Век Наполеона. Реконструкция эпохи Тепляков Сергей

Власть. Присягнувшие. Коронация. Игра. В ожидании «знака».

1

Считается, что Наполеона погубила борьба с Англией, Испанией и Россией. Однако он вел еще одну войну, результаты которой в наши материалистические времена явно недооценены: с Римским Папой и в его лице с католической Церковью а, возможно, сам того не желая, с самим Богом, в котором он, как всякий диктатор, видел соперника.

Человек нужен был Наполеону весь, без остатка. В своей армии он поступил с Богом просто – вывел его «за штат». У французов не было полковых священников (капелланов), солдаты не ходили в церковь. Француз аббат Сюрюг, служивший в 1812 году в Москве в католическом храме святого Людовика, писал: «При 400 тысячах человек, перешедших через Неман, не было ни одного священника. Во время их пребывания здесь (в Москве – прим. С.Т.) из них умерло до 12 тысяч, а я похоронил по обрядам церкви только одного офицера и слугу генерала Груши. Всех других офицеров и солдат зарывали их товарищи в ближайших садах. Однажды я посетил в больнице раненых; все говорили мне об их телесных нуждах, и никто – нуждах души, несмотря на то, что над третью из них уже носилась смерть».

Генерал-майор Николай Бороздин рассказывал, как при отступлении французов увидел семи-восьмилетнего мальчика-француза, и из сочувствия держал при себе. Вечером, когда пришло время ложиться спать, приказал мальчишке молиться. Пацан отказался со словами: «Что за Бог? Глупости! Не хочу молиться!..».

Однако совершенно отнять у своих воинов надежду на вечную жизнь Наполеон все же не рискнул. На картине Луи Жироде «Оссиан приветствует наполеоновских воинов, погибших на поле брани» попавших на небеса французов встречают античные воины с Оссианом (легендарный герой кельтского народного эпоса) во главе. Разница решающая: библейский Архангел Гавриил должен был провести дознание и затем решить судьбу человеческой души – в ад или в рай. Погибшие за императора попадали в вечное блаженство без суда и лишней бюрократии.

А вот в общественной жизни не все было так просто. Конфликт светской власти и Церкви Наполеон унаследовал от прежнего французского руководства. Французская Республика не рассматривала атеизм как идею, руководители Республики вряд ли имели что-то против Библии – ведь это там написано: «Всякая власть от Бога», а этот тезис многое упрощал в те времена в общении власти с простым народом, особенно с крестьянами. (Этим же, видимо, нравилась религия и Наполеону). Но вот с теми, кто толковал Библию народу, у Республики были проблемы с самого начала. Республика не отменяла священников – она просто хотела переподчинить их себе.

Главой Римской католической церкви был тогда папа Пий VI. Священником он стал в 36 лет, а до этого был веселым итальянским графом Браски. Став главой католической церкви в 1775 году, он первым делом хорошенько устроил своих родственников: племянник Ромуальдо Онести-Браско стал кардиналом, а брат – князем. Для них в центре Рима был выстроен роскошный дворец. Впрочем, не забывал Пий VI и простых людей: при нем чаще обычного праздновались Юбилейные годы, в которые щедро отпускались грехи и отменялись наказания. Библия говорит, что Юбилейным должен быть каждый пятидесятый год, однако еще в 1390 году папа Урбан VI постановил считать Юбилейным каждый 33-й год – по числу лет, прожитых Христом. В 1470 году папа Павел II решил отмечать Юбилейный год каждые 25 лет. А Пий VI фактически поставил прощение на конвейер: Юбилейными в период его понтификата были 1775, 1782, 1790 и 1792 годы. Материалисты видели в этом коммерческую сторону: ведь на каждый Юбилейный год паломники стекались в Рим миллионами. Вряд ли Пий VI мог считаться святым – но у него хотя бы в отличие от других римских первосвященников не было детей!

Впрочем, нельзя сказать, что Пий VI не помнил об интересах церкви. Именно он, воспользовавшись провозглашенным в Северо-Американских штатах принципом отделения церкви от государства, в 1784 году направил туда Джона Кэролла, ставшего первым католическим епископом в этой протестантской стране, и сейчас католиками являются около 23 процентов жителей США.

Однако в Европе власть католической церкви трещала по швам, атакуемая с самых разных сторон. Пий VI как мог боролся с этатизмом (теория о необходимости активного вмешательства государства в политическую и экономическую жизнь страны) и янсенизмом (религиозно-политическое течение в тогдашних Голландии и Франции, тяготевшее к протестантизму). А ведь были еще «идеи Феброния» – под этим именем епископ Иоганн Николай Гонтгейм отрицал непогрешимость папы и его право принимать апелляции непосредственно от всех членов церкви. Примат власти в церкви, по утверждению Феброния, принадлежит общецерковному собору, власть папы ограничена постановлениями собора, а сам папа должен быть только исполнителем его воли. Феброний считал, что Папа Римский злоупотребляет своей властью, а общецерковный собор, поместные соборы национальных церквей и светские государи в каждой конкретной стране должны эти злоупотребления пресечь.

Идеи Феброния осудил еще Климент XIII в 1764 году, а сам епископ Гонтгейм от них отрекся, но это уже ничего не изменило – уж больно идеи эти нравились как простолюдинам, так и королям. Иосиф II, король Германии и император Священной Римской империи, издал в 1781 году указ о веротерпимости, которым ограничил связь католической церкви с римской курией, поставил ее в тесную зависимость от государства, а также даровал особые права православным, лютеранам и кальвинистам. Пий VI поехал к императору Иосифу, тот принял его с почестями, но от реформ не отказался. (Более того, даже перед смертью в 1790 году, готовясь предстать перед Высшим Судией, император отменил некоторые свои реформы, но не тронул закон о веротерпимости).

Не складывалось у Римского Папы и с Россией: в декабре 1772 года Екатерина II издала указ, согласно которому папские буллы не могли быть обнародованы в России без высочайшего утверждения. На отошедших к России территориях Польши католиков переписывали в православие с помощью жандармов. Воспротивившийся этому митрополит Феодосий Ростоцкий был вызван в Петербург, где его арестовали, а потом хоть и освободили, но уехать из Петербурга не дали до самой его смерти, последовавшей в 1805 году.

И вот на этом фоне после многолетних и малоудачных попыток заштопать расползающееся одеяло европейского католицизма – новый удар, да какой: Французская революция!

