Век Наполеона. Реконструкция эпохи Тепляков Сергей

Англия. Народ устал. Интриги. Элеонора. Эден. Насмешки.

1

Неизвестно, что и как было бы в наполеоновские времена с Англией, если бы она не была к тому времени парламентским государством.

В решающие для Англии моменты ее премьер-министром был Уильям Питт-младший. Это был блондин огромного роста, однако довольно слабого здоровья – из-за этого он до 14 лет обучался дома. В 1773 г. он поступил в Кембриджский университет, но проблемы со здоровьем вынудили его воспользоваться дворянской привилегией и получить степень без экзаменов. Питт изучал юриспруденцию и имел право на адвокатскую практику. Однако он выбрал политическую карьеру и в 1781 году стал депутатом парламента от округа Эплби.

Питт был политик «потомственный»: его отец, Уильям Питт-старший еще при Георге II занимал министерские посты, в 1756 году возглавил правительство и еще год после воцарения Георга III был его первым министром. Питт-старший ввел бумажные деньги, чем заработал эпиграмму:

Правда, Питт-старший не дожил до эпохи страшных испытаний – он умер в 1778 году.

Если Питт-старший однажды растрогался до слез от похвалы короля, то его сына современники описывают как человека холодного, сдержанного, чрезвычайно самоуверенного и надменного, не способного на дружбу. Один из английских историков писал: «Гордое сознание собственной значительности дышало в каждом жесте нового политика, в каждом движении его высокой худощавой фигуры, в резких чертах лица, которого никто, кроме его ближайших друзей, не видел освещенным улыбкой; в его холодном и отстраняющем обращении; в его неизменно серьезном и важном виде и в его властной манере держаться». Говоря проще, Питт, видимо, был снобом. Но в этом был плюс: «он был слишком горд чтобы управлять с помощью коррупции». Он даже подарков не брал: так, однажды отказался от предложения лондонского купечества заплатить сто тысяч фунтов его долгов. При этом позднее он с успехом испытывал щепетильность других, руководствуясь, видимо, философским принципом «надо так надо».

Когда в 1782 году 22-летнему Питту-младшему предложили место вице-казначея Ирландии, с которого когда-то начал свою карьеру его отец, он нашел предложение это унизительным и отказался. В том же году он сделался канцлером казначейства в министерстве Шельборна. Так началась его политическая карьера. «Он будет одним из главных деятелей в парламенте», – сказал кто-то из депутатов лидеру вигов Чарльзу Фоксу после первой же речи Питта в палате общин. «Он уже им стал», – ответил Фокс.

При этом в политику Питт пролез через черный ход – он был депутатом от одного из «гнилых местечек» – так в Великобритании называли опустевшие города и деревни, не потерявшие тем не менее право на представительство в парламенте. Голосами избирателей в этих населенных пунктах часто распоряжался лендлорд, хозяин земли. (Это еще долго порождало интересные казусы: в 1832 году от местечка Гаттон, где только семь жителей имели право голоса, в парламенте было два депутата).

Питт помогал королю в его борьбе с вигами, и в 1784 году она закончилась тем, что сторонники Питта победили в каждом крупном избирательном округе. 25-летний министр стал хозяином Англии в такой степени, как ни один министр до него. Даже король поддался его влиянию – отчасти из благодарности за победу, одержанную для него над вигами, отчасти вследствие своей болезни.

Внушительное красноречие Питта было отточено под руководством его отца. В те времена ораторское искусство часто заменяло политикам идеи: КАК сказать порой оказывалось важнее того, ЧТО сказать. (Для примера процитирую Робеспьера: «Чтобы задушить революцию в колыбели, жирондистская клика и все подлые эмиссары иностранных тиранов напрасно призывали со всех сторон змей-клеветников, демона гражданской войны, гидру федерализма, чудовище аристократии»).

Говорить хорошо, вовремя приводя цитаты и вводя публику в транс – это было едва ли не главной специальностью политика. Тот же Чарлз Джеймс Фокс, чтобы улучшить свой стиль, читал вслух Шекспира. Питт-младший ежедневно в течение десяти лет проделывал такое упражнение: он просматривал одну или две страницы на греческом или латинском языках, а затем переводил этот отрывок на английский. Так, по его словам, он «приобрел почти ни с чем не сравнимую возможность выражать свои мысли без предварительного обдумывания, при помощи хорошо отобранных и хорошо соответствующих друг другу слов».

