было предвидеть, что при первом восстании народа в Испании англичане бросятся туда со всеми своими средствами, потому что они до того времени везде искали точки опоры на твердой земле для борьбы с Наполеоном. В Неаполе им не удалось; в Швеции они не нашли участия в народе к видам короля, напротив, наклонность к союзу с Наполеоном, и потому оставили и Неаполь, и Швецию; в Испании же они нашли именно то, что им было надобно».

За испанскими гверильясами была не только правда – ее и за тирольцами Гофера было немало. Но за гверильясами была еще и Англия, ее флот, ее фабрики, ее золото. (Именно поэтому Мина-младший проиграл в 1814 году в Памплоне – народ устал и кроме того чувствовал, что на этот раз за спиной, кроме правды, нет ничего). Точно так же в 1812 году за Денисом Давыдовым, Сеславиным, Фигнером, Герасимом Куриным, Ермолаем Четвертаковым и многими другими партизанскими командирами была вся русская армия, да еще и вся Российская Империя с царем Александром во главе. Официальная легитимизация борьбы значит порой больше, чем ее внутреннее оправдание. Неудивительно, что по-настоящему Пруссия поднялась на борьбу с французами только в 1813 году – после королевского эдикта о ландштурме: ненависть получила высочайшее одобрение.

Ведь и в России в 1812 году партизанская война началась далеко не сразу, хотя для возбуждения крестьян Наполеон был провозглашен Антихристом и предан анафеме: «Наполеон есть предтеча Антихриста, он враг исконной веры Христовой, создатель европейского синедриона, он отрекся от христианства и предался Магомету. Войну с Россией он ведет с прямой и главной целью – разрушить православную церковь». Анафема, которой вместе с Наполеоном была предана и вся его армия, имела кроме морального и чисто прикладное для православного русского народа значение: проклятый был не человек и его убийство не было смертным грехом.

(Тогда же профессор Дерптского университета Вильгельм Гецель прислал русскому военному министру Барклаю-де-Толли свое исследование, в котором имя Наполеона было переложено в цифры по еврейскому числоизложению. В результате вышло 666 – число Антихриста. Гецель писал, что согласно Библии предел славы зверя определен в 42 года, а Наполеону в 1812 году шел 43 год. «Сие всячески достопамятное изъяснение должно быть в войске разглашено», – просил Гецель. По приказу Барклая, о письме солдатам рассказывали полковые священники).

Однако «народ-младенец» (выражение Федора Ростопчина) за годы борьбы с Бонапартом быстро взрослел. Ведь и Антихристом Наполеона объявили не впервой. В канун 1807 года в церквах провозглашали: «Наполеон дерзает против Бога и России. Покажите ему, что он тварь, совестью сожженная и достойная презрения. Не верьте ему, ниспровергайте его злодейства» – а уже в июне в Тильзите русский царь подписал с Антихристом мирный договор. А ну как и нынче замирится с Наполеоном русский царь – не придется ли тогда отвечать за самоуправство? Так что поначалу крестьяне просто обороняли свои дома и господское добро. Староста села Курчино Боровского уезда Григорий Андреев докладывал своему помещику о происшествии в сентябре: «Пришли к нам французы и хотели деревню сжечь, но я, с помощью Божией и крестьян Ваших, их всех перебил до смерти как тощих собак».

«Прифронтовая полоса» была охвачена мятежами и анархией: крестьяне боролись с помещиками, с высылаемыми против них карательными отрядами, шайки враждовали друг с другом. В Минской губернии крестьяне убивали своих помещиков и уходили затем в лес. Беспорядки эти достались в наследство французским оккупационным властям, которые, не разобравшись, причислили крестьян к партизанам, действующим по заданию русского командования.

Появление армейских партизан и вести о сдаче и пожаре Москвы, почти совпавшие по времени, дали народу определенную цель, еще сильнее раззадорили простой люд, захваченный неизвестным до тех пор ощущением полной свободы («Война все спишет»), а главное – сделали народную войну легитимной.

4

В русской и советской историографии первым армейским партизаном считается Денис Давыдов, который был отправлен Кутузовым во французские тылы 22 августа.

Между тем еще 20 июля Барклай-де-Толли приказал атаману Платову призвать крестьян к борьбе с неприятелем («Внушите жителям, что теперь дело идет об отечестве и божьем законе, о собственном имени, о спасении жен и детей»), а 21 июля он о том же самом писал Смоленскому гражданскому губернатору Казимиру фон Ашу: «Именем Отечества просите обывателей всех близких к неприятелю мест вооруженною рукою напасть на уединенные части неприятельских войск, где оных увидят. К сему же я пригласил особым отзывом россиян в местах французами занятых обитающих, дабы ни один неприятельский ратник не скрылся от мщения нашего за причиненные вере и Отечеству обиды». (К середине августа в Смоленской губернии было уже около сорока партизанских отрядов). Листовки с призывом к партизанской войне были распространены также в Псковской и Калужской губерниях, где их читали в церквах.

23 июля Барклай-де-Толли создал летучий отряд барона Винцингероде, которому было предписано «тревожить левый фланг неприятеля и схватывать все партии и курьеров». По сравнению с Давыдовым, которому Кутузов дал всего 50 гусар и 150 казаков, Винцингероде получил целую армию: Казанский драгунский и Изюмский гусарский полки, а также пять казачьих полков, Черноморскую сотню, Перекопский татарский и Ставропольский калмыцкий полки. Винцингероде разделил отряд на мелкие группы, поставив перед каждой свою задачу. В августе отряд Винцингероде был переименован в корпус и переброшен на охрану Петербургского направления. Винцингероде постоянно устраивал рейды, атакуя обозы и небольшие отряды неприятеля. При всем том первым русским партизаном он не стал. Причина очевидна – какой же русский партизан с такой фамилией?

(Впрочем, если уж быть совсем точным, то первым русским партизаном – то есть ведущим войну во главе небольшой партии (отряда) войск в тылу неприятеля – был происходивший из тирольских дворян Виктор Прендель. В 1799 году в составе австрийских войск он попал в армию Суворова, с которой проделал Итальянский поход. Тогда Прендель впервые увидел казаков. У него появилась мечта – командовать этой отчаянной конницей. В 1804 году он поступил в русскую службу, а в 1805-м, командуя отрядом в 100 гусар и 150 казаков, орудовал на коммуникациях французов. Партизаны штаб-ротмистра Пренделя «истребили» обозы 11-ти французских полков, взяли в плен 60 французских офицеров и чиновников и 260 солдат. За это Прендель был награжден орденом св. Владимира 4-й степени и произведен в капитаны. В 1812 году Прендель состоял в отряде Винцингероде. В 1813 году, во время Заграничного похода, Прендель продолжал партизанить. Когда удавалось взять в плен курьера с письмами, то, отобрав из почты все, что могло пригодиться русскому командованию, остальное отсылали французам, предварительно поставив на письмах штемпель с надписью по-немецки «Привилегированная казачья почтовая контора». За подобные штуки на Пренделя была объявлена французами охота и за его голову установили денежную награду, но охотников на нее уже не нашлось. После взятия союзниками Лейпцига Прендель был назначен его комендантом).

Впрочем, первым или вторым, но партизаном Давыдов был, как говорят теперь, харизматичным: после первых встреч с крестьянами он снял мундир, начал отращивать бороду и надел на грудь образ Николая Чудотворца – чтобы простой народ видел в нем своего. Уже 2 сентября Давыдов, атаковав отряды мародеров, взял в плен 160 человек. Трофейное оружие было роздано крестьянам. Схватки с французами были почти ежедневными.

Партизанские отряды, посылаемые во французские тылы после Давыдова, были не в пример сильнее: в отряде генерала Дорохова, например, были гусарский, драгунский, три казачьих полка и шесть пушек. С такими силами можно было уже и сражения давать – и 11 сентября Дорохов разгромил четыре французских кавалерийских полка.

Были партизанские командиры «из простых»: например, драгунский унтер-офицер Ермолай Четвертаков. Он попал в плен к французам, сбежал и создал партизанский отряд из жителей деревни Задково. В начале у Четвертакова было всего 50 человек и всего четыре ружья. Но после успешного нападения на французский обоз возле деревни Басманы к удачливому командиру присоединилось еще две сотни народных мстителей. Хотя Четвертаков был неграмотен, военное дело он знал: перед своим отрядом он всегда высылал разведку, а в окрестных деревнях имел «резерв» – крестьян, которых собирал для особо крупных операций. Отряд Четвертакова оборонял от французов территорию вокруг города Гжатска (ныне – Гагарин Смоленской области). При необходимости Четвертаков мог собрать с округи до четырех тысяч человек. С такими силами Четвертаков успешно нападал даже на отряды, имевшие артиллерию. В ноябре, когда в эти места вернулась русская армия, Четвертаков распустил отряд и явился в расположение русской армии на лошади и с оружием. Интересно, что его докладу не поверили. Генералы Кологривов и Эммануэль провели расследование – все подтвердилось. Однако что делать с Четвертаковым дальше? Казалось бы – повысить и сделать как минимум командиром батальона. Но это была Россия, а не Франция: Барклай-де-Толли наградил Четвертакова знаком отличия Военного ордена (солдатским Георгиевским крестом) и… отправил служить дальше в том звании и в том же полку.

5

Другой стороной народного участия в Отечественной войне было ополчение. В 1812 году его собирали уже второй раз за эпоху наполеоновских войн.

Главным оружием в ту эпоху была человеческая масса – именно этого оружия решил заготовить побольше император Александр своим манифестом «О составлении и образовании повсеместных ополчений или милиций» от 30 ноября 1806 года.

Напомним, в 1806 году сложилась Четвертая антинаполеоновская коалиция, в которую вошли Россия, Пруссия и Англия. Англия как всегда давала деньги, а Пруссия и Россия – солдат. По избытку самоуверенности пруссаки начали боевые действия одни, не дождавшись русских, и были разбиты 14 октября под Йеной и Ауэрштедтом. Александр однако решил, что еще ничего не кончилось: русская армия вместо того, чтобы развернуться и идти домой, вступила в боевые действия. А вместо разгромленной Пруссии союзником регулярной армии должен был стать народ.

«Бедствия, постигшие в кратчайшее время соседние державы, показывают ныне необходимость в мерах необыкновенных, в усилиях великих и твердых… – говорилось в Манифесте. – Таковыми только чувствиями воспламененный и движимый народ поставить может повсеместным ополчением непроницаемый оплот против сил враждебных, сколько бы они велики ни были».