2

В 1789 году Учредительное собрание, начав с отмены церковной десятины, затем постановило конфисковать и продать церковные земли. Потом, в 1790 году, Учредительное собрание потребовало, чтобы духовенство присягнуло нации.

Одни священники присягнули и тем признали себя слугами не Бога, а Французской республики, сделавшись фактически государственными чиновниками, другие отказались и уже этим восстали против новых порядков. Неподчинившихся отрешили от должностей. Но среди них оказались почти все епископы, что создало проблему: некому было рукоположить в сан новых, республиканских епископов, а без рукоположения они были бы самозванцами в глазах прихожан и исполняемые ими обряды не имели бы силы. Франция, уже имевшая опыт борьбы католиков с гугенотами, оказалась на пороге новой религиозной гражданской войны. «Следовало опасаться не упразднения культа, как это случилось несколько лет спустя, а иного: Учредительное собрание могло при помощи своих доктрин толкнуть страну к пресвитерианству (протестантство – прим. С.Т.), и Франция могла отпасть от католичества», – писал Талейран. Именно он, как епископ Отенский, в общем-то и спас католичество во Франции: «я воспользовался своим саном для посвящения одного из вновь избранных епископов, который в свою очередь посвятил других».

Присягнувшие составили раскольническую «Конституционную» (т. е. согласившуюся с Гражданским уставом) церковь. (Правда, вышло так, что они зря продавали свою бессмертную душу: в 1801 году, подписывая конкордат с католической церковью, Наполеон «раскольников» упразднил – за ненадобностью и в виде одолжения Римскому Папе).

В 1791 году Папа Пий VI осудил революционные декреты и прежде всего «Декларацию прав и свобод человека»: «В качестве права человека установлена абсолютная свобода, которая не только дает право не заботиться о религиозных убеждениях, но и позволяет безнаказанно думать, говорить, писать и даже публиковать касательно религии все, что способно придумать самое расстроенное воображение: право чудовищное, однако, по мнению Собрания, оно логически следует из равенства и свободы – естественного состояния человечества. Но что может быть более безрассудного, чем установление в обществе такого равенства и такой необузданной свободы, которая подавляет разум – самый ценный дар, полученный человеком от природы, и то единственное, что отличает его от животных? (…) Что же это за свобода мыслить и действовать, которую Национальное собрание дает человеку в обществе в качестве неотъемлемого и естественного права? Не противоречит ли это химерическое право правам Всемогущего Творца, которому мы обязаны жизнью и всем, что у нас есть?».

Когда в XI веке Римский Папа Григорий VII предал анафеме германского короля Генриха IV, от короля отвернулись его вассалы, и Генриху пришлось трое суток на коленях вымаливать у Григория VII прощение. Тогда у Римского Папы и у Веры в целом был решающий голос. Пий VI наверняка понимал, что могущество Рима истощилось задолго до Французской Республики. В 1296 году, когда король Филипп IV (известный россиянам с советских времен по историческим романам серии «Проклятые короли») обложил духовенство налогами, тогдашний папа Бонифаций VIII издал буллу «Clericis laicos», категорически запрещавшую духовенству платить подати мирянам, а мирянам – требовать таких платежей у духовенства без специального соизволения Римской курии. Произошла небольшая экономическая война, которую Бонифаций VII проиграл: он издал другую буллу, в которой свел к нулю смысл предыдущей и даже, чтобы задобрить короля Филиппа, канонизировал его деда Людовика IX. Не помогло – Филиппу слишком нужны были деньги, он хотел контролировать «финансовые потоки» французской Церкви, а для этого нужно было контролировать Папу. Для обострения отношений король изъял из ведения церковной юстиции целые категории уголовных дел. Присланный Папой в качестве легата епископ был обвинен в оскорблении короля, в измене и в других преступлениях. Филипп IV потребовал от Папы, чтобы епископ был лишен духовного сана.

В ответ Бонифаций VIII издал буллу «Unam Sanctam», в которой заявил, что Папа Римский держит в руках два меча, один из которых символизирует духовную, а другой – светскую власть.

Бонифаций VIII заявил, что короли должны служить церкви по первому приказанию Папы, который имеет право карать светскую власть за любую ошибку, а Папа не подчиняется никому из людей. Филипп IV созвал Генеральные штаты (где участвовало и духовенство), которые осудили Папу, обвинив его в тяжких преступлениях, в том числе и в ереси, и потребовали, чтобы Папа предстал перед судом церковного собора. Чтобы доставить Бонифация VIII на суд, Филипп IV в сентябре 1303 года послал в Рим отряд со своим легистом (адвокатом) Гильомом Ногарэ. Ногарэ поступил с Папой без особых тонкостей: Бонифаций VIII был избит и арестован. Однако итальянцы отбили его у французов. Бонифаций VIII умер спустя месяц, в октябре 1303 года. Его преемник, Бонифаций IX, умер спустя десять месяцев после избрания – говорили, будто он был отравлен по приказу короля Филиппа. Папа Климент V переехал в Авиньон, своей волей сдавшись во французский плен, в котором римские папы пребывали почти 70 лет.

Сколько раз Пий VI прокручивал эту историю в своем мозгу прежде чем назвал свободу «химерическим правом»? Утешался ли он тем, что боровшийся с Римом Филипп IV сгинул от неведомой болезни, а за ним с обескураживающей быстротой канул в небытие почти 350 лет правивший Францией весь род Капетингов, проклятый с костра гроссмейстером ордена тамплиеров Жаком де Моле? Надеялся ли он на то, что высшая сила отомстит за него так же страшно?..

Хотя заявление Папы давало моральную опору всем противникам нового порядка, но его еще долго не трогали – у Республики было много других забот. 21 января 1793 года был казнен Людовик XVI, 16 октября 1793 года гильотинировали королеву Марию-Антуанетту. Папа промолчал. Более того, когда в 1797 году французы разбили папские войска, Пий VI подписал с Бонапартом Толентинский мирный договор, соглашаясь на все – на территориальные уступки и на контрибуцию. Однако Бонапарт никак не посягнул на духовную власть понтифика – может, и Наполеону приходили в голову мысли о Филиппе IV и проклятии Жака де Моле?