Правда, с каждым годом этой способности все ощутимее мешало еще одно «упражнение» Питта, которому он отдавал едва ли не больше времени, чем переводам с латыни и греческого: Питт-младший любил выпить. Причем пил он так, что даже русских повергал в сочувственное изумление. Если верить подсчету, будто бы сделанному одним из современников, Питт за один год выпил 574 бутылки кларета, 854 бутылки мадеры и 2410 бутылок портвейна – то есть почти четыре тысячи бутылок вина за 365 дней. Поначалу – довольно долго – алкоголь был для него как вода. Но потом он все равно взял свое.

Современники удивлялись тому, что Питт умер молодым (в 48 лет) и объясняли это поражением войск коалиции при Аустерлице – мол, такой удар… Однако если человек ежедневно вливает в себя 8–10 бутылок крепкого вина, нужно удивляться не тому, что он умер в 48 лет, а тому, что он до них дожил.

Ораторские способности Питта то и дело подвергались серьезным испытаниям: два-три раза его стошнило прямо на парламентской трибуне. В конце концов он пошел на небывалый шаг – начал читать свои речи по бумажке (первым в истории). В парламентской практике того времени это было нонсенсом. (Я читал речь Робеспьера, произнесенную в Конвенте 17 ноября 1793 года – это политический доклад с множеством имен, цифр и фактов. И все их Робеспьер держал в голове!).

2

Судьба устроила так, что в эпоху одного из главных в истории Англии противостояния три главных персоны королевства всяк по-своему сходил с ума.

Питт пил, король Георг III время от времени впадал в психическое расстройство, а наследник престола принц Уэльский делал долги, вполне сравнимые с тратами на небольшую войну.

У принца, который с 1811 года стал регентом при окончательно потерявшем дееспособность отце, было 500 лошадей и две тысячи костюмов, он считался «первым джентльменом Европы», дружил с законодателем мод Бруммелем (этот, в частности, известен был тем, что приказывал натирать свои сапоги до блеска шампанским и имел трех парикмахеров для одной своей головы – для затылка, для лба и для висков). Время от времени кредиторы описывали имущество принца, разгорался скандал, и парламент в конце концов соглашался погасить его долги. Принц Уэльский клялся «я больше не буду», но сразу же после погашения старых долгов начинал делать новые. Когда в 1820 году Георг короновался, у него не было денег, чтобы выкупить корону, и ему пришлось взять ее напрокат. Разговоры с Бруммелем занимали принца Уэльского куда сильнее, чем разговоры о политике. В те времена он был, наверное, единственным из европейских монархов, кого совершенно не интересовал мундир – а вот когда Бруммель признал не совсем удачным покрой костюма принца Уэльского, первый джентльмен Европы заплакал. Если бы не Питт, принц Уэльский мог бы и не вспомнить о войне с Францией, тем более он наверняка нашел бы лучшее применение затраченным на нее деньгам.

3

Питт, в общем-то не бывший «народным избранником», свысока смотревший на весь мир, удивительно много сделал именно для простых людей, которых при этом, возможно, и не замечал – некогда ему было их замечать.

Уже тогда Закон сам по себе был тем, перед чем отступали в Англии все – даже король. Гранитной плитой, на которой многие поколения строили английское государство, была Великая Хартия вольностей, еще в 1215 году закрепившая гарантии правосудия (так, чиновникам запрещено было привлекать кого-либо к ответственности лишь по устному заявлению, без свидетелей, заслуживающих доверия). Ею же был закреплен суд присяжных. В случае нарушения королем Великой Хартии вольностей комитет из 25 баронов имел право начать против короля войну. Возможно, королевскую власть воспитал этот дамоклов меч, 500 лет висевший над ее головой, и в 1649 году обрушившийся на Карла I – он был казнен по приговору парламента как «тиран, изменник и убийца, открытый и беспощадный враг английской нации».

В 1794 году Питт поддержал и провел акт, по которому преступления печати (клевета) всецело передавались на рассмотрение присяжных. Нетрудно представить, чью сторону в споре между газетой и, скажем, чиновниками или королевской семьей принимали присяжные. Этим Питт больше 200 лет назад фактически создал в Англии полную свободу печати, а через это – поставил власть под контроль общества: так англичане совершили еще один прыжок как минимум во вторую половину XX века.

Современники, мягко говоря, не ценили этого. Робеспьер сказал в 1793 году о Питте: «он стоял ниже своего века; этот век рвался к свободе, а Питт хотел повернуть его назад к варварству и деспотизму». Впрочем, для Робеспьера Питт был враг, и на объективность тут рассчитывать не приходится.

Да, во время своего правления Питт ограничивал и действие Хабеас корпус акт, и свободу печати. Однако он не забывал отменить ограничения. При этом простой народ Англии не упускал случая напомнить премьер-министру и королю о необходимости возвращения гражданам их прав и свобод – этому некоторые народы не научились до сих пор.