Ополчение созывалось в 31 губернии. В две недели помещики, «казенные села» или мещанские общества должны были за свой счет выставить определенное для них число вооруженных и обмундированных ополченцев, имеющих запас продовольствия. Офицерами Земского войска или милиции (ополчение называлось еще и так) состояли помещики из числа отставников. Предполагалось собрать 612 тысяч человек, однако в 5-м томе сборника статей «Отечественная война и Русское общество» сказано, что ратников собралось только около 200 тысяч. По окончании боевых действий ополченцам обещали возвращение к семьям: «Когда благословением Всевышнего усилия Наши и верноподданных Наших, на защищение отечества увенчаны будут вожделенными успехами, тогда сии ополчения Наши положат оружие, возвратятся в свои домы и семейства, собственным их мужеством защищенные, где вкусят плоды мира, столь славно приобретенного».

В ожидании войны они оставались в своих деревнях. Весной 1807 года в связи с возобновлением военных действий ополчение поставили было под ружье, но после Фридланда у царя резко пропало настроение воевать. 8 июля в Тильзите был заключен мир. 27 сентября 1807 года вышел Манифест о роспуске ополчения, однако на деле из 200 тысяч почти все (177 тысяч) были переведены в рекруты и остались в армии солдатами, от чего, говорится в книге «Отечественная война и русское общество», «тяжелый осадок недоверия остался у народа»…

6

С этим осадком надо было считаться в 1812 году. Хотя в регулярной армии в России было тогда около миллиона человек, но на главном направлении – едва около 200 тысяч, да и те были разбросаны на большой территории.

К тому же отсутствовали резервы: при рекрутской системе формирования войск и 25-летней службе каких-либо запасников взять было неоткуда. Войска же требовались немедленно и в больших количествах. Оставалось одно – ополчение. Однако само это слово отпугивало народ. По этой причине изданный 6 июля 1812 года Манифест составлен из экивоков и обиняков: «полагаем мы за необходимо нужное собрать внутри государства новые силы, которые нанося новый ужас врагу, составляли бы вторую ограду в подкрепление первой и в защиту домов, жен и детей каждого и всех». Но что это будет за сила, на каких правах и с какими обязательствами – не уточнялось. В документе нет не только слова «ополчение», но и слов «земское войско» и «милиция» – неприятных воспоминаний избегали изо всех сил.

Примечательный факт: в 1806 году ополчение было объявлено в 31 губернии, а в 1812-м, когда враг был уже в пределах государства и опасность была несравненно выше, ратников собирали лишь в 16 губерниях. Объяснения этому были разные: отчасти власти опасались, как бы народ не использовал оружие для бунта (по этой же причине Ростопчин в Москве до последнего медлил с вооружением горожан). С другой стороны, ошарашивала необходимость вырвать из экономики – с фабрик, с полей, из торговли и сельского хозяйства столько рабочих рук.

В Манифесте от 18 июля слово «ополчение» уже есть. Но употреблено оно с успокоительными оговорками: «чтобы составя достаточные силы из одних губерний, не тревожить без нужды других». Этим Манифестом были учреждены три округа: первый (Московская, Тверская, Ярославская, Владимирская, Рязанская, Тульская, Калужская, Смоленская губернии) – для защиты Москвы; второй (Санкт-Петербургская и Новгородская губернии) – для защиты Петербурга, третий (Казанская, Нижегородская, Пензенская, Костромская, Симбирская, Вятская губернии) – для создания резерва. 1 августа 1812 года был учрежден по делам ополчения особый комитет в составе графа Аракчеева как прилежного исполнителя, госсекретаря адмирала Шишкова как вдохновителя (именно он в 1812 году писал царю все воззвания) и министра полиции Балашова – на всякий случай.

Ратники были разного возраста, в большинстве – мужики за 30–40 лет. Подавляющее большинство составляли крепостные, которых в ополчение определял барин. (Крепостные надеялись, что наградой за службу будет воля и шли в ополчение охотно). Были и добровольцы из числа ремесленников, мещан, священнослужителей. Офицеры назначались из числа отставников, командующих округами выбирали дворянские собрания. Обмундировывались ратники в длинные серые кафтаны и фуражки (этим подчеркивалась их невоенность: фуражка – головной убор, который надевали солдаты, ехавшие на фуражировку). На фуражках был нацеплен латунный ополченский крест с выбитыми на нем словами «За Веру и Царя» (его форму повторяет крест нынешнего ордена Мужества).

Впрочем, большинство помещиков и чиновников, на чьи деньги снаряжались ополченцы, и сами едва сводили концы с концами, так что немало крестьян пошли на войну в своем обычном крестьянском платье, разве что приказано было его укоротить (не ниже вершка под коленом) – чтобы способнее было в бою и на марше.

Позже, осенью, созывались ополчения в других местностях России: на юге, в Черниговской и Полтавской губерниях, было собрано около 50 тысяч ратников, которые успешно действовали во время изгнания французов из пределов России.

В большинстве территорий идея ополчения была принята на ура. Дворяне и купцы в порыве энтузиазма жертвовали громадные суммы и давали обещания, о которых потом хотя и жалели, но выполняли. Молодежь же наперегонки бежала записываться в ратники. Петербуржец Рафаил Зотов писал в воспоминаниях: «Против новой Голландии в доме барона Раля открылись заседания Комитета ополчения. Все являлись туда с просьбами о принятии их в ряды этого воинства. В числе толпы желающих был и я, с великолепным своим знанием 14-го класса и с пылким воображением 16-летнего юноши, который шел с твердой уверенностью, что он поймает самого Наполеона».

Впрочем, так было не везде и не со всеми. Во многих работах, посвященных ополчению 1812 года, и прежде всего в сборнике «Отечественная война и русское общество» отмечены случаи, когда и крестьяне, и дворяне уклонялись от службы в ополчении как могли. Из дворян шли служить столбовые, природные, те, чей род корнями уходил в историю. Напротив, другие, недавно получившие дворянство службой или купив деревеньку, «старались отлынять под разными предлогами от дальнейших беспокойств и на зиму убраться в теплые хоромы свои», – пишет князь Шаховской, один из командиров Тверского ополчения.

На Волыни идея ополчения отзыва не нашла: в книге «Отечественная война и русское общество» приводятся слова Волынского губернатора, докладывавшего, что местное дворянство «готово было на большие пособия противной стороне». В Псковской губернии собрали в ополчение беглых белорусских крестьян, которые тоже не испытывали большого желания идти на войну.

Отдельная история вышла с Лифляндским ополчением. С июля 1812 года по инициативе гражданского губернатора Курляндии Федора Сиверса начался сбор ратников в Лифляндии (это часть нынешних Латвии и Эстонии с городами Тарту и Рига). До 1721 года эти места принадлежали Швеции, поэтому Сиверс в своем воззвании напоминал лифляндцам: «Кто из нас забыл великия благодеяния, коими сей возлюбленный монарх (Александр I) с самого восшествия своего на прародительский престол осчастливил наши провинции; он, который в продолжение одиннадцати лет оказал нам более милостей, нежели предки его во сто лет. Властелин Швеции обременил нас тяжелыми податями, российские государи взимали с нас оныя в продолжении 94 лет, но великодушный Александр не только уволил нас от оных в четвертом году своего царствования, но даровал нам, сверх того, многие миллионы, частию за весьма малые проценты, частию же вовсе даром».

За лето собрали больше двух тысяч человек, имелся даже Лифляндский казачий полк (хотя, казалось бы, какие «казаки» из эстонцев?). Однако взрыв энтузиазма если и был при этом, то совершенно не затронул лифляндское дворянство, которое должно было снарядить ратников за свой счет. Когда в сентябре Сиверс увидел ополченцев, это были «весьма худо одетые люди, в одних летних исподниках, в круглых шляпах крестьянских, без галстуков, без чулок и даже без кастелей (латышских башмаков); вместе с тем усмотрено им было, что большая часть лошадей по старости лет и по прочим недостаткам, были на службу негодны». Из 759 лифляндских казаков только 106 имели теплые штаны, остальные же «должны были довольствоваться ветхим летним платьем». Сиверс приказал выдать ополченцам несколько коровьих шкур, чтобы они сами могли сделать себе обувь, но даже это вызвало недовольство дворян, считавших, что крестьяне уже и так отлично снаряжены, тогда как на самом деле они не имели ни рукавиц, ни полушубков, ни сапог, ни рубах. Сиверсу все свои действия приходилось согласовывать с ландтагом – национальным самоуправлением – которое, судя по некоторым действиям, а вернее, бездействиям, было к Российской империи в некоторой оппозиции. В ландтаге были убеждены, что ополченцы снаряжены по высшему классу. В ноябре при защите Риги 500 ополченцев были отправлены на рытье укреплений в летних рубахах – понятно, что очень скоро большинство из них поступило в лазарет.

Некоторые ополченцы перебегали к неприятелю, и их можно понять – от такой-то жизни…

К весне 1813 года Лифляндское ополчение имело такие потери в людях убитыми, пленными, беглыми и больными, что его пришлось расформировать.

Несчастливой была и судьба Тверского ополчения. В августе 1812 года общая численность его была 15 тысяч человек. После оставления нашей армией Москвы ополчение поступило в распоряжение барона Винцингероде, прикрывавшего Петербургское направление со своими войсками, доведенными в численности до корпуса. В ноябре ополчение выдвинулось к Витебску, где ему поручили охрану пленных. Пленные же оказались в большинстве своем больны. Ратники начали умирать от болезней еще в Витебске, а переход в Ригу в январе 1813 года совсем доконал ополчение. В 1814 году ополчение было по высочайшему повелению распущено. Домой, к своим семьям и хозяевам, вернулись только 4 тысячи 577 ратников.

7

Ополчения первого округа делились на полки, ополчения второго округа (Петербургское и Новгородское) – на дружины. В дружине было около тысячи человек.

Так как ратники одной дружины были чаще всего из одного уезда, а командиром у них состоял чей-нибудь здешний же барин, то деревенские порядки, особенно до выступления к армии переносились и на повседневную ополченческую жизнь. В книге «Отечественная война и русское общество» цитируются записки современника: «Все было по-домашнему: за офицерами при ополчении следовали их жены, приезжали гости, устраивалась партия в карты, – и бивуачное времяпровождение сбивалось на какой-то необычный военный пикник».

Основной военной наукой тогда были перестроения: для марша, для атаки, для стрельбы, отражения атаки неприятеля в конном строю. Скорость перестроения являлась главным фактором успеха: если пехота не успела построиться в каре, то участь ее была незавидна. Муштра была предназначена именно для того, чтобы солдат при всяком перестроении находил свое место в строю на уровне рефлекса. Однако муштровать ратников было просто некогда. В результате тактическая подготовка ополченцев была близка к нулю.