Возможно, в то время Бог еще внушал Наполеону опасения. Как-никак, родился он в набожной семье. Его мать, Летиция, отдавала молитве все свободное время. Она и рожать Наполеона начала в церкви, стоя на коленях. Однако многие современники пишут, что после Лоди с Бонапартом произошли перемены – он поверил в свою звезду. Он сам говорил: «Только после Лоди мне пришла мысль, что я могу стать важным действующим лицом на нашей политической сцене. Именно тогда зародились мои самые честолюбивые амбиции». Кстати, при Лоди был Бонапарту знак: от австрийского ядра его «заслонила» статуя святого Иоанна Непомука. Бонапарт велел восстановить статую, которая «спасла» ему жизнь.

Уже в середине Итальянской кампании Бонапарт вел себя как Наполеон: заключал договоры с правителями, создавал государства, требовал и получал контрибуцию. Он будто испытывал чье-то терпение – и это в последнюю очередь было терпение правившей тогда во Франции Директории. Он вел себя как игрок в казино, который раз за разом ставит на одну и ту же цифру и с удивлением видит, что она выпадает! В этой ситуации человек начинает верить в покровительство высших сил, в избранничество.

3

Возможно, Наполеон относился к религии с чувством юмора. Еще во время Египетского похода он всячески поддерживал в местном населении слухи о том, что вся французская армия вот-вот перейдет в мусульманство.

Для этого четыре муфтия даже разработали фетфу, в которой говорилось, например, что обрезание не было введено пророком, а было им лишь рекомендовано, и, следственно, не является обязательным. По этой фетфе можно было также пить вино и быть мусульманином – разве что без надежды на награду, обещанную избранным. Этот пункт фетфы даже вызвал дискуссию: Наполеон понимал, что армия не бросит пить вино, а муфтии понимали, что нелегко будет заставить правоверных принять таких новообращенных. В конце концов муфтии постановили: новообращенные могут пить вино и быть мусульманами, если искупят грех добрыми делами и благотворительностью. Вот интересно, какими благотворителями были в Египте наполеоновские вояки?..

При появлении Наполеона в Каире правоверные падали ниц, как при появлении султана. Если бы Наполеон потратил столько же энергии, чтобы влезть в душу русскому народу, то результат похода в Россию мог быть иным. С другой стороны, именно египетский опыт мог убедить Наполеона в полной бесполезности этого метода – ведь при первой возможности арабы восстали.

При всем ироничном отношении к «религиям для всех» сам Наполеон был верующим человеком – он верил в нечто, называвшееся «моя звезда». Как-то раз Наполеон сказал кардиналу Фешу: «Я вижу свою звезду, это она ведет меня за собой». Это была его личная форма религии, однако у нее было много поклонников. Когда в 1801 году в Париже на пути Наполеона взорвали «адскую машину» и по городу пронесся слух о его смерти, кто-то сказал: «Что? Умер? Вы не знаете его!». Эта фраза в разных вариантах приписывается то французам, то иностранцам, она кочует по разным годам наполеоновской эпохи – возможно, сказанная однажды, она была потом тысячи раз повторена.

Меневаль записал: «Его успехи с самого начала карьеры, за которыми последовали еще более громкие и неожиданные победы, внушили ему мысль о собственной необычности». Может, это была форма «звездной болезни», но как избежать ее человеку, который в 1790 году был лейтенант с пустыми карманами – а через полтора десятка лет его шпагу украшал знаменитейший 80-граммовый алмаз «Регент»? Впаять в свою шпагу камень, имевший 300-летнюю кровавую историю – это тоже был и знак, и вызов судьбе. Наверное, Бонапарт думал, что приручил ее.

Наполеону нравились «знаки»: свой наблюдательный пункт в Булонском лагере он устроил в Понт-де-Брик, месте, где когда-то, отправляясь покорять Англию, садился на корабли Юлий Цезарь со своей армией. Он любил, когда день битвы совпадал с днем прежней победы: 14 июля, в день Маренго, состоялась битва под Фридландом. «Солнце Аустерлица», «сапоги 1796 года» – это все были «знаки», которые Наполеон пытался видеть, чтобы поддерживать в себе и в других веру в свою удачу, свою звезду.

Но если у Наполеона прямой договор с Богом – то что ему Папа? Не более чем человек. И уже в 1799 году Бертье по приказу Наполеона вывез Пия VI из Рима, и в том же году измученный старик умер. Но на этом его беды не кончились: еще два года французы не давали его похоронить! Труп понтифика стал даже предметом торга: Наполеон при обсуждении конкордата с Пием VII «выменял» на тело Пия VI право назначать епископов.

Хотя Наполеон и упразднил «Конституционную» церковь, но подписанный им и Пием VII конкордат (соглашение) существенно ограничивал права Церкви во Франции. Римская церковь получила законодательную основу для своей деятельности, но была вынуждена поступиться своими землями. Без официального разрешения правительства папские легаты не вправе были проникать на территорию Франции. Эти ограничения касались и папских посланий. Даже постановления общецерковного собора не могли быть опубликованы во Франции без согласия властей. К потере Франции Пий VII, надо полагать, притерпелся, но Наполеон взялся еще и за Германию! Он конфисковал там церковную собственность и упразднил институт князей-епископов, лишил семинарии, кафедральные соборы и монастыри средств к существованию и оставил вакантными множество епископских кафедр.

Несмотря на такие удары, Пий VII, видимо, не прочь был поддерживать «худой мир» – приехал же он на коронацию Наполеона в 1804 году. Столетиями французских королей короновали епископы, а вот Наполеон для пущей легимитизации выписал себе Папу. И даже узнав, что Наполеон и Жозефина не венчаны и уже немало лет живут «во грехе», понтифик вместо того чтобы хлопнуть дверью (она бы грохнула на всю Европу) и отбыть в Рим, скрепя сердце обвенчал грешников, а потом и короновал. При этом Наполеон всячески подчеркивал свое равенство с наместником Бога на земле: пишут, что даже в карету они входили одновременно – с разных сторон. Известный факт: Наполеон не позволил Пию VII прикоснуться к короне, а сам возложил ее на свою голову. «Папе Римскому была отведена роль простого зрителя», – написал об этом моменте секретарь Меневаль. Надо полагать, император не только сам не хотел думать, будто корона дарована ему свыше, но и других от этой мысли предостерегал.