Эффективность английского государственного устройства была проверена самым жестоким проверяльщиком – войной. Англия 23 года противостояла противнику, в конце эпохи задействовавшему мощь практически всей Европы. Англия финансировала чужие армии и содержала свою. Король в Англии время от времени сходил с ума, принц-регент думал о моде, а премьер-министр – о портвейне. Страна с любой другой моделью экономики и государственного устройства была бы обречена. Но Англия победила.

Англии удалось выстоять лишь потому, что она тогда, в XIX веке, была государством, которых и сейчас, спустя двести лет, немного. Питт сформировал государство так, чтобы оно минимально напоминало о себе и ему, и королю, и каждому из граждан. Это были претворенные в жизнь – впервые в истории – идеи Адама Смита, книгу которого «Исследование о природе и причинах богатства народов» Питт прочитал еще в университете.

Смит выдвинул новаторскую по тем временам идею о том, что экономика – это система, в которой действуют объективные законы, поддающиеся познанию. Он предложил свой взгляд на роль государства в экономике, который в дальнейшем назвали классической теорией: государство должно обеспечивать безопасность жизни человека и его собственности, разрешать споры, гарантировать соблюдение правил – т. е. делать то, что индивидуум либо не в состоянии выполнить самостоятельно, либо делает это неэффективно. И – не более. (Наполеон строил свое государство на прямо противоположных принципах – он стремился все, до мелочей, решать сам – еще и поэтому проиграл). Теорию Адама Смита по силе и простоте разумного объяснения мира вполне можно сравнить с открытием закона всемирного тяготения. Этим она, видимо, и захватила Питта. Смит, который был вовсе не экономист, а профессор «моральной философии» (был тогда в Эдинбургском университете такой предмет), говорил после одной из встреч с Питтом: «Какой человек! Он понимает мои идеи лучше, чем я сам!». Когда в 1787 году Адам Смит приехал в Лондон, на званом обеде его встречали стоя. Смущенный профессор попросил всех садиться, на что Питт отвечал: «Мы будем стоять, пока не сядете вы, ведь все мы здесь – ваши ученики!..».

Открытие о степени вмешательства государства в экономику и частную жизнь было не единственным у Адама Смита. В своем описании системы рыночной экономики Адам Смит доказывал, что именно стремление предпринимателя к достижению своих частных интересов является главной движущей силой экономического развития, увеличивая в конечном итоге благосостояние как его самого, так и общества в целом. Но главное условие при этом – реализовать и гарантировать основные экономические свободы для всех субъектов хозяйственной деятельности: свободу выбора сферы деятельности, свободу конкуренции и свободу торговли. Питу, как видно из всей его деятельности, эти идеи запали в душу.

Они к тому же наложились на промышленную революцию в Англии. Сначала была разработана технология выплавки железа из руды с использованием угля. В 1765 году Уатт изобрел паровой двигатель, и в следующие десять лет один за другим были разработаны станки, механизировавшие производство тканей. В результате Англия лидировала в производстве железа, а в деле выпуска шерсти и трикотажа являлась и вовсе европейским монополистом. (Именно поэтому устроенная Наполеоном через несколько лет блокада Британских островов била не только по Англии, но и по Европе и самой Франции, и еще неизвестно, по кому сильнее).

Адам Смит в своей книге доказывал: Англии и Франции надо вести между собой не войну, а торговлю: «Франция может служить рынком, по меньшей мере в восемь раз более обширным и ввиду большей быстроты оборотов в двадцать четыре раза более выгодным, чем когда бы то ни было были наши североамериканские колонии. Торговля с Великобританией столь же выгодна для Францию…».

Под влиянием ли Адама Смита, или по каким-то другим причинам, но у Питта, пишут, не было свойственной его отцу инстинктивной ненависти к Франции. В палате его даже упрекали этим, говорили, что он изменил памяти Питта-старшего, на что Питт-младший возражал: «Мысль, будто какой-либо народ может быть естественным и вечным врагом другого, есть мысль совершенно ребяческая». Возможно, для этой ненависти он был слишком прагматик.

В 1787 году он заключил договор с Францией, согласно которому для подданных обеих стран была уничтожена обязательность паспортов при переезде из одной в другую (это в XVIII веке!), ограничены некоторые стеснения торговли и уменьшены ввозные пошлины. Неизвестно, как сложились бы судьбы этих государств и миллионов их жителей, если бы не революция и последовавшая за ней англо-французская борьба, длившаяся с перерывами 23 года.

4

Англия в общем-то не рвалась в бой. Цепочка событий была такова: в 1792 году Франция объявила войну Австрии. Та заключила союз с Пруссией, к которому примкнули почти все германские государства, а также Испания и Королевство обеих Сицилии.