Вдобавок не хватало и оружия. Здесь, скорее всего, сказался страх дворянства перед вооружением народа: в Московском арсенале было брошено 20 тысяч исправных ружей, тогда как Московское ополчение ушло в августе к армии, имея ружья только в четырех полках из одиннадцати.

Первым в зоне боевых действий оказалось Смоленское ополчение. В своем рескрипте от 9 июля Александр I сообщил смоленскому гражданскому губернатору Казимиру фон Ашу, что на «усердное желание» смоленского дворянства «приготовить немедленно к временному вооружению против неприятеля до 20 тысяч или более ратников в подкрепление находящихся здесь войск и в защиту губернии» он дает благоволение.

Обещанных 20 тысяч однако собрать не удалось – к началу августа было только 13.800 человек (ополчение делилось не на полки и батальоны, а на уездные пятисотенные, сотенные и полусотенные отряды). Из них только около пяти тысяч имели ружья, остальных же вооружили копьями и топорами. Генерал Ермолов писал: «В Смоленске нашли мы начало составления земского ополчения: собранные толпы мужиков без всякого на лета их внимания, худо снабженные одеждою, совсем невооруженные. (…) По распоряжению главнокомандующего отобранные от кавалерии негодные ружья обращены на ополчение».

Для боя такое войско годилось мало. Поэтому за ополченцами закреплялись функции, на которые жаль было отряжать строевых солдат: вынос раненых, конвоирование пленных. Иногда ополченцам доверяли разведку, которая в те времена особой сноровки не требовала: «пойди туда, расскажи, что увидишь». (При этом сами ополченцы рвались в бой. Багратион писал 25 августа Ростопчину: «Ратников собралось теперь в Вязьме до 8 тысяч пеших и 1500 конницы и страх как злы на неприятеля из-за того, что церкви грабит и деревни жгёт»).

По поводу того, сколько ратников было на Бородинском поле, в разных книжках пишут разное: некоторые авторы доходят и до цифры в 30 тысяч, что вряд ли – Смоленское ополчение было к тому времени истощено и не могло иметь в своих рядах больше 10 тысяч человек (надо учесть погибших, больных, отсталых, откомандированных по разной надобности). Пришедшие из Москвы дружины Московской военной силы по словам очевидца Федора Глинки насчитывали 12 тысяч человек. «23-го пришло из Москвы 12000 Московского ополчения графа Маркова, – писал Глинка. – На этом войске были две коренных принадлежности: борода и серый кафтан и третья – крест на шапке ратников. С офицерами пришли русские кибитки, повозки, роспуски с колокольчиками, заводные лошади, крепостные слуги. В другое время можно было бы подумать, что это помещики, съехавшиеся дружною толпою, с конюхами и заезжачими, в отъезжее поле на дальнее полеванье. Вместо знамени над рядами ополчения реяли хоругви. На многих повозках пристегнуты были дедовские складни с изображением святых на меди и финифти…». Вячеслав Хлесткий в очерке «Канун Бородина» вычисляет численность Московской военной силы в 15 тысяч 500 человек. Из них 8.500 ратников были распределены по регулярным полкам, так что непосредственно у графа Маркова остался отряд в 7 тысяч ополченцев.

Часть смоленских ополченцев отправили на правый фланг строить укрепления – там был возведен целый укрепрайон, так как Кутузов опасался, что Наполеон предпримет здесь обход. Часть – около трех тысяч – вместе с 7-тысячной дружиной графа Маркова были поставлены на русском левом фланге для подкрепления корпуса Тучкова 1-го.

Подкрепление могло быть довольно условным. Вячеслав Хлесткин приводит слова Михайловского-Данилевского: «У ополчений Смоленского и Московского, полки которых не все еще присоединились к армии, почти не было огнестрельного оружия. Вообще они едва имели подобие военного устройства.

За месяц, взятые от сохи, (…) они хотя и горели усердием сразиться, но нельзя еще было вести их в правильный бой с опытными полками Наполеона».

Рассчитывать можно было лишь на психологическое воздействие: французам издалека боевых качеств ополченцев не разглядеть, а густая масса войск внушала уважение. Хлесткин приводит воспоминания принца Евгения Вюртембергского: «Самое 15 000-е ополчение, поставленное позади генерала Багговута, на высоте между Утицей и Псаревым, со своими сверкающими копьями могло казаться неприятелю значительным резервом». Это была своего рода «психическая атака», уловка, которая вполне удалась: Понятовский, увидев русские массы, счел свои силы недостаточными и свел боевые действия на этом направлении к минимуму. Дмитрий Болговский, дежурный штаб-офицер в корпусе Дохтурова, вспоминал: «Сильные колонны Московского ополчения, которые мы имели в резерве позади нашего левого фланга и которые Наполеон принял за нашу гвардию, внушили ему такую боязнь, что он считал крайне опасным рискнуть в этой попытке своим отборным войском, на которое он смотрел как на свое последнее средство».

На картине художника Келермана «Московские ополченцы в боях на Старой Смоленской дороге» ратники идут на французов в штыки. Это, надо полагать, атака, описанная в рапорте Багговута: когда французы потеснили Брестский пехотный полк, Багговут бросил на неприятеля Вильманстрандский и Рязанский полки с 500 ратниками Московской военной силы. (Видимо, отчаянная была ситуация, раз даже ополченцы пригодились). Этот сводный отряд «невзирая на сильный ружейный огонь, бросился в штыки и опрокинул неприятеля».

Это был, видимо, единственный эпизод настоящего, до резни, столкновения ополченцев с неприятелем при Бородине. Участие остальных дружин в сражении свелось к стоянию в линии резервов, описанному поэтом Жуковским, который в Московской военной силе был поручиком 1-го пехотного полка: «Мы стояли в кустах на левом фланге, на который напирал неприятель; ядра невидимо откуда к нам прилетали; все вокруг нас страшно гремело, огромные клубы дыма поднимались на всем полукружии горизонта, как будто от повсеместного пожара, и, наконец, ужасною белою тучею обхватили половину неба, которое тихо и безоблачно сияло над бьющимися армиями. Во все продолжение боя нас мало-помалу отодвигали назад. Наконец, с наступлением темноты сражение умолкло». (Судя по строчке «ядра невидимо откуда к нам прилетали», ополченцы даже не видели боя).

Сразу после Бородина, 29 августа, Московское ополчение было распределено по полкам для пополнения убыли в людях. При этом приказом Кутузова специально оговаривалось право ополченцев на возвращение домой по окончании войны: «Всем чинам и лицам принимать воинов ополчения не яко солдат, постоянно в сие звание определенных, но яко на время представившихся на защиту отечества. А посему воины ополчения Московского одежд своих не переменяют, бород не бреют и, одним словом, остаются в прежнем их состоянии, которые по исполнении сей священной обязанности возвратятся в свои домы».

Уже 30 марта 1813 года Высочайшим Указом Московское и Смоленское ополчения, как первые, принявшие бой с неприятелем, первыми же были распущены по домам. К тому времени из 27 тысяч московских ратников в живых оставалось около шести тысяч. 15 августа 1813 года граф Марков, командир Московской военной силы, вернул архиепископу Августину хоругви, которые тот при отправке ополчения на войну 14 августа 1812 года дал ополченцам вместо знамен (их не успели «построить»). На этом участие Московской военной силы в наполеоновских войнах кончилось (в некоторых статьях пишут, будто Московское ополчение в 1814 году вошло в Париж, но это, мягко говоря, патриотическое преувеличение).

8

А вот Санкт-Петербургским и Новгородским дружинам ополченцев пришлось сразу воевать всерьез. Витгенштейну, прикрывавшему направление на столицу, было некуда деваться: первоначально у него было лишь около 18 тысяч солдат, тогда как шедшие против него Удино и Сен-Сир имели 35-тысячное войско.

Новгородская губерния выставила больше 10 тысяч человек. Правда, имелись обычные для ополчения проблемы с оружием: в губернии нашлось только 112 ружей, да и те разного калибра и вида. Из Петербурга прислали еще три с лишним тысячи ружей. Даже пик не хватало – их нашли всего 225 штук. В массе своей ополченцы были вооружены саблями и топорами. Уже в сентябре 1-я и 2-я бригады Новгородского ополчения прибыли к корпусу Витгенштейна, а 2 ноября в бою при Смолянах новгородцы приняли боевое крещение. Даже при атаке на деморализованные (это все же был уже ноябрь) войска неприятеля ополченцы из-за своего нелепого вооружения и необученности несли большие потери: под Смолянами убито и ранено было больше 300 человек.

Петербургское ополчение (12 тысяч человек) пришло к Витгенштейну 15 октября и уже через три дня приняло участие в боях за Полоцк. Сен-Сир уже уступал Витгенштейну в числе войск (кроме ополченцев, к русскому корпусу подошел из Финляндии 12-тысячный корпус Штейнгеля), но сражение вышло упорное. Только 20 октября русские вошли в покинутый французами город.

Ополченцы тогда еще только привыкали к войне. Рафаил Зотов описывает себя и своих товарищей в бою под Полоцком: «Прискакавший чей-то адъютант приказал полковнику двинуться вперед на подкрепление Воронежскому полку и повел нас против неприятеля. Эта первая попытка была очень неудачна; мы не далеко ушли. Не успели мы пройти и ста сажен, как три батареи, бог весть откуда, начали нас приветствовать с разных сторон и ядрами и картечью! Минут пять шли мы еще вперед с какой-то опьянелостью и бесчувственностью, вдруг, как и от чего не знаю, только весь фронт не выдержал, дрогнул и бросился назад».

Затем однако дружинники оправились, пошли вперед, заняли свое место в линии и начали перестрелку с французами. «Тут я в первый раз услышал музыку Карла XII…», – пишет Зотов (Карл XII, шведский король, впервые попав в сражение, услышал незнакомый звук и спросил, что это. «Это пули свистят, Ваше Величество», – объяснили ему. «Теперь это будет моя любимая музыка!» – сказал король). Большинству тех, кто вместе с Зотовым вступил в этот первый для них всех бой, недолго пришлось наслаждаться этой «музыкой»: через некоторое время находившиеся под командой Зотова застрельщики схватились с кавалерией и все были порублены. Изрубили и Зотова, но из двух десятков ран только одна оказалась более-менее серьезной.

Новгородские и петербургские дружины участвовали в изгнании неприятеля из России. К декабрю в их бригадах насчитывалось по 100–150 человек.

9

Исходя из приведенных в сборнике «Отечественная война и русское общество» цифр, в ополчения в 1812 году было призвано около 180 тысяч человек. На войну они выступали в разное время.