Кем ощущал себя Наполеон? Кому бросал вызов, созывая в декабре 1806 года Великий Синедрион, на который всем синагогам Европы предложено было прислать своих делегатов? Может, этим Наполеон хотел задобрить всех евреев мира, рассчитывая на их деньги, но в результате и евреев не задобрил, да еще и христианский мир поднял на дыбы: ведь именно Синедрион осудил на смерть Иисуса Христа. С V века Синедрион не собирался – стоило ли вызывать его призрак сейчас?

Папа Римский, видимо, понял, что и «худого мира» не может быть с Наполеоном. В 1807 году он отказался расторгнуть брак Жерома с американкой Элизабет Паттерсон (что было необходимо для вхождения Жерома в семью коронованных особ через женитьбу на дочери вюртембергского короля), а в 1808 году отказался закрыть свои порты для английских кораблей. Наполеон захватил Рим, а через год предложил Папе Римскому пенсион в 6 миллионов франков за отречение от светской власти и переезд в Авиньон. Папа отказался. 17 мая 1809 года Наполеон подписанным в Вене декретом объявил папские владения присоединенными к империи. В ответ Папа 10 июня отлучил Наполеона от церкви. Булла об отлучении была прибита на дверях четырех главных римских церквей, вокруг которых сразу же скопился народ. Вечером уведомления об отлучении Наполеона от Церкви были вручены послам иностранных держав. Наполеон посмеялся над Папой: «Неужели он думает, что от его отлучения оружие выпадет из рук императорских солдат?». В июле Пий VII был арестован и доставлен в Авиньон.

Но и Авиньон не сделал Папу покорным: в 1809 году он отказал уже Наполеону в просьбе расторгнуть брак с Жозефиной. Проблема решилась без него – Наполеона и Жозефину развел председатель парижского церковного суда, у которого, видимо, было меньше гордости.

4

При всем своем могуществе Наполеон, видимо, часто чувствовал себя лишь орудием в чьих-то руках.

«Идеи вдруг возникали из его головы, подобно тому, как вооруженная Минерва выпрыгивала из головы Юпитера, – вспоминал секретарь Меневаль. – Наполеон редко писал сам (…) Рука не поспевала за скоростью его мыслей». И далее: «Я видел, как Наполеон упивался успехом, но я ни разу не видел его застигнутым врасплох».

Наполеон привык брать то, что давали ему неведомые высшие покровители. Отсюда – его знаменитое «бездействие» на поле Бородина и в других битвах (при том же Ватерлоо). Наполеон уже понимал, что все будет как будет, и если суждено – кто-то толкнет его под руку в нужный момент. Но в 1812 году и после него наступило время, когда под руку никто не толкал.

Граф Сегюр записал о Наполеоне в Москве: «Он старался продлить время, проводимое за столом. Раньше его обед был простой и кончался очень быстро. Теперь же он как будто старался забыться. Часто он целыми часами полулежал на кушетке, точно в каком-то оцепенении, и ждал с романом в руке развязки своей трагической судьбы».

Известно, что в Москве Наполеон работал над уставом Театра Комеди Франсез (а по дороге к Ватерлоо изучал третьеразрядные документы). Исследователи толкуют это как всеобъемлемость и неугомонность наполеоновского гения. Хотя вполне вероятно, Наполеон в ожидании «знака» пытался хоть чем-то заполнить время. Потом он понял: отсутствие «знака» – это и есть «знак». Высшие силы оставили его одного и хотели посмотреть, как он теперь выкрутится. Судьба бросала ему новый вызов, после Москвы его главным противником стал Рок, а русские, австрийцы, пруссаки и англичане были лишь его орудием.

Многие в те времена чувствовали, с кем на самом деле ведет Наполеон свой поединок. Русская помещица Волкова, выехавшая из Москвы в Тамбов, писала подруге: «Несмотря на отвращение, которое я чувствую к нему, мне становится страшно за него ввиду совершаемых им святотатств».

На подходе к Березине Наполеон, получив известия о том, что все пути перекрыты русскими, «кинул к небу свирепый взгляд и поднял кулак! Настоящий крик бешенства вырвался из его груди, он повторил свой жест угрозы и прибавил короткое выразительное слово, само по себе составляющее богохульство» (Сегюр). Удивительным образом это подействовало: в результате путаницы русские «расступились» и Наполеон спасся. Хотя, быть может, просто кому-то не хотелось на этом заканчивать такую интересную игру?..

Как Наполеон понимал, кому он обязан поражением, так и Александр Первый знал, кого благодарить за победу. Он потому и не менял, несмотря на множество просьб с разных сторон, Кутузова на посту главнокомандующего, что понимал: все будет как Богу угодно.

В манифесте от 31 декабря 1812 года Александр Первый писал: «Ныне с сердечной радостью и горячей к Богу благодарностью объявляем мы любезным нашим верноподданным, что событие превзошло и самую надежду нашу, и что объявленное нами при открытии войны сей выше меры исполнилось: уже нет ни единого врага на лице земли нашей. (…) Зрелище погибели войск его невероятно! Кто мог сие сделать? Не отнимая достойной славы ни у Главноначальствующего над войсками нашими знаменитого полководца, принесшего бессмертные Отечеству заслуги; ни у других искусных и мужественных вождей и военачальников, ознаменовавших себя рвением и усердием; ни вообще у всего храброго нашего воинства, можем сказать, что содеянное ими есть превыше сил человеческих. И так да познаем в великом деле сем промысел Божий. (…) Велик Господь наш Бог в милостях и во гневе своем!».

Время атеизма для Наполеона прошло. Показательно, что вернувшись в Париж, Наполеон, титаническими усилиями создавая новую армию (набирая рекрутов, отыскивая для них по всей Европе лошадей, собирая более-менее пригодные пушки и ружья), посчитал важным заключить мирный договор с Высшими Силами: он занялся составлением нового конкордата, «преисполненного духом умиротворения со стороны Наполеона». Конкордат был подписан 25 января 1813 года. Секретарь императора Меневаль записал в эти дни: «Папа Римский несмотря ни на что любил Наполеона, а Наполеон со своей стороны испытывал к нему уважение и даже привязанность». Еще бы не уважать – после Москвы! Мария-Луиза писала отцу, что конкордат привел Папу Римского в хорошее настроение. Наполеон думал, наверное, что уладил эту проблему. И ведь кампанию 1813 года он начал с побед!