В сентябре произошла битва при Вальми, ставшая первой победой республиканского оружия. Французы вторглись в Бельгию, которая в те времена была не государством, а территорией, принадлежавшей австрийским Габсбургам. Однако даже после этого Питт заверил французов, что Англия останется нейтральной, прося лишь не трогать Голландию. Миролюбие на словах Питт подтверждал миролюбием на деле: армия, и без того небольшая, была еще сокращена, парламент по настоянию Питта принял бюджет мирного времени. Но вместо того, чтобы примирить французов, это только их раззадорило: они решили экспортировать революцию в Англию. Французы митинговали в английских «конституционных клубах», пытались перетянуть на свою сторону индийских князьков, подстрекали к мятежу «Объединенных ирландцев», а когда ирландцы-таки восстали, послали к ним на помощь экспедицию генерала Гоша. Правда, флот Гоша был рассеян штормом, а добравшись до ирландских берегов, из-за непогоды не смог высадить десант и вернулся во Францию ни с чем. Ирландские же повстанцы без французской поддержки умылись кровью.

Но революция нуждалась во врагах, в войне и ненависти – в этих сильнодействующих наркотиках, которым можно дурманить сознание простых людей. 21 января 1793 года был казнен Людовик XVI. 1 февраля Франция без экивоков объявила Англии, что находится с ней «в состоянии войны».

Лидеры тогдашней Франции, как и многие агрессоры в разные времена, объясняли свои действия стремлением нанести упреждающий удар. В уже упомянутой речи Робеспьер говорил, будто Питт «в конце 1792 года думал незаметно подготовить падение Капета, сохранив трон для сына своего господина». И далее: «Ничего удивительного не будет, если тот, кто хотел дать Франции короля, будет вынужден теперь исчерпать свои последние ресурсы, чтобы сохранить своего короля или чтобы сохранить самого себя».

В конце XVIII века сухопутная армия Англии была невелика (за всю эпоху наполеоновских войн в сухопутной армии Великобритании состояло всего 700 тысяч человек). К тому же Питт мог полагать, что для войны с Францией хватит ее континентальных врагов. Но одно дело – количество, а совсем другое – качество. Войска роялистов, высадившиеся в июне 1795 года в заливе Киберон на севере Франции, были уже к концу июля разбиты генералом Гошем. Восстание роялистов на востоке страны не началось вовсе.

Снова требовались деньги. Агент британской разведки Талбот прислал целый список республиканских генералов разного уровня (было в списке и имя Бернадотта), готовых устроить во Франции переворот – надо только заплатить. Скоро Лондон оказался буквально завален разной степени грандиозности планами по восстановлению во Франции монархии. Будто бы даже Дантон предлагал Питту выручить короля за 2 миллиона ливров, но Питт Дантону отказал.

Возможно, он Дантону просто не верил: «Деньги возьмет и обманет». С другой стороны – хотел ли Питт на самом деле вернуть трон французским Бурбонам? Пока Франция была занята революцией, Англия одну за другой захватывала ее колонии: в 1793 году – острова Сан-Пьер и Микелон в Атлантическом океане, город Пондишери в Индии, в 1794 году – капитан-генеральства Мартиника и Гваделупа в Атлантике, в 1799 году началась борьба англичан за город Сен-Луи в Сенегале (Африка). При восстановлении монархии все это пришлось бы вернуть, а делать это Англия не желала никак. Решения Амьенского мира, по которому колонии должны были быть Франции возвращены, Англия саботировала, да и после 1815 года Англия хоть и вернула Франции кое-что, но кое-что так и «прилипло» к ее рукам.

Восстановление монархии вряд ли интересовало Питта. Дантон предлагал Питту совсем не то, за что Питт готов был бы Дантону заплатить. С большей вероятностью Дантон мог бы разбогатеть, если бы предложил Питту мир. Однако мир должен был иметь какую-то политическую форму. С ней Питт, видимо, не определился и на всякий случай, в полном соответствии с поговоркой «враг нашего врага – наш друг», поддерживал республиканских пройдох-перебежчиков, роялистов-шуанов, роялистов-дворян и еще много кого.