В Заграничном походе ополченцев задействовали в осаде крепостей: например, новгородцы, петербуржцы и ярославцы участвовали в осаде Данцига, Костромское ополчение – в осаде Глогау, Поволжское ополчение из III округа участвовало в осаде Замостья и Бреслау. Всего ополченцы участвовали в осаде восьми из десяти взятых союзниками в кампанию 1813 года крепостей.

В 1813 году к антинаполеоновской коалиции присоединились Пруссия и Австрия. В поход выступили шведы. Сил становилось даже больше, чем надо. Александр Первый решил, что ополчение можно безболезненно распустить по домам (тем более, что с 1813 года содержание ополчения взяла на себя казна, и это влетало в копеечку). 22 января 1814 года – через месяц с небольшим после того, как сдался Данциг – был подписан Указ о роспуске Новгородского ополчения. Следом распущено Санкт-Петербургское ополчение. Дружинники пришли домой уже летом: 8 июня своих воинов встречал Новгород, а 12-го – Санкт-Петербург. Встречали как героев: в Санкт-Петербурге, например, ополченцев встречали священники у Исаакиевского собора, а знамя ополчения после молебна было внесено в храм и оставлено на вечное хранение.

Потери ополченцев были немалые. Осенью 1812 года в Петербургском ополчении состояло около 12 тысяч человек. Когда же в октябре 1814 года возглавлявший Комитет Петербургского ополчения генерал-лейтенант Буткевич подал список тех, кто претендует на медаль в память войны 1812 года, в списке было 7 тысяч фамилий. (Но это был еще неплохой результат: из 11 тысяч ярославских ополченцев домой вернулось около шести тысяч – половина).

Кстати, о медали. При всей массовости награждений именно ополченцев ею постарались обойти (а про партизан никто и вовсе не вспомнил – разве что некоторые были награждены лично императором). Причины этого автор работы «Наградная медаль участника Отечественной войны 1812 года как памятник эпохи» Вячеслав Бартошевич видит такие: «все рядовые ополченцы являлись крепостными, а им, с точки зрения правительственной политики, давать награды было крайне нежелательно и даже опасно, ибо это, с одной стороны, способствовало бы развитию у крестьян чувства собственного достоинства, несовместимого с их рабским положением, а с другой – породило бы недовольство большинства помещиков-душевладельцев». Возможно, так и было: говоря нынешним языком, у получивших медали крестьян могла бы критично повыситься самооценка.

Согласно Указу Александра I от 22 декабря 1813 года медали следовало раздавать «строевым чинам в армиях и ополчениях всем без изъятия, действовавшим против неприятеля в продолжение 1812 года». Из слов «действовавшим против неприятеля» сделали уловку: будто речь идет об участии в боях. Из списков автоматически выбывали те, кто конвоировал пленных, обеспечивал коммуникации и выполнял еще множество дел, разгружавших кадровые войска.

В результате, например, из Тверского ополчения (оно, как мы помним, по ряду причин почти полностью вымерло от болезней) только бывший командир конно-казачьего полка Балтии после долгой переписки вытребовал 400 медалей для своих ратников и офицеров на том основании, что они действовали отдельно от ополчения и участвовали во многих боях. (Тяжба Балтина за медали кончилась лишь в ноябре 1818 года!).

Впрочем, без медали ополченцы могли остаться и без злого умысла батюшки-царя. Дружинники Рязанского ополчения, получившие боевое крещение под Дрезденом, а затем участвовавшие в блокаде Глогау, в осаде Магдебурга и Гамбурга, остались без этой награды исключительно по воле своего командира генерала Измайлова. В 1814 году он сам ходатайствовал о награждении своих ополченцев медалями (правда, только офицеров, о рядовых дружинниках речи не шло), но через три года по каким-то причинам передумал и на запрос губернатора об участии рязанских дружин в боевых действиях ответил, что «вообще все полки Рязанского ополчения в 1812 году в бывшее с неприятелем действие ни в каких местах никогда употребляемы не были». Этим своим заявлением Измайлов подтвердил свою славу самодура.

10

Впрочем народ ждал главной своей награды – воли. Это была проблема: с народом, который почуял свою силу и считал, что власть перед ним в какой-то мере в долгу, надо было что-то делать. Но что именно – никто не знал.

Ответ в общем-то очевиден – дать свободу, отменить крепостное право. Но император Александр не готов был признать «долговые обязательства» такого объема. Николай Тургенев писал: «Когда неприятель ушел, крепостные крестьяне полагали, что своим героическим сопротивлением французам, мужественным и безропотным перенесением для общего освобождения стольких опасностей и лишений они заслужили свободу. Убежденные в этом, они во многих местностях не хотели признавать власть господ».

Власти опасались такого исхода и на всякий случай еще с конца 1812 года у крестьян Московской, Калужской и Тульской губерний начали собирать оружие. По предложению Кутузова, его выкупали («хотя многие из них получили оное безденежно, но как большая часть жителей, сколько мне известно, получила сии ружья от казаков значительной ценою, то несправедливо было бы отбирать от них оные силою власти. Но назначив за них соразмерную плату, можно будет получить от них те ружья под предлогом надобности вооружить ими милицию и другое войско», – писал Кутузов царю 22 ноября 1812 года).

За ружье платили пять рублей (цена коровы), но и по такой цене крестьяне не торопились разоружаться. Понадобились многократные воззвания, инспекторские поездки и разные уловки. В статье Сергея Хомченко «Сбор оружия у населения по окончании войны 1812 года» говорится, что массовый сбор оружия у крестьян был закончен к июлю 1814 года, и приводятся цифры: к этому времени выкуплено и изъято было около 57 тысяч ружей и больше 16 тысяч ружейных стволов, а кроме того – 1300 карабинов и 3200 пистолетов.

Вместо одного большого подарка в виде отмены крепостного права решено было сделать много мелких. Всенародным объявлением от 31 августа 1814 года (именно в нем сказано «А крестьяне, добрый наш народ, да получат мзду свою от Бога») были отменены рекрутские набор на 1814 и 1815 годы, всем крестьянам прощены недоимки и штрафы со всех видов платежей. Ранее, в мае 1813 года Александр I распорядился «чтобы о крестьянах, которые в бытность неприятеля в Смоленской губернии выходили из повиновения, оставить всякие розыски и дел о них не заводить».

Крестьяне не поняли, что это – все, расчет окончательный. Они решили, что воля объявлена, но помещики ее скрывают. Василий Семевский в исследовании «Волнения крестьян в 1812 г. и связанные с Отечественной войной» описывает, как в апреле 1815 года в Нижнем Новгороде был арестован Дмитриев, дворовый человек приехавшего из Петербурга офицера, рассказывавший крестьянам, что манифест о даровании всем крестьянам вольности уже читан был в Казанском соборе в Петербурге. За свои слова Дмитриев получил 30 ударов плетьми и отдан в военную службу с зачетом помещику за рекрута.

Некоторые дворяне и помещики все же совестились – как-то нехорошо было оставить народ ни с чем. В 1817 году родилась идея: в награду за верность, явленную в 1812 году, объявить свободными крестьянских детей обоего пола, рожденных после 1812 года. Однако и этот способ не предусматривал наделение крестьян землей при освобождении и в жизнь претворен не был. Тургенев пишет, что при послевоенных крестьянских волнениях власти не стали прибегать к силе и все улеглось само собой. Такой исход понятен: за крестьянами уже не было «помощи регулярного могущества», их выступления были обречены. Точно так же не удались попытки возобновить в Испании гверилью. Народ сделал свое дело и стал никому не нужен.

11

Вслед за Испанией и Россией народная война захлестнула в 1813 году Пруссию. Впрочем и народной, и партизанской ее можно называть с оговорками.

«Немецкая война против Наполеона не была партизанской войной. Едва ли можно назвать ее народной войной; последней ее делает, как точно говорит Эрнст Форстхоф, только «легенда с политической подоплекой», – писал Карл Шмитт в своей «Теории партизана».

Главное отличие Пруссии 1813 года от Испании и даже от России в том, что «третья сила», которая необходима партизану для эффективной борьбы (и которой так не хватало тому же Шиллю), в 1813 году появилась: 21 апреля прусский король подписал эдикт о ландштурме, предписывавший каждому гражданину государства всеми способами, при любом поводе и любым оружием сопротивляться врагу. Даже если бы французы просто пытались восстановить общественный порядок, то и этому надлежало противостоять – ведь и хаос («разгул необузданного сброда») осложняет жизнь неприятелю. Впервые в истории такой документ был подписан монархом, впервые он был внесен в свод государственных законов. «Поражаешься, когда видишь имя легитимного короля под подобного рода призывом к партизанской войне. Эти десять страниц Прусского Свода законов 1813 года (с. 79–89) определенно принадлежат к самым необычным страницам всех изданных законов мира», – писал Карл Шмитт.

После разгрома 1806 года пруссаки думали только о мести. В 1808 году в Кенигсберге был создан Тугендбунд (Союз доблести), тайной целью которого было восстановление независимости Пруссии от Наполеона. Хотя в Тугендбунд входило всего около 700 человек, но люди эти (в числе их были Шарнхорст, Гнейзенау) так влияли на настроение прусской дворянской массы, что организацию заметил сам Наполеон: в 1809 году он потребовал от Фридриха Вильгельма III разогнать Союз доблести что и было сделано. Однако некоторые «фиги в кармане» пруссаки продолжали показывать: так в 1810–1811 гг. в Берлинском военном училище Клаузевиц читал лекции о малой войне. В результате теоретически Пруссия в 1813 году была готова к партизанской войне.

А вот практических мер не было никаких. По условиям Тильзита Пруссия в шесть раз сократила свою армию, и французы тщательно следили за тем, чтобы военное обучение в Пруссии ни под каким видом не велось. В такой обстановке немудрено, что пруссаки бросили Наполеона при первой же возможности, а вернее – еще до нее. В декабре 1812 года прусский генерал Иоганн Давид Людвиг Йорк, командовавший состоявшим в составе Великой Армии прусским корпусом, заключил с русскими Таурогенскую конвенцию, согласно которой корпус отказывался от военных действий до тех пор, пока прусский король не решит, продолжает ли он воевать на стороне Наполеона. 3 января 1813 года Йорк запросил об этом короля письмом, в котором были слова-подсказки: может ли он, Йорк, сражаться «против настоящего врага»? В 1806 году Йорк – единственный из прусских генералов – разбил французов (в бою при Альтцауне). Обороняя вместе с Блюхером Любек, он попал в плен. Для Йорка, как и для сотен тысяч пруссаков, слова «настоящий враг» имели только один смысл – Наполеон.