Однако выиграв двухдневную (26–27 августа) битву под Дрезденом, разгромив 150-тысячную армию союзников, он вдруг впал в необъяснимый транс. Констан записал: «Состояние нерешительности настолько завладело его существом, что казалось, его характер полностью изменился. Кто бы мог этому поверить? За той активной деятельностью, которая не давала ему покоя и которой он беспрестанно полностью отдавал себя, последовало явное равнодушие, не поддававшееся описанию. (…) Часами он занимался только тем, что выводил большие буквы на листах белой бумаги». И это в тот момент, когда испуганные союзники готовы были бежать перед его войсками едва ли не до русских границ!

В октябре 1813 года был Лейпциг – катастрофа для его собранной из последних сил армии. Против Наполеона восстала Германия. После этого Пий VII велел своему маленькому двору укладывать вещи и запрягать лошадей. «Мы едем в Рим!» – сказал Папа 21 января 1814 года. «Все кончилось…» – одним своим видом говорил Папа. Тогда в Европе только один человек понимал это так же хорошо, как Пий VII – это был Наполеон.

5

Кампания 1814 года дана была ему будто в насмешку. Наполеон побеждал всех и не побеждал никого. Он не раз сам водил солдат в атаку, словно испытывая свое счастье – осталось ли оно?

«Шагреневая кожа» становилась все меньше, но она еще была! Он продолжал войну с наступающим со всех сторон десятикратно превосходящим его противником, будто надеялся, что в конце концов на помощь к нему подоспеют силы, более могущественные, чем Блюхер, Веллингтон, Шварценберг и даже он сам. Он все ждал – что-то произойдет! Что-то спасет его, как спасало не раз в Египте, при Маренго, при Ваграме, на Березине. Уже держа в руке перо и собираясь подписать отречение, Наполеон сказал своим маршалам: «А может, мы нападем на них? Мы их разобьем!». Правда ли он верил в свою звезду даже в этот момент или это было желание поставить на карту последний сантим – вдруг именно с него начнется новая «полоса»?

Камердинер Констан записал, как после отречения 1814 года Наполеон, улыбаясь, сказал ему: «Ну что ж, сынок, приводи в порядок свою тачку: поедем сажать капусту». Наполеон видел себя императором Диоклетианом, который отрекся от власти, покинул Рим, а когда сенаторы приехали звать его обратно на трон, заявил: «Если бы вы увидели, какая у меня уродилась капуста, вы бы никуда меня не звали». Возможно, Наполеону даже нравился вот такой – римский – поворот его судьбы: он и в падении оказывался велик.

Наверное, он и, правда, хотел просто жить на острове Эльба – кому-то же было угодно, чтобы все повернулось именно так? На фронтонах его дворцов было написано «Везде счастливый Наполеон». Он построил на острове дороги, лазарет, провел новый источник воды в главный город острова Порто-Ферайо. На остров завезли саженцы шелковицы, новые сорта винограда. Разработаны были новые рудники. «Надо жить как живется», – будто бы сказал он одному из своих загрустивших гренадеров.

Но в 1814 году он, все ждавший приезда Марии-Луизы с сыном, узнал, что она увлекалась генералом Нейпергом, а Шарль Жозеф, так и не ставший Наполеоном Вторым, воспитывается при австрийском дворе под именем герцога Рейхштадтского. Потом дошли слухи о том, что Венский конгресс будто бы намерен пересмотреть место ссылки императора – уже тогда называли остров Святой Елены. Передавали чьи-то слова: «Европа будет спокойна лишь когда над Наполеоном будет шесть футов земли». Наполеону могло казаться, что сама судьба выталкивает его с Эльбы, как пробку из бутылки «Вдовы Клико». Вот они – знаки! Он решился – и без единого выстрела вернул себе Францию! Мог ли он сомневаться после этого, что счастье снова вернулось к нему? Возможно, и французский народ поверил, что счастье снова на стороне императора. Один из чиновников сказал в те дни Наполеону: «Государь! Вы всегда творите чудеса!».

Однако вышло – только до первой большой битвы, до Ватерлоо… Был ему и после этого «знак»: английский корабль «Беллерофонт», на котором Наполеон сдался англичанам, 1 августа 1799 года участвовал с Нильском сражении с французами – и спустил флаг. Жизнь дала круг, пленник пришел к пленнику. Разглядел ли Наполеон эту кривую усмешку судьбы?

Проигранное противостояние с самим Небом не давало ему покоя. На Святой Елене Лас-Каз записал за Наполеоном: «Быть может, мне надо было подражать Генриху VIII, сделавшись единственным первосвященником и религиозным вождем моей Империи». Еще: «Спрашивать, до каких пор религия может быть необходима политической власти, все равно что спрашивать, до каких пор можно делать прокол больному водянкой: все зависит от благоразумия врача». И еще: «В хорошо управляемой стране нужна главенствующая религия и зависимые от государства священники. Церковь должна быть подчинена государству, а не государство церкви». Он и эту войну пытался «доиграть» и «переиграть», объяснить для потомков – как объяснял Бородино, Эйлау, Испанию, поход в Москву.

У Марка Алданова, русского писателя, по масштабу вполне сравнимого с Толстым, в повести «Святая Елена, маленький остров» Наполеон удивленно спрашивает своих товарищей по ссылке: «Но если Господу Богу угодно было лично заниматься моей судьбой, то что Он всем этим хотел сказать?». Тот же Алданов приводит поразительный факт: в старой ученической тетради Наполеона на одной из страниц написано «Святая Елена, маленький остров» – и на этом записи обрываются. В тот день кто-то, забавляясь, задал Наполеону шараду и задумался – поймет ли?..

Король Георг. Общество. Англия. Шарлотта. Порфирия.

1

Британской империей в наполеоновскую эпоху правил король Георг (Джордж) Третий, к началу ее не слишком молодой даже по нашим меркам, а для того времени и подавно старик: королю было под шестьдесят!

Вступая на престол 25 октября 1760 года, он сказал: «рожденный и воспитанный в этой стране, я горжусь тем, что я британец». Из английских королей Ганноверской династии, правившей Англией с 1714 года, он первый имел право на эти слова: английский язык был для него родным, а вот в Германии, на своей «исторической родине», он никогда не бывал. Заметим, кстати, что до 1802 года Георг был еще и королем Франции – этот титул был в числе титулов английского монарха со времен Столетней войны.