Питт был равно заинтересован как в организации Франции в форме какого-либо лояльного Англии государства, для чего финансировались разные заговоры, так и в ее полной дезорганизации, для чего, например, во Францию с 1791 года громадными партиями завозили фальшивые ассигнации (революционное правительство ввело в обращение бумажные деньги (ассигнаты) в 1789 году). Людям того времени, при их тонкой душевной организации, все же требовалось моральное оправдание этой акции. Решили так: если власть правительства Французской республики по мнению роялистов незаконна, то и деньги Конвента – подделка, а вот деньги, выпущенные в Англии – настоящие. Предполагалось делать по миллиону ливров в день, но норматив очень скоро был перекрыт. В результате во Франции за фальшивку принимали любую ассигнацию. Инфляция была огромна, народ требовал установить потолок цен. Политики вносили свою лепту в общий хаос: одни выступали за твердые цены, другие – за свободные, при этом то и дело в правительстве одни сменяли других. Экономика Франции впала в кому. В 1793 году за ассигнат давали 22 процента номинала. Пришедшие к власти в июне 1793 года якобинцы стояли как раз за твердые цены. Кроме того, они создали «революционную армию» для изъятия продуктов, утаивавшихся торговцами и богатыми фермерами, и ввели продовольственные карточки. Однако в июле 1794 года якобинцев свергли. Всеобщий максимум цен был отменен, страну обуяла безудержная спекуляция, порождавшая огромные состояния и одновременно – ужасную нужду. За 10 месяцев (с середины декабря 1794 до середины октября 1795 года) цены на хлеб выросли в 30 раз (а по сравнению с сентябрем 1790 года – в 150 раз). Весной 1795 года в Париже на каждого городского жителя выдавали четверть фунта (немногим больше 100 граммов) хлеба в день, а летом – полфунта. В 1796 году ассигнаты стоили уже 0,36 процента от номинала.

Возможно, Питт думал, что крах Франции – дело одного-двух месяцев. Но именно в этот момент как черт из табакерки в истории появился Бонапарт! В апреле 1796 года он вторгся в Италию, а уже в октябре 1797 года заключил в Кампо-Формио мир, который дал Франции два миллиона новых граждан, а кроме того – десятки миллионов франков, полученных контрибуциями в звонкой монете. Франция устояла.

В Англии война уже измучила всех. Весной 1797 года произошли волнения на флоте – в апреле (Спайхед) и в мае (Нора). Матросы требовали увеличить жалование, остававшееся неизменным с 1653 (!) года, улучшить снабжение продовольствием (солонина на британском флоте была такова, что вместо еды ее употребляли для вырезывания шкатулок и табакерок, которые даже покрывали лаком), уволить с флота уголовников. Требования экипажей кораблей в Спайхеде большей частью были удовлетворены и после этого матросы вернулись к службе. А вот в Норе моряки выдвинули еще и требования амнистии дезертирам и права вето на назначение непопулярных офицеров. Власти, видимо, решили, что переговоры дают совсем не те результаты. Была прекращена поставка провианта на мятежные корабли, и через месяц бунтовщики, переругавшись друг с другом, сдались.

(Именно с тех пор английское слово strike (спустить паруса) стало означать еще и забастовку).

В обоих случаях моряки держались в рамках приличий – даже не выбрасывали офицеров за борт. Однако это был знак – народ устал.

5

Но Англия получила в этой борьбе второй шанс: Бонапарт отправился в Египет, решив, видимо, что преподанного Европе урока хватит надолго. Но он просчитался: в 1798 году была создана Вторая коалиция, при участии России.

Адмирал Ушаков очистил от французов Ионические острова и крепость на острове Корфу русские освобождают Неаполь. В Италии Суворов громит лучших французских генералов и уже готовится ко вторжению во Францию. От полного краха республику спасла только мелочная жадность австрийского императора, который решил русскими войсками очистить для себя еще и Швейцарию. Однако русские и австрийские войска, с которыми Суворов должен был взаимодействовать, оказались разгромлены прежде, чем он туда пришел. Исторический шанс был упущен снова – и теперь уже надолго.

Питт стал готовить Англию к долгой войне. 9 января 1799 года он ввел подоходный налог (впервые в мировой практике): налогоплательщики, имеющие доход свыше 60 фунтов стерлингов, должны были уплатить с них казне 10 процентов. Питт ввел еще одну форму налога для богатых – оконный налог: домовладелец уплачивал определенную сумму за каждое окно, если в доме их было больше восьми. «Оконный» налог объективнее и остроумнее фиксировал имущественное положение налогоплательщика – возможно, потому он и не дожил до наших дней, в отличие от подоходного, который многие с легкостью обходят.

Собранные всеми способами деньги вывели на поля австрийцев. Еще недавно они, вместе с Суворовым, били французов. Участвовавший в Итальянском походе Мелас в общем-то выиграл и битву при Маренго 14 июня 1800 года, где его противником был сам Наполеон – если бы не пришел Дезе, судьба Европы могла бы быть другой. Это поражение не сломило упорства Австрии. Однако 3 декабря Моро, тогдашний соперник Наполеона в славе, разгромил австрийцев при Гогенлиндене. Был еще шанс решить судьбы мира одной бочкой пороха: 24 декабря 1800 года в Париже грохнула «адская машина» на улице Сен-Никез! Но Наполеона, который по этой улице ехал в оперу, спасло чудо – кучер выпил ради Рождества и поэтому гнал быстрее обычного.