Своей конвенцией Йорк поставил короля в непростое положение – в Берлине стоял французский гарнизон, который в той ситуации мог короля и арестовать. Король показал, что и он кое-что понимает в искусстве маневра: французам он объявил, что Йорк предстанет перед судом, отправил в Париж генерала Гатцфельда с извинениями, и – начал тайные переговоры с Россией и Австрией, кончившиеся в феврале 1813 года подписанием русско-прусского военного договора против Франции. 17 марта Пруссия объявила Франции войну, корпус Йорка в тот же день вступил в Берлин, и генерал был признан невиновным.

С началом марта Пруссия объявила мобилизацию и к 4 марта имела 120 тысяч солдат. Однако Фридрих Вильгельм III, видимо, понимал, что этого может и не хватить, требовалась не армия, а «вооруженная нация». И эдикт о ландштурме ее создал.

Опорой и основой ландштурма, как и в России, были армейские партии, засылаемые неприятелю в тыл. Причем, действовать они начали еще до эдикта: 13 апреля прусский майор Гельвиг со своим эскадроном напал у местечка Лахтензальц на отряд баварцев в 1.700 человек. Баварцы явно не горели желанием биться насмерть: они бежали, бросив пять пушек.

Одним из самых известных прусских партизан был 31-летний Адольф фон Люцов, из числа уцелевших офицеров Шилля. В 1813 году он возглавил созданный по предложению Шарнхорста отряд волонтеров, вернее, его кавалерийскую часть. В числе бойцов Люцова был 22-летний поэт Теодор Кернер. В молодости – хотя куда уж моложе? – Кернер сочинял романтические поэмы (о своем любимом курорте Карловы Вары Кернер написал 23 поэмы) и баллады, одну из которых для оценки преподнес в 1810 году Гете.

В июне, узнав о заключении Плейсвицкого перемирия, Адольф фон Люцов с отрядом решил вернуться к своим. Однако пишут, что он шел к определенным на время перемирия демаркационным линиям слишком медленно, и неприятель счел себя вправе атаковать. У деревни Китцен отряд Люцова был окружен вдесятеро превосходившим неприятелем и разбит. Раненый Люцов спасся с несколькими бойцами, среди которых был и Кернер, также получивший ранение. Кернер лечился все в тех же Карловых Варах. Душа поэта просилась на войну, и уже в первых числах августа он выехал в отряд. 26 августа в стычке возле городка Гидебуш Кернер был убит. Люцов же после выздоровления вновь сформировал отряд, но теперь он был присоединен к армии.

В Пруссии, кроме непосредственно прусских, действовали и русские отряды Кудашева, Фигнера, Чернышева (он со своим отрядом взял Кассель, столицу Вестфальского королевства, правда, ненадолго), и многих других командиров. Саксонский генерал Тильман, перешедший в прусскую службу, вынудил к капитуляции гарнизон города Мерзебурга, взяв при этом две тысяч пленных. В этом же районе действовали отряды ротмистра Франца Коломба и графа Плюкера. В конце концов Наполеон направил против партизан 8-тысячный отряд Лефевр-Денуэтта, но этого оказалось слишком мало: 28 сентября партизаны Кудашева вместе с корпусом Платова и присоединившимися затем отрядами Тильмана и Менсдорфа разбили Лефевр-Денуэтта несмотря даже на подошедшие к нему подкрепления в три тысячи человек.

Однако счастье улыбалось не всем и не всегда. 1 октября 1813 года, понадеявшись на свое неизменное до тех пор сказочное везение, Александр Фигнер со своим «легионом мести» неподалеку от города Дессау ввязался в бой с авангардом маршала Нея. Фигнеру не повезло: легион мести был разбит, а он сам, пытаясь при отступлении переплыть Эльбу, утонул.

После сражения при Лейпциге в октябре 1813 года Наполеон откатился сразу до Эрфурта. Уже в конце октября союзники подошли к Рейну. 6 ноября в Дрездене сдался Сен-Сир. 10 ноября в Данциге сдался Рапп. Только Гамбург, где засел Даву, держался до самого конца – до марта 1814 года. В декабре началось вторжение союзников во Францию.

Многие – и участники войны, и потом историки – задавались вопросом: почему же во Франции не встретили союзников вилы и топоры? Тарле пишет, что Наполеон будто бы сам не хотел делать войну народной: «графу Монтолону Наполеон и тогда, в Париже, и на острове Святой Елены повторял, что если бы он захотел использовать революционную ненависть против дворян и духовенства, которую он застал при своей высадке в 1815 г., то он прибыл бы в Париж в сопровождении «двух миллионов крестьян»; но он не желал предводительствовать «чернью», потому что его «возмущала (по его выражению) самая мысль об этом». Стендаль писал: «Все мы были уверены, что стоит только показать французам красный колпак, и не пройдет шести недель, как он станет алым от крови всех чужестранцев, которые посмели бы осквернить священную землю свободы. Но властелин заявлял нам: «Лучше еще несколько поражений, чем снова власть народа».

Другая часть ответа состоит скорее всего в том, что к моменту вторжения Наполеон уж сильно утомил собой нацию. Континентальная блокада приносила убытки, да еще и урожаи 1811 и 1812 годов оказались скудными. Работников не хватало как в поле, так и на предприятиях. Росли налоги: повысив в конце 1813 года уже имеющиеся, французское правительство ввело новый – на земельных собственников, домовладельцев и держателей торгово-промышленных патентов. В январе 1814 года на каждый франк поземельного налога был установлен дополнительный сбор в 50 сантимов. В результате ждать надо было не партизанской войны в поддержку Наполеона, а скорее партизанской войны против него. Энтузиазм французов стремился к нулю. Стендаль пишет: «В январе 1814 года самый энергичный из европейских народов представлял собой, если его рассматривать как нацию, мертвое тело». К тому же, продолжает Стендаль: «Многим взятие Парижа было желательно как интересное зрелище».

В справочнике «Большая Европейская война 1812–1815 годов» имеется только одно событие, которое можно толковать как попытку партизанских действий: 22 февраля несколько тысяч вооруженных крестьян направились из окрестностей Оксера (Бургундия) к городу Санc, где в это время стояли войска принца Вюртембергского. Но регулярные войска не поддержали эту атаку, и французские гверильясы рассеялись. Если в Пруссии при объявлении мобилизации 120 тысяч человек встало в ряды за считанные дни, то во Франции из 300 тысяч призывников к началу 1814 года явились на сборные пункты только 63 тысячи – остальные были в бегах. Франция решила отдохнуть от Наполеона. К тому же, почти 20 лет побеждая в Европе всех, французы признавали за Европой некоторое право хоть раз победить Францию и не видели в этом большого урона своей чести. Возможно, это совсем не политическое, а совершенно житейское соображение, привело к тому, что отряды союзников без больших проблем действовали во Франции в 1814 году.

4 апреля, за два дня до отречения Наполеона, отряд Чернышева атаковал у деревни Мальзэбра артиллерийский парк, захватил 22 пушки, а потом занял городок Петивье. Эту атаку, видимо, следует считать последним делом партизан в Наполеоновскую эпоху, а пушки – последними партизанскими трофеями…

Право на плен. Знаменитые пленники. Аттракцион. Сувенир. Остров.

1

Плен – это ограничение свободы человека, принимавшего участие в военных действиях. Цель плена – вывести этого человека из войны.

В описываемую эпоху никто еще не додумался для достижения этой цели содержать пленного под стражей, в концлагере – вполне достаточно было того, что пленный в обмен на свободу давал обязательство не воевать. В этом случае честное слово становилось его караульным. Сроки этого обязательства могли быть разные, но чаще всего оно имело силу до конца кампании.

Право на плен имел не всякий: шпионы, действовавшие в расположении неприятеля переодетыми в его форму или партикулярное (штатское) платье, или проводники на снисхождение рассчитывать не могли. Пленным в те времена считался человек, взятый на поле боя в форме своей армии с оружием в руках, либо сдавшийся вместе с гарнизоном крепости, который при этом мог выговорить себе более или менее почетные условия капитуляции (слово «капитуляция» и означает «договор»). Весной 1800 года французский генерал Массена с 15-тысячным отрядом был осажден австрийцами в Генуе. Провианта почти не было: выдавали на человека чуть больше 100 граммов конины и столько же «хлеба» из отрубей, крахмала, опилок, орехов, льняного семени и даже пудры. Когда до Массены дошли слухи, что генуэзцы, для которых тяготы осады не скрашивались чувством воинской доблести, готовы восстать, генерал приказал стрелять в любую группу штатских больше пяти человек. Когда солдаты стали умирать от тифа, Массена запретил хоронить их с почестями – чтобы не навевать на живых тягостные мысли. К июню, выдержав два месяца осады, Массена все же сдал город. В знак уважения, гарнизону было разрешено покинуть город с оружием в руках. Правда, с французов взяли обязательство не воевать в эту кампанию с австрийцами.

Были тонкости: например, выходить из крепости церемониальным шагом было почетнее, чем форсированным (почти бегом). С развернутыми знаменами и музыкой выходили уж совсем героические отряды. Сдаться же так, как сдался австрийский генерал крайней степенью позора: армия капитулировала на милость победителя со всеми запасами, артиллерией и знаменами, солдаты отправились во Францию на разные работы, а Макка Наполеон отпустил (хотя тот, наверное, предпочел бы не появляться на глаза ни австрийскому императору, ни Кутузову). Вполне вероятно, что Наполеон хотел передать союзникам вместе с Макком порцию ужаса. Эта психологическая уловка императору в общем-то удалась: под Аустерлицем большинство высших союзных командиров потеряли голову при первых же ударах французов. (Интересно, что в 1798 году Макк уже был во французском плену. Тогда его отпустили под честное слово. Макк после этого долго был не у дел. В 1805 году этим не обошлось: Макка судили, приговорили к смертной казни, но заменили ее на лишение всех чинов и наград и двухлетнее заключение в крепости. Однако в 1813 году, после битвы под Лейпцигом, Макка вернули в строй в том же, что и до Ульма, чине).

Иногда «ловля» пленных ставилась на коммерческую основу: в 1808 году во время русско-шведской войны генерал Яков Кульнев издал приказ по войскам (его можно было бы назвать прейскурантом), согласно которому за пленного шведского рядового платили рубль, за унтера – два, за обер-офицера – пять рублей, за штаб-офицера (от майора) – червонец, а за генерала или «начальника над войском» – 101 рубль.

Пленные еще по традициям Древнего Рима считались показателем морального разложения неприятельской армии, одним из главных признаков полноты торжества. «Только по числу пленных судили о победе, – писал граф Сегюр. – Убитые же доказывали скорее мужество побежденных».

Уже тогда всем воюющим нациям было известно: «Русские не сдаются». Французы считали, что привычка русских биться до смертного конца – результат турецких войн, где пленного ждала только мучительная смерть.