(Отметим, хотя самым непримиримым противником Наполеона считается Англия, а разгром начался с России, можно сказать, что император всегда воевал с немцами, каковыми по крови был и Георг III (его отец Фредерик был ганноверский герцог, а его мать – принцесса Заксен-Готтская Августа), и Александр Первый – его отец император Павел был рожден Екатериной, урожденной принцессой Анхальт-Цербстской от Петра III, который как сын гольштейн-готторпского герцога Карла Фридриха и дочери императора Петра I Великого Анны Петровны был больше чем наполовину немец. А уж о королях Пруссии и австрийском императоре нечего и говорить).

Он короновался в 22 года. Корона перешла к нему от деда, а не от отца, принца Уэльского Фредерика (Фридриха Людвига), умершего, когда сыну было всего лишь 13 лет. Неизвестно, любил ли его Георг – по крайней мере на людях он никогда не упоминал его имя.

У всех Георгов были запутанные отношения с отцами. Фредерик был и вовсе изгоем в семье: его родители уехали из Ганновера вместе с дедом Георгом I, вступившим на британский престол в 1714 году, когда Фридриху Людвигу было всего лишь семь лет. Он приехал в Великобританию в 1728 году, но родители уже отвыкли от него и не приняли в семью (в Англии у них родились младшие дети). Фредерика родители называли «найденышем» и «грифоном». В 1727 году его отец вступил на престол, но лишь в январе 1729 года Фредерик получил титул наследника – принц Уэльский. Он завел собственный двор в Лестер-Хаусе и стал группировать вокруг себя оппозицию отцу. Возможно, это стало причиной отчуждения Георга III. Фредерик не царствовал – он умер, когда ему было 44 года. Однако свой след в истории Англии оставил: он привил англичанам любовь к крикету, и по его заказу была сочинена песня «Правь, Британия, морями». До сих пор сердцу каждого англичанина дороги строки: «Британцы никогда не будут рабами».

Августа, вдова Фредерика, оставшись с восемью детьми у подола, почла разумным примириться с королем и сумела завоевать доверие и расположение старика монарха. Жесткая и властная, она, казалось, получила от Бога характер для всех своих восьмерых детей, но пожадничала его им раздать. Однажды, увидев одного из своих сыновей грустным, королева-мать спросила, в чем причина. «Я думаю», – ответил бедный ребенок. «Думаете, сэр? О чем это?» – «Я думаю о том, что если у меня когда-нибудь будет сын, ему не будет у меня так плохо, как мне у вас».

Все сыновья, словно в отместку матери, выросли буйными – они добрали характера на стороне. Один Георг оказался послушным и почтительным, даже после женитьбы он каждый вечер приезжал к матери. Возможно, она пожалела о своей методике воспитания: «Георг, да будьте же вы королем!» – говорила она ему.

2

Через 200 лет нелегко понять, каким был человек. На портретах того времени – круглолицый розовощекий здоровяк. Одни пишут, что он был малообразован и поощрял посредственности.

Так, когда Английское королевское общество (академия наук) одобрило введение остроконечных громоотводов, предложенных Бенджамином Франклином (кроме занятий политикой в США он еще и громоотводы изобретал), король объявил войну громоотводам Франклина, настаивая на том, что громоотводы должны быть с тупым концом. На это Президент Королевского общества заявил: «Мой долг и желание всеми силами исполнять повеления Вашего Величества, но не в моей власти изменять законы природы».

Другие напоминают, что Георг III положил начало королевской библиотеке, которую сделал доступной для ученых. Шестьдесят пять тысяч его книг были впоследствии переданы Британскому Музею и послужили основой для Национальной библиотеки. Одни пишут, что свое прозвище «фермер Джордж» он получил от народа за грубые манеры, другие – за интерес к сельскому хозяйству.

При Георге III в Англии впервые появились воскресные школы – для тех, кто хочет учиться, но занят в будни. А чтобы грамотным людям было что читать, стали издаваться воскресные журналы и открылись библиотеки для чтения. Открывались новые типографии, печатались новые книги. Появившуюся охоту к высказыванию и обмену мнениями англичане удовлетворяли на «митингах» – первый из них состоялся 18 апреля 1769 года, когда около 900 избирателей графства Мидлсек собрались, чтобы обсудить появление в парламенте «депутата» полковника Лупстрелла: палата общин признала его «законно избранным», хотя он проиграл выборы журналисту Джону Уилксу (Уилкса не желал видеть в парламенте лично Георг III, обидевшийся на статью в газете «Северный британец», в которой Уилкс раскритиковал тронную речь короля). Хотя в 1769 году Уилкс в парламент так и не попал, но по окончании его семилетнего срока он был избран в его новый состав, и тут даже король не решился выступить против.

Став королем, истово верующий Георг III отменил карточные игры как нечестивые. Однако ему нравился театр, хотя, например, в Шекспире король не видел большого таланта. Одной из приближенных дам он как-то сказал: «Разве Шекспир хоть раз написал что-нибудь великое? Ах, так нельзя говорить! Но что вы-то думаете? Что? Разве его тексты не чудовищны? Что?.. Что? Я знаю, что так нельзя говорить, но это правда! Все дело в том, что это – Шекспир, и вряд ли кто осмелится его критиковать». Король хотел учредить орден Минервы для деятелей науки и литературы, но эти самые деятели при первых слухах об ордене начали за него такую свару, что король от затеи отказался. Зато по приказу короля и при его финансовой поддержке была основана Королевская Академия Искусств. Он был первым королем, который считал занятия наукой важной частью монаршего образования. У него была собственная астрономическая обсерватория.

Пишут, что Георг III был первым, кто намеревался не царствовать, но править. В этом были истоки войны с парламентом, которой король открыл эпоху своего правления. Большинство в английском парламенте с 1714 года принадлежало вигам (преобразователям), у которых была кардинально другая точка зрения на роль короля в государственном устройстве: «властвовать, но не управлять». Король, имевший право жаловать титул пэра по своему усмотрению, скоро «сделал» их столько, что палата пэров наполнилась верными ему людьми.