В конце концов Австрия приняла позу покорности: 9 февраля 1801 года в Люневиле были подписан австро-французский мир, оставлявший за Францией право выносить окончательные заключения по немецким делам. Однако Питт испортил Наполеону торжество: 11 марта 1801 года в Петербурге заговорщики задушили переметнувшегося во французский лагерь императора Павла. Бонапарт видел в событиях прямую связь: «Они промахнулись по мне на улице Сен-Никез, зато попали в Петербурге!» – сказал он.

Про то, как создавать заговоры и оплачивать наемных убийц, Адам Смит не писал ничего. Питт вступил на ту тропу, которая вряд ли ему нравилась – его отцу, премьеру Англии в пору Семилетней войны, ничем подобным заниматься не приходилось. Питт шел в парламент, чтобы обсуждать с политиками судьбы мира, а вместо этого приходилось через английского посла в Петербурге Уитворта инструктировать русских заговорщиков. С Жоржем Кадудалем, французским роялистом, партизаном и террористом, Питт беседовал напрямую без посредников. При этом дипломатических экивоков Кадудаль не понимал, а слов «убить Бонапарта» Питт выдавить не мог. Сошлись на приемлемой друг для друга формуле «главный удар».

Все это Питт принял как должное – «надо так надо» – но именно в те годы он и начал устанавливать свои алкогольные рекорды – по 8–10 бутылок в день. И было отчего: ведь даже по его сторону баррикад не было единства. В 1801 году Великобритания с Ирландией подписала Акт об унии, положения которой позволяли ирландцам занимать правительственные посты, становиться членами парламента и давали ирландским католикам равные с английскими протестантами права. Питт полагал, что это обеспечивает Англии прочный тыл, и уже только поэтому условия унии надо исполнять, король же заявил, что это будет «нарушением его коронационной клятвы». (Возможно, король руководствовался еще и воспоминаниями о том, как в 1769 году англичане, узнав о предполагавшемся расширении прав католиков, устроили форменный мятеж). Все, ради чего жил Питт, рушилось.

6

К тому же личный мир Питта – его частная жизнь – был скудный и скучный. В 1792 году от Питта была без ума одна из первых красавиц Англии Элеонора Эден.

Однако Питт предпочел не заметить эту любовь. Тогда же его пыталась окрутить мать 17-летней Жермены Неккер, которая еще не стала писательницей де Сталь, а была просто дочерью министра финансов Людовика XVI. До свадьбы не дошло – Питту просто не о чем было с ней говорить. Они могли бы сойтись в ненависти к Бонапарту, но не совпали по времени – для Жермены он стал врагом только в 1803 году, когда для Питта уже никто и ничто, кроме борьбы, не существовал.

Одно время борьба как будто сошла на нет: 1 октября 1801 г. в Лондоне было подписано предварительное соглашение, а 26 марта 1802 г. в Амьене заключен формальный мирный договор. Англии надлежало вернуть Франции все захваченные у нее колонии, беспрепятственно выпустить французов из Египта, вернуть ордену Иоанна Иерусалимского Мальту. Ионические острова были обращены в «Республику семи островов», которую контролировали Турция и Россия. Англия обязывалась не вмешиваться в дела новосозданных французами республик в Италии, в Голландии (Батавская республика) и Швейцарии (Гельветическая республика). Именно по условиям Амьенского мира король Георг III отказался от лилий в своем гербе и от титула французского короля, которые его предшественники носили со времен Столетней войны. Амьенским миром Наполеон говорил Англии: «Знай свое место!» и этим местом определял Британские острова. Договор вряд ли мог радовать привыкшую к победам Англию, однако Англия радовалась – уж слишком она была измучена войной. Узнав о договоре, английский простой люд впрягся в карету французского посла Лористона вместо лошадей и повез его по Лондону с криками: «Да здравствует Франция! Да здравствует Бонапарт!»

Но либо радость была недолгой, либо радовались все же не все. Большинство колоний в Атлантике, которые надлежало вернуть, англичане так и не передали французам. По этой и по целому списку других причин улучшение отношений между странами очень быстро сошло на нет.

В апреле 1803-го король снова сделал Питта премьером. Питт снова начал готовить войну, которая была объявлена 16 мая 1803 года. Причины ее Питт объяснял парламенту так: «Бонапарт захватил всю власть во Франции, разрушая мир жидким пламенем якобинских принципов». Мысль эту даже в парламенте разделяли не все: за войну проголосовали 367 депутатов, но немало – 67 – были против.