У некоторых мемуаристов остались описания того, как люди делали выбор между жизнью и смертью. Петербургский ополченец Рафаил Зотов в бою под Полоцком 6 октября 1812 года с крошечным отрядом ратников навлек на себя атаку французской кавалерии. «Чрез несколько минут я заметил, что стрельба наша стала утихать. «Что ж вы, ребята, недружно стреляете?» – «Да, батюшко, ваше благородие, патроны-то все вышли», – отвечали мне некоторые воины, и тут-то я догадался, что положение наше очень плохо. Латники наконец совсем окружили нас, и командующий ими кричал нам, чтоб мы сдались. Я объявил это моим солдатам, но большая часть отвечала мне: «Не отдадимся басурману живыми в руки. Авось бог поможет – и наши подойдут на выручку». Я закричал мой отказ, последние патроны наскоро были истрачены. Тут латники врубились в нас, и началась резня. О спасении нельзя было и подумать; всякий только продавал свою жизнь как можно дороже и падал очень доволен, если успевал всадить штык свой в бок хоть одному латнику». Из всех ополченцев только Зотову была судьба уцелеть – изрубив его, французы сочли его мертвым.

Под Реймсом 28 февраля 1814 года батальон Рязанского полка оказался оторван от основной массы русских войск. Командир рязанцев Иван Скобелев писал в воспоминаниях: «Некоторые из числа отличнейших офицеров со всевозможною деликатностью давали мне чувствовать, что (…) гибель наша решительно неизбежна, но, что сдавшись в плен, мы спасем отечеству людей, осужденных умереть без всякой пользы. Сердце мое не могло быть с этим согласно, но приговор осьмисот человек к очевидной смерти казался мне весьма жестоким и даже несправедливым. Тяжкая печаль упала на мое сердце, и я, признаюсь, начал уже колебаться».

Но тут в каре рязанцев принесли раненого командира русского корпуса генерала Сен-При. Скобелев пишет: «Спасите честь мою, любезный Скобелев! – сказал мне граф. – Не хочу скрывать от вас, что в случае моего плена она в опасности; смерть же презирать, если бы я не умел прежде, то выучился бы у храбрых наших рязанцев».

Сердце мое облилось кровью. «Ваше сиятельство, – отвечал я, – с честью не только предстоящая смерть, но и всемирное разрушение разлучит нас несильно! Клянусь за себя и за всех моих товарищей, что священная для нас особа ваша будет только тогда во власти неприятеля, когда последний из нас, решившись пролить за вас всю свою кровь, падет со славою, какую предоставляют нам Божий Промысел и наша обязанность!»

«Повторите клятву мою, друзья! – сказал я, оборотись к моим сотоварищам. – Пошлем купно теплые молитвы к Господу, да явит он над нами новый опыт неисчислимых своих милостей к верноподданным царя русского; да прольет он в грудь нашу новые силы, новое мужество и да поставит дух и мысль нашу выше всех окружающих нас бедствий! До этого мы показали, как русские дерутся, теперь покажем, как они умирают!»

Кивера с голов слетели, все, перекрестившись, воскликнули: «Клянемся!»

И ведь и правда смелого пуля боится – батальон Скобелева пробился к Реймсу и совершенно чудом сумел уйти от неприятеля после 36 часов непрерывного боя.

После Аустерлица пленных русских солдат оказалось около десяти тысяч (о причинах этого – на стр. 118), а генералов целых восемь человек – безусловный разгром. Того же, видимо, ждал Наполеон и под Бородиным. Можно представить его досаду, когда пленных оказалось только около восьмисот. Генерал же был один – Лихачев.

Наполеон, чтобы не выходить из образа великого человека, хотел было вернуть Лихачеву его шпагу, но тот ее не взял. По меркам того времени отказ Лихачева можно было расценить как оскорбление. Пишут, что Лихачев отказался принять шпагу «из рук врага». Однако понятия «враг» тогда еще не было. Скорее всего правы те, кто указывает, что шпагу Лихачеву принесли чужую и он просто не понял, что ему предлагают. (Коленкур пишет, что император, увидев Лихачева без шпаги, «выразил неудовольствие тем, что его обезоружили», и «дал ему свою шпагу». Правда, на том, взял ли эту шпагу Лихачев, Коленкур не останавливается).

В конце XVIII – начале XIX веков никаких конвенций, оговаривавших бы правила содержания в плену, не было (первый из подобных документов – Гаагская конвенция – появился только в 1896 году). Пленных обычно разменивали по окончании кампании, а то и прямо во время нее. Причины для этого были прагматические – зачем кормить чужих солдат? Иногда в этом была и политика: после разгрома Второй коалиции Бонапарт за счет французской казны обмундировал русских, попавших в плен под Цюрихом и при высадке в Голландии (6 тысяч 732 человека, из них 130 штаб-офицеров и генералов), и летом 1800 года отправил их в Россию. Этот жест понравился Павлу – с него началась русско-французская дружба, стоившая Павлу жизни.

А вот наполеоновского маршала Жана Бернадотта человечное отношение к пленным сделало королем. В 1806 году, преследуя прусскую армию после разгрома при Йене и Ауэрштедте, Бернадотт нагнал в Любеке войска Блюхера и после боя принудил их к капитуляции. Вместе с пруссаками сдались и около тысячи шведов из отряда полковника Густава Мернера. Бернадотт распорядился хорошо кормить пленных, ничем не обижать. Через некоторое время шведов отправили на родину, где они рассказали всем о благородном и любезном французском маршале. В Швеции после воцарения Карла XIII (он занял престол в результате переворота, свергнувшего короля Густава IV Адольфа, который приходился Карлу племянником и при котором Карл в 1792–1796 годах был регентом) возникла проблема престолонаследия: Карл был бездетен да к тому же с возрастом впал в слабоумие. Шведская аристократия выбрала кандидатом в свои короли Бернадотта. В этом был маневр: шведы надеялись обезопасить себя от агрессии и Наполеона, и России (которая к тому времени уже отняла у Швеции Финляндию). Наполеон согласился на то, чтобы его маршал стал королем – в этом тоже был маневр: Наполеон думал, что Бернадотт будет еще одним его «карманным» королем. Но ошибся…

Плен мог окончиться с окончанием военных действий или же пленного могли отпустить «под честное слово» (под обязательство не воевать в нынешней кампании) – это Наполеон предлагал, например, князю Николаю Репнину-Волконскому, полковнику кавалергардов, попавшему в плен под Аустерлицем. Князь отказался, но его все равно отпустили, тем более, что кампания после Аустерлица в общем-то уже и закончилась.

С адмирала Вильнева, попавшего в плен после битвы при Трафальгаре, было взято обязательство серьезнее – не служить более против англичан. Шел 1806 год, и Вильнев должен был отлично понимать, что дает в общем-то невыполнимую клятву: Англия ведь была главным противником Франции и этой борьбе не было видно ни конца, ни края. Возможно, Вильнев дал эту клятву, уже решив, что ему не придется ее исполнять: прибыв во Францию 15 апреля, он через неделю покончил с собой.

(Современников смущали пять ножевых ранений на груди адмирала. Сомневаясь, что человек может раз за разом бить себя ножом, многие предполагали, что адмирал был убит. Однако что такого он мог сказать на суде, да и был бы такой суд? (Командовавшего сдавшейся под Байленом французской армией генерала Дюпона и его соратников по возвращении во Францию, напомним, держали в крепости без суда шесть лет, правда, было это уже после смерти Вильнева). И какую особую вину мог видеть за Вильневым Наполеон? То, что Вильнев не герой, император в общем-то отлично знал еще с Египта: в битве при Абукире группа Вильнева так и не вышла из бухты, оставив корабли адмирала Брюэса наедине с эскадрой Нельсона. Вильнев увел оставшиеся у него корабли на Мальту, где потом два года (!) бездействовал, пока в 1800 году англичане, наконец, не взяли его в плен в первый раз. Еще до Абукира был у Вильнева такой эпизод: в 1796 году он должен был участвовать в Ирландской экспедиции генерала Гоша, но опоздал со своими пятью кораблями. При этом Вильнев не был трусом. Может, ему просто не везло или он терялся перед большими задачами – в обоих случаях он не вписывался в свою эпоху. Слава была смыслом жизни тогдашних людей, а как раз славы-то к своим 43 годам Вильнев и не заслужил).

После сражения противоборствующие армии, если одна из них тут же не пускалась в бега, обменивались списками пленных. Через парламентеров можно было передать письма и деньги. Василий Норов писал родным о брате Аврааме (раненый при Бородине, он был оставлен в Москве с тысячами других русских раненых): «братец пролил кровь свою за отечество и попал в руки неприятеля, но человеколюбивого, ибо сам братец пишет, что ему и всем раненым нашим офицерам весьма хорошо, доктора искусные, и рана его заживает. Генерал Ермолов и все офицеры гвардейской артиллерии, получив от него письма чрез французского парламентера и узнав, что ему нужда была в деньгах, послали ему значительную сумму червонцев». К Норову даже пропустили посланного его родителями крестьянина Дмитрия Семенова, с которым Норов отправил домой письмо.

(Хотя раненые в госпиталях и медицинский персонал пленными по правилам тех времен не считались, но французы, видимо, смотрели на Норова и его товарищей по несчастью именно как на пленников, предлагая им «возвратить нас в нашу армию, если мы для проформы дадим расписку, что в продолжение кампании не поступим опять в ряды» (Норов). Никто из русских на это не согласился. Интересно, что по воспоминаниям Норова, сразу же после ухода из Москвы французов в палату к раненым русским явился один из находившихся в этом же госпитале раненых французов и заявил: «Господа, до сих пор вы были нашими пленниками, теперь же мы становимся вашими. Господа, не сомневаюсь, что вы не могли жаловаться на обращение с вами, позвольте же выразить надежду, что и с вашей стороны мы встретим такое же отношение!..». Французы даже отдали русским на хранение свои ценности – деньги, ордена и т. д.).

Примечательно, что «домой», к своим, пленные хотели не всегда. Под Тарутиным был взят в плен племянник генерала Кларка (военного министра Франции) Эллиот. «Я предложил обменять его, – записал в дневнике Роберт Вильсон, английский генерал при русской армии, – но он сам воспротивился сему из-за стесненного положения французов, ибо «пресытился уже кониной и казацкими саблями».

2

Плен был одной из превратностей военной судьбы, и к нему относились философски: не гордились, но и не стыдились. Тем более что эта «маленькая неприятность» значилась в послужных списках у многих главных персонажей эпохи.