Один из лордов так оценил политику короля: «В настоящее время пожалованы в пэры такие люди, которые не годились бы мне и в конюхи». Однако Георг III не обращал внимания на слова. Пользуясь поддержкой графа Бьюта, создавшего из депутатов тори (консерваторов) в парламенте партию «друзей короля», Георг начал с того, что добился отставки тогдашнего главы правительства Питта-старшего, энергией которого в немалой степени обеспечивалось участие Англии в Семилетней войне. «Питт разжалован! – писал один французский философ, – это стоит двух побед!» В конце концов Георг сделал премьером графа Бьюта, который был проводником монаршьей воли, а воля была – закончить войну.

3

Семилетняя война преобразила Англию: со своих островов она вдруг расширилась на другие континенты. «Никогда Англия не играла столь важной роли в истории человечества, как в 1759 году. Это был год ее триумфов во всех уголках Земного Шара», – так описывает английский историк канун правления Георга III.

Однако у триумфа была немалая цена: к 1763 году государственный долг Англии составлял 40 миллионов фунтов – почти все это были расходы на войну. Англия бросила своего союзника Пруссию на произвол судьбы – Фридриха Великого от полного разгрома спасла только смерть русской императрицы Екатерины (воцарившийся в России Петр III оказался таким поклонником прусского короля, что немедленно прекратил военные действия). Потратив на подкуп парламентариев немалые средства (до 25 тысяч фунтов в день) Георг добился от парламента одобрения условий заканчивавшего войну Парижского договора.

Покупать парламент пришлось потому, что по условиям договора Англия раздавала большую часть из того, что успела к тому времени завоевать: остров Мартиника – Франции, Кубу Филиппины и часть Луизианы – Испании. После таких уступок приобретение Канады, Новой Шотландии и Флориды выглядело утешительным призом. Однако мать короля принцесса Августа после заключения Парижского договора будто бы сказала: «Теперь мой сын по настоящему король!».

В эпоху Георга II один политик сказал: «Нам приходится каждое утро спрашивать, какая еще победа одержана, из опасения пропустить хотя бы одну». (Впрочем, другой политик после нескольких понесенных англичанами поражений воскликнул: «Мы больше не нация!»).

В эпоху Георга III Англии приходилось привыкать к поражениям. В одной из английских книг о нем написано: «За десять лет он низвел парламент до ничтожного состояния, превратив его в тень, а лояльность подданных обратил в неприязнь. Еще через 10 лет он довел американские колонии до мятежа, закончившегося тем, что они завоевали независимость, а саму Англию поставил на грань краха (так по крайней мере тогда казалось). Такие достижения удаются иногда людям великим, чаще – безнравственным и расточительным. Георг III не был ни великим, ни безнравственным; просто короля глупее его Англия не знала, за исключением разве что Джеймса II».

Однако именно при нем Англия расширила свое влияние на Америку, Индию и Австралию. К концу XVIII века Георг III стал владыкой полумира, наверное, удивляясь сам себе.

4

Тогдашний министр Фокс хотел устроить счастье короля и старался разжечь пламя страсти между Георгом III и своей родственницей Сарой Леннокс, которую Уильям Теккерей описывает как поражающую воображение черноволосую красавицу.

Однако она была не королевских кровей – мы можем только попытаться представить, какую сцену закатила бы Георгу королева-мать, а он-то представлял все отчетливо. Возможно, необходимость выбора тяготила его, и он ждал помощи от обстоятельств (что-то вроде «женюсь хоть на первой встречной»!) – они не замедлили: юная Мекленбург-Штрелицкая принцесса Шарлотта написала Георгу письмо о тяготах войны. Чем-то это письмо тронуло молодого человека (да и девушка ведь была подходящего происхождения!) – он тут же отослал принцессе ответ, в котором предлагал ей стать его женой.

Мекленбург был одним из захудалых немецких княжеств, принцесса и рассчитывать не могла, что получит такое предложение от короля Англии, Шотландии, Ирландии, хозяина (тогда еще) Северной Америки, Канады и Индии (а в 1770 году была открыта еще и Австралия!) – в общем, от настоящего царя царей. Она с радостью согласилась. Георг сделал Сару Леннокс подружкой невесты на своей свадьбе. Равнодушие это было или утешительный приз – нам сегодня не понять. (Впрочем, Сара Леннокс осталась в истории не только как неудавшаяся королева: она вышла замуж за полковника Джорджа Нэпира; из пяти ее сыновей трое стали генералами и прославились как талантливые полководцы).

Пишут, что Шарлотта была маленькой худышкой с большим ртом и плоским носом. Придворные язвили между собой, что «цвет ее уродства проходит». Теккерей пишет, что принцесса очень любила играть на клавесине, но вряд ли после замужества у нее на это оставалось много времени: один за другим у Георга и Шарлотты родилось 15 детей, из которых только двое умерли. Кровь не подвела: в конце концов из принцессы получилась «рассудительная, строгая дама, очень величавая в торжественных случаях и довольно простая в обычной жизни; изрядно начитанная по тогдашним временам, она разумно судила о книгах; была скупа, но справедлива, обычно милостива к домочадцам, но совершенно неумолима в вопросах этикета и терпеть не могла, когда кто-нибудь из ее приближенных заболевал» (Теккерей).

Королева Шарлотта очень любила искусство и, в частности, оказывала поддержку своему учителю музыки Иоганну Кристиану Баху (сыну знаменитого композитора) и Вольфгангу Амадею Моцарту, который в возрасте 8 лет посвятил ей один из своих опусов. Она также широко занималась благотворительностью. Королева хорошо знала ботанику и участвовала в создании Королевского ботанического сада. Ей, кстати, принадлежит рецепт сладкого десерта из яблок, запеченных в тесте (шарлотка).

После женитьбы и появления одного за другим принцев и принцесс Георг, возможно, думал, что сделал все, что требуется от короля, и собирался жить, наконец, в свое королевское удовольствие. Требовалось ему немного (впрочем, все монархи тех времен жили без особых претензий: Констан описывает, например, что любимой игрой при французском дворе были «пленники» – видимо, что-то вроде догоняжек, в которых принимал участие и сам Наполеон, даже когда стал императором).

Король вставал первым в семействе, в шесть утра. В восемь поднимались остальные. После этого все шли на молитву в дворцовую часовню – в дождь, в мороз, в жару. В комнате Георга не было даже ковра – он считал это излишеством (сравните: Наполеон любил дворцы, роскошные спальни, постели под балдахинами. Он покрыл стиль барокко золотом, сделав из него ампир).