Война была объявлена, но воевать было некому! В Вене, несмотря на разгром 1800 года, звали Наполеона «театральный монарх» и полагали, что он ничего не знает, ни к чему не готов и бездействует, потеряв голову от стыда и затруднительности положения. Иначе говоря, они жили в заповедном мире своих грез, ожидая, что все развалится само собой. Терявший терпение Питт говорил: «Эти господа в Вене всегда отстают на год, на войско и на идею». Пруссия боялась, а Россия считала, что раз Наполеон пока не ее проблема, то он и не проблема вовсе.

При этом, занимаясь уговорами, Питт знал, что Наполеон-то занят конкретными делами: с июня в Булони началась подготовка грандиозного десанта, в котором предполагалось собрать более 150 тысяч человек для переброски в Англию. Булонский лагерь, мягко говоря, нервировал Питта и Англию. Сухопутной армии королевство по сути не имело. По всей стране записывались добровольцы, в скором времени набралось 300 тысяч людей, одетых в мундиры и кое-как умеющих маршировать, – но разве не разгонял Наполеон раз за разом армии посерьезнее? Англии снова нужны были штыки – чужие штыки.

20 марта 1804 года был расстрелян 32-летний герцог Энгиенский, сын герцога Бурбонского, внук принца Конде. Это вышло очень кстати, невероятно кстати, чересчур кстати. После этого у всех должны были развеяться последние надежды на то, что с Наполеоном удастся ужиться. И они пропали – хотя не сразу и не у всех.

В убийстве герцога обвиняют Наполеона. Однако вполне вероятно, что он виновен лишь постольку, поскольку в герцога стреляли солдаты его, Наполеона, армии. Логическая цепочка был такова: взятый 9 марта 1804 года Жорж Кадудаль без запирательств пояснил, зачем он в Париже: чтобы организовать убийство Первого консула и возвести на престол «французского принца». За несколько дней до этого был взят Пишегрю. Кадудаль был роялист, партизан и террорист. Пишегрю был бывший республиканский генерал, завоевавший в 1795 году Голландию, но потом уличенный в связях с Англией и осужденный за это на каторгу. С каторги – из Французской Гвианы – Пишегрю чудом бежал.

Двое этих людей были знаменитостями своего времени и уже хотя бы поэтому совсем не подходили для организации заговора. Эта акция была обречена на провал – так может, провал и был целью? Подсылая убийц, Питт наверняка имел программу-максимум (покушение удалось) и программу-минимум (покушение не удалось, но его попытка спровоцировала Наполеона на действия с необратимыми последствиями). Получилось – лучше некуда: герцог Энгиенский был выкраден с чужой территории, расстрелян впопыхах, с минимальными формальностями. Монархам Европы, которым уже приходилось наблюдать за скитаниями оставшихся без королевства неаполитанских Бурбонов, примеряя это на себя, теперь предстояло «примерить» нечто пострашнее.

Однако вышло странное: из европейских монархов не возмутился почти никто, а царем Александром именно в этот момент и вовсе овладели идеи построения всеобщего мира!

В ноябре 1804 года в Лондон прибыл Николай Новосильцов, член Негласного комитета, в котором при председательстве царя дискутировались разные идеи достижения мировой гармонии. Еще он назывался «Комитет общественного спасения». Была ли в этом названии доля самоиронии, выяснить нынче невозможно. Вопросы, которые должен был прояснить Новосильцов, царь видел так: «Почему нельзя было бы определить таким образом положительное международное право, обеспечить преимущество нейтралитета, установить обязательство никогда не начинать войны иначе, как по истощении всех средств, представляемых посредничеством третьей державы, и выяснив таким образом взаимные претензии и средства для их улажения?». Новосильцов должен был предложить «новый кодекс международного права» согласно которому каждое государство должно было состоять «из однородных народов, подходящих друг к другу и симпатизирующих правительству ими управляющему».

Идеализм Александра и отсутствие жажды мести вполне объяснимы, если допустить, что царь рассматривал организатором убийства герцога Энгиенского англичан, а не Бонапарта – хотя бы в виде версии. Со стороны Александра это было даже издевательство: Питт ожидал, что Россия пришлет солдат, а она прислала Новосильцова, который изводил Питта разным удивительным вздором. Немудрено, что Питт идею мировой гармонии не поддержал. Вернее, сказал, что Лига наций – это дело будущего, а с Наполеоном воевать надо теперь. Интересно представить его состояние: он ставил сразу на все – на красное, на черное, на зеро, и на цифры – и его ставка не играла нигде…

В отношении России у Питта были и опасения. Генри Киссенджер, американский госсекретарь времен холодной войны, так комментировал их: «Питт очутился в том же положении относительно Александра, в каком примерно через сто пятьдесят лет оказался Черчилль по отношению к Сталину. Питт отчаянно нуждался в русской поддержке против Наполеона, ибо не представлял себе, каким еще способом Наполеон может быть разбит. С другой стороны, он не более, чем позднее Черчилль, был заинтересован в том, чтобы одна гегемонистская страна сменила другую или чтобы Россия была наделена ролью арбитра Европы».