(Знаменитый Ермолов при Аустерлице попал в плен на полчаса – его освободил полковник Елизаветградского гусарского полка Василий Шау с несколькими драгунами Харьковского полка).

В 1790 году 25-летний Петр Багратион был тяжело ранен на Кавказе, оказался среди мертвецов и был взят в плен горцами Шейха Мансура. Однако те его отпустили – пишут, что из уважения к отцу Багратиона.

Будущий прусский фельдмаршал Блюхер в 1806 году, после разгрома пруссаков при Аурштедте, отступил с остатками войск, но в конце концов сдался французам, и его в феврале 1807 года обменяли на генерала Виктора, взятого в плен прусскими партизанами майора Шилля. (Для Блюхера это был уже второй плен – в первый раз, еще в Семилетнюю войну, по иронии судьбы, его, 16-летнего офицера из Померании, принадлежавшей тогда Швеции, взяли в плен пруссаки, к которым он и записался на службу в 1760 году!).

Кстати, вместе с Блюхером при Ауэрштедте попал в плен будущий преобразователь прусской армии Герхард Иоганн Давид Шарнхорст, которому было уже за пятьдесят. Шарнхорст начинал службу в ганноверских войсках и воевал с Францией еще в 1793 году, а на прусскую службу перешел в 1801 году. Обменяный вместе с Блюхером Шарнхорст приехал в прусский корпус Лестока и вместе с ним участвовал в битве при Прейсиш-Эйлау.

На последующую судьбу генералов плен влиял редко (а уж на судьбу офицеров и тем более простых солдат – никогда). Под Аустерлицем в плен попали восемь русских генералов (правда, мне удалось установить лишь семерых) – генерал-лейтенант барон Вимпфен (раненый); генерал-майор, командир Уланского Цесаревича и Великого князя Константина Павловича полка Егор Меллер-Закомельский (раненый при атаке на конницу Келермана); в Сокольницком замке взяли генерал-майора шефа 7-го егерского полка Ивана Миллера 3-го (раненый), генерал-майор шеф Малороссийского гренадерского полка Григорий Берг (раненый); а вместе с начальником третьей колонны генералом Пржибышевским сдались шеф Бутырского мушкетерского полка генерал Штрик (он будто бы уже без шпаги ездил перед фронтом своих солдат и призывал их сдаться, однако бутырцы не слушали его и продолжали отстреливаться) и шеф Азовского мушкетерского полка генерал Селехов. В некоторых книгах в качестве восьмого пленного генерала мною был обнаружен некто Миллер 1-й, но кто это такой, выяснить не удалось. Даже в приведенном в книге Олега Соколова «Аустерлиц» Расписании союзной армии на 2 декабря 1805 года Миллера 1-го в генеральских чинах нет.

(Иногда пишут, что в плен попал и шеф Галицкого мушкетерского полка генерал-майор Иван Лошаков, разжалованный потом в солдаты, однако его вина состояла в том, что уже после сражения он уехал от полка в вагенбург (в лагерь) к молодой и красивой жене – у генерала, чей полк входил в злосчастную колонну Пржибышевского, видимо, просто сдали нервы. Через несколько дней Лошаков с женой и вовсе уехали в Лемберг (Львов). Кутузов в реляции, написанной «по чистой совести и совершенной справедливости» (писать две реляции приказал царь: в одной – вся правда, а другая – для опубликования), написал в числе прочего и о Лошакове. Генерал попал под суд и был разжалован в солдаты, после чего определен на службу в полк, расквартированный в Киеве. Может, через какое-то время царский гнев сменился бы на милость (был ведь возвращен на службу генерал Ланжерон, которому Александр после Аустерлица милостиво «разрешил» просить об отставке), но в Киеве Лошаков «жил на свободе и пользовался всеми удобствами жизни». Это стало известно императору и взбесило его: Лошакова перевели в Ряжский мушкетерский полк, начальство которого было предупреждено о неминуемых строгих взысканиях, если Лошакову будут делаться поблажки по службе или «его примут в общество офицеров». (История эта описана в журнале «Киевская старина» за 1888 год).

Лошакова выручила все та же жена: она долго добивалась встречи с царем, пока ей не подсказали, что эту встречу может устроить лейб-кучер Илья Байков. Байков посочувствовал молодой и красивой генеральше и при выезде из Зимнего дворца устроил так, что лошадь запуталась в постромках. Генеральша с прошением была тут как тут. Царь, видно, был в хорошем настроении – он простил Лошакова и даже вернул чин).

Из пленных же Вимпфен умер от ран, Иван Миллер по возвращении из плена получил под командование бригаду, Берг после возвращения из плена получил в команду свой полк, в 1812 году служил в корпусе Витгенштейна и за отличия был награжден орденом св. Георгия третьей степени. Меллер-Закомельский, вернувшись из плена, был принят на службу, в 1810 году стал генерал-адъютантом, в войну 1812 года командовал кавалерийским корпусом. (О Штрике и Селехове, сдавшихся вместе с Пржибышевским, история умалчивает).

Из всех только Игнатий Пржибышевский полной мерой испытал, что такое царская немилость: император приказал отдать вернувшегося из плена генерала под суд. Члены генерал-аудиториата Пржибышевского оправдали, но тогда Александр Первый передал дело в Государственный совет, который к мнению царя прислушался лучше: в октябре 1810 года Пржибышевский был разжалован в рядовые с увольнением со службы через месяц – то есть успел он почувствовать солдатскую лямку. От всей этой истории генерал вскоре после решения Государственного совета и умер.

Почему Александр лично преследовал генерала? 3-я колонна, которой командовал генерал, уже после перелома в битве оборонялась вокруг Сокольница, остатки ее прорвались из окружения, но по ошибке пошли прямо на центр французской армии, были атакованы неприятелем и «лишась средств сопротивления» (может, вышли патроны?), сложили оружие. Не сказать, правда, что противник был в превосходящих силах: Олег Соколов в книге «Аустерлиц» пишет, что в 8-м гусарском полку, которому сдались остатки 3-й колонны (одни пишут три тысячи солдат и три генерала, другие – несколько сотен бойцов), было всего 80 человек. В общем-то это был позор. (Была у Александра еще и личная обида: во время кампании 1805 года он долгое время состоял при колонне Пржибышевского, был очарован генералом и обмануться в нем было для царя больнее всего).

(В противовес печальной истории Пржибышевского вспомним о генерале Захаре Олсуфьеве: зимой 1814 года его разгромленный Наполеоном под Бриеном отряд был атакован возле деревушки Байе и отрезан от основных сил. 42-летний Олсуфьев со своими солдатами пошел на прорыв. В знак того, что «время жить кончилось – настало время умирать», Олсуфьев слез с коня и встал в солдатские ряды с солдатским ружьем в руках. Около тысячи человек пробились, но Олсуфьев был ранен штыком и попал в плен. Наполеон предложил Олсуфьеву обмен его на Вандамма, взятого русскими под Кульмом, но Олсуфьев отказался и был освобожден только после вступления русских в Париж. «Ты дрался как русский генерал и верный сын Отечества», – сказал ему царь и вскоре назначил командиром корпуса. Портрет Захара Олсуфьева есть в Военной галерее Зимнего дворца – вместе с портретами генералов Павла Тучкова, попавшего в плен в бою у Валутиной горы и освобожденного в 1814 году, и Петра Лихачева, плененного при Бородине и освобожденного в 1813 году).

Ненамного счастливее Пржибышевского были генералы Дюпон, Шабер и Мареско, командиры французской армии, сдавшейся в июле 1808 года под Байленом. По возвращении во Францию они были без суда посажены в крепость. Дознание по делу Пьера Дюпона, командовавшего армией, началось только в феврале 1812 года (забавно, что называлось оно при этом чрезвычайным), а закончилось в марте: Дюпона лишили чинов, наград и титулов и оставили в тюрьме «до особого распоряжения». На свободу Дюпон, Шабер и Мареско вышли только в 1814 году, после отречения Наполеона.

Жестокость Наполеона по отношению к ним объясняется не только личным разочарованием, сколько тем, что Байлен показал всей Европе – французы, оказалось, сдаются. «Дюпон полностью обесчестил себя и нашу армию», – писал Наполеон маршалу Сульту.

Интересно, что буквально через месяц, в августе 1808 года, после разгрома под Вимейро, Андош Жюно, французский генерал-губернатор Португалии, подписал с англичанами соглашение, по которому французы уходили из этой части Пиренеев. Англичане обязались вывезти войска Жюно на своих кораблях, и в отличие от испанцев, обещавших Дюпону примерно то же самое, слово сдержали. Наполеон собирался отдать Жюно под суд (хотя тот и был еще с Тулона его другом). Однако тут стало известно, что английские командиры, подписавшие капитуляцию Жюно, тоже попали под суд – в Англии решили, что капитуляция уж слишком почетна. (Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона, за это отозвали в Англию). После этого Наполеон поостыл, и Жюно до некоторой степени вернул себе его расположение.

Даже представители клана Бонапартов были в плену: в 1810 году Люсьен Бонапарт по делам отбыл в Америку, но англичане захватили его корабль. Люсьен в общем-то не был военным (во время Консульства он занимал пост министра внутренних дел, а при Империи остался без должности), но отпустить такую добычу англичане не могли – Люсьена поселили в Плимуте как частное лицо, где он и пробыл до первого отречения императора Наполеона.

3

Генералы в плену устраивались с комфортом. Генерал Шарль-Огюст-Жан-Батист-Луи-Жозеф Бонами, плененный в Бородинском сражении на батарее Раевского, до конца войны содержался в городе Орле и был там довольно популярен.

Родившийся в 1764-м Бонами начал службу в 1792 году. Воевал в Бельгии, на Рейне, в Италии. В 1799 годы получил чин бригадного генерала, но после переворота 18 брюмера был уволен из армии без содержания – возможно, по причине того, что родиной генерала была Вандея. Его штатская жизнь продолжалась до марта 1811 года – тогда, перед походом в Россию, Наполеону понадобились все, и бригадный генерал Бонами стал командиром 30-го линейного полка (кстати, во Франции полк с республиканских времен именовался «полубригада»). Сдержанности в генерале не было ни на грош: в ноябре 1811 года в Любеке его адъютант именем генерала выгнал из театральной ложи супрефекта (мэра) и высших чинов городской полиции.