Теккерей так описывает английский королевский двор: «У них устраивались простые развлечения, самые простые и невинные: деревенские танцы, на которые приглашалось десять-двенадцать пар, и честный король танцевал вместе со всеми по три часа кряду под одну музыку; а после такого утонченного удовольствия отправлялись спать натощак (голодные придворные про себя понемногу роптали) и вставали назавтра чуть свет, с тем чтобы вечером, быть может, снова пуститься в пляс; или же королева садилась играть на маленьком клавесине, – она недурно играла, по свидетельству Гайдна, – или король читал ей вслух что-нибудь из «Зрителя» или проповедь Огдена. Что за жизнь! Аркадия!..».

Георг многое делал хорошо: постоянно чертил карты, изучал географию, разбирался в этикете двора до мелочей. Он знал всех своих приближенных, помнил их родословные и семейные предания. Удерживал в памяти всех офицеров своей армии (к слову сказать, в начале наполеоновской эпохи сухопутная армия Англии была совсем невелика), а также разбирался в галунах, аксельбантах, фасонах треуголок и фалд (впрочем, почти все монархи того времени теряли голову при виде мундира – Александр Первый целые дни свои занимал тем, что разрабатывал и совершенствовал форму, используя вместо манекенов живых солдат, на которых, как портной, закалывал фалды и обшлага то так, то эдак. Равнодушен к мундирам был только Наполеон – он был воин). Георг узнавал в лицо самого последнего из своих пажей и самого ничтожного из работников на конюшне или в кухне.

При этом трепет, внушаемый самой по себе королевской особой в тогдашней Англии, был так велик, что от Георга ничего особого не требовалось, как просто БЫТЬ. Однажды Георг III сказал своему премьер-министру лорду Чаттему несколько ласковых слов – и тот заплакал от счастья.

Таким был тот мир. Однако это были его последние вздохи: наступавшая эпоха требовала большего – и от простых людей, и от знати, и от монархов.

5

К тому моменту, когда на материке появился Наполеон, Георг III уже вряд ли удивлялся превратностям судьбы: сразу после вступления на престол он попытался перебороть аристократию вигов; потом вдруг колонисты в Америке, пользуясь поддержкой Франции, начали борьбу за независимость, и в 1782 году королю пришлось смириться с их претензиями на суверенитет.

Это был немалый удар не только для империи в целом, но и для короля лично: в ноябре 1788 года Георг III сошел с ума. В припадке безумия он напал на своего старшего сына и попытался разбить его голову о стену. По рассказам очевидцев, у короля пошла изо рта пена, а глаза налились кровью. Слуги оттащили короля от сына и надели на Георга III смирительную рубашку.

Тогда никто не мог дать названия этой болезни. Только в конце XX века ученые по разным симптомам, в том числе исходя из того, что в периоды болезни король боялся света, пришли к выводу, что Георг III унаследовал от предков порфирию – мутацию, нарушающую нормальный процесс кроветворения и вызывающую приступы, сопровождаемые физическими болями и психическими расстройствами, периоды дееспособности между которыми становились с каждым разом все короче.

Болезнь была практически неизлечима вплоть до второй половины XX века. Считается, что этой редкой формой генной патологии страдает один человек из 200 тысяч (по другим данным, из 100 тысяч), причем, если она зафиксирована у одного из родителей, то в 25 процентах случаев ею заболевает и ребенок. Также считается, что болезнь является следствием инцеста. В медицине описано около 80 случаев острой врожденной порфирии, когда болезнь была неизлечима.

Причина болезни в том, что организм не может произвести основной компонент крови – красные тельца, что в свою очередь отражается на дефиците кислорода и железа в крови. В крови и тканях нарушается пигментный обмен, и под воздействием солнечного ультрафиолетового излучения или ультрафиолетовых лучей начинается распад гемоглобина.

Небелковая часть гемоглобина – гем – превращается в токсичное вещество, которое разъедает подкожные ткани. В XIX веке про все это никто, конечно же, не знал. Оставалось только с ужасом смотреть на то, как менялся король – и внутренне, и внешне.

Кожа у больных порфирией начинает приобретать коричневый оттенок, становится все тоньше и от воздействия солнечного света лопается, поэтому человек со временем покрывается шрамами и язвами. Язвы и воспаления повреждают хрящи – нос и уши, деформируя их. Вкупе с покрытыми язвами веками и скрученными пальцами, это невероятно обезображивает человека. Больным противопоказан солнечный свет, который приносит им невыносимые страдания.

Более того, в процессе болезни деформируются сухожилия, что в крайних проявлениях приводит к скручиванию пальцев. Кожа вокруг губ и десен высыхает и ужесточается, в результате резцы обнажаются до десен, создавая эффект оскала. Еще один симптом – отложение порфирина на зубах, которые могут становиться красными или красновато-коричневыми.

Кроме того, у пациентов сильно бледнеет кожа, в дневное время они ощущают упадок сил и вялость, которая сменяется более подвижным образом жизни в ночное время. Больных порфирией людей часто считали оборотнями, вампирами – тем более, что в Средние века их лечили, давая пить свежую кровь.

Георга III пытались лечить порошками и кровопусканием, рекомендовали морской воздух и ванны. Давали мышьяк, который вряд ли добавлял королю здоровья. В те времена медицина вообще была экспериментальная: каждый врач верил в свое средство и старался убедить в его пользе больного. На самом деле за обоих работал организм: пока у него еще были силы, человек выздоравливал.

После первого приступа Георг III пришел в себя – в 1789 году, чтобы узнать о Французской революции. Он, конечно, вряд ли сочувствовал Людовику XVI – ведь именно французы помогли американским повстанцам. По поводу взятия Бастилии в Лондоне был даже назначен праздничный обед (правда, потом его отменили). Некоторых восхищала революция сама по себе. Пишут, что Чарльз Фокс, лидер парламентской оппозиции, узнав о революции, вскричал: «Да это же величайшее событие за всю мировую историю! И притом лучшее!».

Но после того как гильотина начала работать словно швейная машинка, симпатии к революции у англичан стали стремиться к нулю. Однако войну Англии объявили французы, а не наоборот.

Лидеры французской революции, как через 100 с лишним лет большевики в России, переоценивали привлекательность революции для своих соседей. Они искренне думали или внушали себе и своему народу, что идеи революции уже нашли сочувствие на Британских островах.