В Бородинском бою полк Бонами ранним утром взял батарею Раевского. Если бы ее удалось удержать, карьера генерала совершила бы солидный прыжок. Однако русские батарею отбили, а генерала наши разгоряченные солдаты, видимо, просто подняли на штыки – у него было больше десятка (некоторые историки пишут – двадцать) штыковых ранений. По легенде, Бонами закричал: «Я Мюрат» или «Я Неаполитанский король», и это будто бы его спасло. (При этом никого из историков не удивляет, как русские егеря и мушкетеры вдруг поняли французский. Да и Мюрат за два месяца похода уже стал в русской армии знаменитостью из-за храбрости, шляпы с павлиньими перьями и «карусельного костюма» (выражение Дениса Давыдова), шитого из тканей удивительных расцветок – вряд ли Бонами в черном генеральском мундире мог сойти за самую «гламурную» персону обеих воюющих армий). Может, Бонами и кричал что-то про Неаполитанского короля, но фельдфебель Томского мушкетерского полка Золотарев, который его пленил, видимо, понял только, что это – генерал и за него ему дадут крест. Потому Золотарев и отнял полуживого француза у своих товарищей. (За своего пленника Золотарев получил чин подпоручика, одним махом прыгнув совсем в другую, офицерскую и дворянскую, жизнь).

Ермолов, командовавший контратакой на батарею Раевского, узнав, что противостоявший ему генерал взят в плен, проявил рыцарское участие в его судьбе и отправил в свое имение для поправки здоровья. Выздоравливал генерал трудно. «При получении известий о победах французов раны его закрывались, и он был добр и спокоен, при малейшем известии о неудачах их – раны раскрывались, и он приходил в ярость», – пишет Денис Давыдов. Впрочем, в 1813-м, а особенно в 1814 годах Наполеон побеждал нередко – другой вопрос, что эти победы не помешали его противникам войти в Париж. Кое-как генерал все-таки выздоровел и в 1814 году уехал на родину. В 1815 году, во время Ста дней, Бонами к Наполеону не явился – видимо, решил не гневить Бога. Прожил он для израненного человека немало – 66 лет.

А вот простому солдату в плену было нелегко. Тереза Фигер, служившая во французской армии рядовым драгуном под именем Сан-Жен, в 1811 году попала в плен и содержалась в форту в Лиссабоне. «Невозможно относиться к пленным с меньшей гуманностью, чем это было в нашем случае, – уверена она. – Мы лежали прямо на каменных плитах, нам не дали даже соломы и хоть каких-то покрывал. В качестве пищи нам раздали так называемые пайки, состоявшие из полуфунта риса (чуть больше 200 граммов), даже не приправленного солью. У нас на пять человек был один чан, в котором можно было варить этот рис, а в качестве питья нам давали плохую воду в бочках: мы могли черпать ее либо старым сломанным черпаком, либо башмаком». Пленные развлекали себя воспоминаниями о хороших временах. Тереза Фигер, которой было тогда уже 37 лет, выдумала развлечение: с помощью веревки и крючка она ловила крыс, используя рис как наживку. Занятие это нашло «немало последователей, которые предавались ему и день и ночь, душой и телом». «Крысы – очень осторожные животные, они не заглатывают наживку, как глупые пескари», – вынуждена была признать госпожа Фигер.

Тереза Фигер и ее товарищи, содержавшиеся в форте, при всех невзгодах все же могли считать себя счастливчиками: по соседству, на реке Тежу, стояли понтоны, также заполненные пленными французами. Для них ко всем невзгодам добавлялась «необходимость постоянно качать помпу, это была смертельно тяжелая работа, особенно под лиссабонским солнцем и под ударами палки». По кривой усмешке судьбы, на этих же понтонах в 1807–1808 годах держал пленных португальцев и англичан генерал-губернатор Португалии Андош Жюно.

Из Португалии Терезу Фигер переправили в Англию, где она жила куда лучше: французам выделяли содержание из расчета пять шиллингов в день (английский фунт состоял из 20 шиллингов, а шиллинг – из 12 пенни). Хотя Тереза Фигер сетует на дороговизну английской жизни, но денег ей хватало на то, чтобы, например, снимать комнатку. Плен для Терезы Фигер и ее товарищей по несчастью закончился лишь в 1814 году.

Впрочем, не все и в Англии устраивались как Тереза Фигер. В июне 2007 года в Англии возле городка Питерборо был обнаружен и раскопан археологами лагерь военнопленных французов. Они жили в двухэтажных деревянных бараках. Кормились своим хозяйством – держали огород и скотину. Немного денег и продуктов зарабатывали продажей самодельных фигурок. За время существования лагеря (1797–1815) в нем умерло 1700 человек, причем тысяча из них – в эпидемию тифа зимой 1800–1801 гг. Интересно, что археологи нашли подкопы – даже на острове французов не оставляло желание бежать…

4

Хотя статус пленного подразумевал более или менее гуманное отношение, и уж наверняка – сохранение жизни, на деле жизнь сохранялась не всегда. Наполеоновская эпоха полна того, что до нее считалось вероломством, а во время – обычным делом.

Самая известная история о нарушенном честном слове – судьба двух тысяч турок, которые сдались французам в Яффе в феврале 1799 года. Среди них оказались те, кто уже был отпущен «под честное слово» при взятии городка Аль-Ариша, но вновь взялся за оружие. В конце концов после трехдневных раздумий Наполеон приказал турок расстрелять. Недруги Наполеона всегда припоминали ему это «исключительное вероломство», хотя уже тогда ничего исключительного в этом не было.

В июне 1799 года русские (моряки эскадры Ушакова) и неаполитанские ополченцы (лаццароны) под предводительством кардинала Руффо вошли в Неаполь. Французы и их неаполитанские сторонники заперлись в двух цитаделях города. Оценив силы друг друга, противники заключили мир: за сдачу цитаделей их защитникам обеспечивался свободный отъезд во Францию. Капитуляцию подписали от русской стороны капитан-лейтенант Белле, от неаполитанской – кардинал Руффо, от английской – коммодор Фут.

Но тут в Неаполь прибыл с эскадрой адмирал Нельсон. Незадолго до этого Нельсон упустил французский флот, проследовавший в Египет, и теперь искал случая смыть пятно с репутации. К тому же адмирал находился под влиянием владетельницы Неаполя королевы Обеих Сицилий Марии-Каролины, а пуще того – своей (и королевы) любовницы леди Эммы Гамильтон. Мария-Каролина и Эмма Гамильтон жаждали крови бунтовщиков. Нельсон объявил, что не признает капитуляцию. Обозлившийся кардинал Руффо предложил: республиканцы получают обратно свое оружие, возвращаются в оставленные ими крепости и Нельсон может попробовать взять их сам. Нельсон, не имевший пехоты, пошел на попятный. Однако когда республиканцы вышли из крепостей и сели на суда, англичане захватили транспорты прямо в море. Предводитель неаполитанских республиканцев адмирал Карачиолло был повешен. Вместе с ним были казнены тысячи человек.

Этот по меркам любого времени бесчестный поступок Нельсона осуждали даже офицеры его эскадры. Парламентская оппозиция в Англии потребовала предать Нельсона суду. Однако шла война, и она уже списывала все – последствий для Нельсона этот поступок не имел даже в глазах многих современников, тем более, что был далеко не единственным.

Например, когда 28 июля 1799 года французский гарнизон Мантуи капитулировал перед австрийцами, непосредственно французские солдаты и офицеры получили право свободного выхода с условием в течение года не воевать против Австрии и России. Однако это условие не касалось поляков, большинство которых, происходя из польских земель Австрии и будучи ее подданными, считались дезертирами и подлежали выдаче австрийскому военному командованию. О том, что они выключены из договора, полякам, понятно, не сказали. Когда польских солдат и офицеров стали хватать австрийцы, поляки стали отбиваться штыками и шпагами, но это мало им помогло: солдаты были прогнаны сквозь строй, офицеры попали в крепость.

Сдавшиеся в июле 1808 года под Байленом французы выговорили себе возвращение на родину. Беспрепятственное прохождение до портов по испанской территории должна была обеспечить испанская армия. Генералам и офицерам по условиям договора сохранялось их оружие, а солдатам их ранцы (то есть – имущество). Однако едва только французы сложили оружие, как испанцы объявили их военнопленными. Армия – 17.600 человек – сначала была отправлена в бухту Кадиса, где пленных держали в «плавучих тюрьмах» – старых кораблях без мачт и парусов. Тысячу человек потом отправили в Англию, а остальных спустя какое-то время на остров Кабрера (неподалеку от Мальорки), где большинство французов умерли от болезней или сошли с ума от отчаяния. После первого отречения Наполеона во Францию вернулись только около трех тысяч человек.

(В это же время на другом конце Европы также шла война – Россия воевала со Швецией за Финляндию. Но ожесточение было на несколько порядков меньше (если оно было вообще). Участник этой войны Фаддей Булгарин, русский офицер польского происхождения, писал: «(…) Русские и шведы дрались отчаянно, но взаимно уважали друг друга. Граф Каменский, узнав, что шведы не грабят наших пленников, запретил нашим солдатам пользоваться военною добычей, и приказание его соблюдалось свято и нерушимо. О пленных и раненых мы пеклись едва ли не более, как о своих. С пленными шведскими офицерами мы обходились как с товарищами, разделяя с ними последнее. Однажды у пленного шведского офицера пропали часы на биваках. Швед промолчал из деликатности. Когда стали собираться в поход, наш улан, отыскивая что-то, нашел в песке часы, которые, вероятно, выпали из кармана у шведа во время беспокойного сна, и отдал их ротмистру Он, держа часы над головою, спросил, кому они принадлежат. Тогда швед объявил, что часы его, признался откровенно, что не смел объявить о пропаже часов, и просил в этом извинения. Он сознался, что наше с ним обхождение и этот случай истребили в нем совершенно невыгодное мнение, внушенное ему с малолетства о русских, промолвив, что где бы он ни был, всегда с уважением будет отзываться о русских воинах»).

По мере ожесточения правила войны соблюдались все реже. В главе «Болезни, ранения и лечение» уже говорилось о том, как в октябре 1810 года Массена оставил в Коимбре три тысячи раненых под защитой всего лишь 80 солдат из морского батальона. После трехдневной обороны они сдались под гарантии жизни, сразу после разоружения португальские ополченцы убили около тысячи французов, а остальные погибли по дороге в город Опорту.

Сама эпоха кончилась расстрелом пленных, хоть и не всех: пруссаки и англичане выискивали среди сдавшихся при Ватерлоо гвардейцев. Анри Лашук в книге «Гвардия Наполеона» приводит письмо одного из французских гвардейцев, которому повезло больше других: «Нас было около сорока человек, почти все гвардейцы, переодевшиеся в армейские шинели, потому что, если бы узнали, что мы из гвардии, нас бы расстреляли, как тех четыреста человек, отделенных от нашего отряда. Этих несчастных провели вперед на полулье, там их заставили спуститься слева на обочину дороги, и, когда они отошли шагов на пятнадцать, эти негодяи открыли огонь…».