Не теряя надежды, Питт воздействовал на царя Александра через графа Семена Воронцова, тогдашнего русского посла в Лондоне.

– Нет человека в мире, который бы более моего был противником мира с Францией при том положении, в каком она теперь, – сказал Питт Воронцову. – Но если мы будем продолжать биться одни, то нашему народу это наскучит, а вы знаете хорошо нашу страну, знаете, что когда народ решительно чего захочет, то волей-неволей надобно подчиниться.

Ссылки на народ были бы для России экзотикой, так что Воронцов их не приводил. А вот все остальные мысли он разделял целиком и полностью. Брату своему Александру Семен Воронцов писал в сентябре 1804 года: «Если ничего не сделаете в течение 1805 года, то Бонапарт так утвердится и усилится, что Австрия еще менее посмеет двинуться. Пруссия еще более офранцузится. Бонапарт не теряет времени и приобретает силы в то время, как другие рассуждают только; и так как здесь уверены, что нечего больше бояться высадки французов, то вероятно, что англичане потребуют мира со страшным криком и мир будет заключен в 1806 году. Итак, если я останусь здесь будущий год и если к концу этого года не будет ничего устроено относительно континентальной коалиции, то я буду просить моего отозвания, ибо предмет, для которого и здесь, и в России уговаривают меня остаться, не будет существовать более».

В России скорее всего делали настроениям Воронцова скидку – его англомания служила даже поводом для шуток: будто бы Воронцов, чтобы не позабыть родину, ежедневно съедал за обедом русский малосольный огурец. Однако и со скидкой было понятно, что с Наполеоном все равно надо что-то делать – уже хотя бы потому, что за екатерининские времена Россия привыкла к престижу единственной европейской (а значит – мировой) сверхдержавы. «Широко шагает. Пора унять молодца!» – говорил о Наполеоне Суворов. Примерно те же мысли, надо полагать, все чаще стали возникать и у царя. Все стороны этой истории внутренне были готовы идти ва-банк. Каждый подталкивал другого. Когда в начале 1805 года открылся английский парламент, то в тронной речи говорилось об искренних союзах с континентальными государствами, особенно с Россией. В бюджете стояло 5 миллионов фунтов на пособие континентальным державам. Англия обязалась помогать коалиции своими сухопутными и морскими силами и платить ежегодно по 1200000 фунтов на каждые сто тысяч войска. Какие же державы могли быть членами коалиции?

30 марта (11 апреля) 1805 года был заключен между Россией и Англией договор: обе державы согласились принять самые скорые и действительные меры для образования коалиции, которая побудила бы французское правительство к миру и восстановлению политического равновесия в Европе, для чего предполагалось очистить от французов Италию, Швейцарию, Голландию, Ганновер и Северную Германию.

7

Борьба начиналась успешно: узнав о коалиции, Наполеон свернул Булонский лагерь и поспешил в центр Европы. 21 октября 1805 года англичане разгромили флот Наполеона у мыса Трафальгар.

Узнав об этом, Питт, надо думать, вздохнул с облегчением: вторжения не будет, а дела на континенте – это дела на континенте. «Англию спасло ее мужество, – сказал Питт, – она же своим примером спасла Европу». Рано сказал – Европа не спаслась. В день Трафальгара австрийцы сдались под Ульмом. Пруссаки так и не пришли, русские, оставшиеся в одиночестве (как и в 1799 году), были разбиты под Аустерлицем. Складывавшаяся два года коалиция была разгромлена в два месяца.

Узнав об этом, Питт показал секретарям на карту Европы и мрачно сказал: «Сверните ее. В ближайшие десять лет она не понадобится».

Питт умер 23 января 1806 года. Из-за короткого срока между разгромом коалиции и его смертью современники усматривали в этих событиях причинно-следственную связь. Известный борец с рабством Уильям Уильберфорс в дневнике записал: «Аустерлиц убил Питта».

Однако, например, Семен Воронцов, который наверняка был осведомлен лучше, чем евангелистский проповедник, так не считал. По просьбе Вальтера Скотта граф рассказал о своей последней беседе с умирающим Питтом Владимиру Давыдову (племяннику поэта-гусара Дениса Давыдова). Владимир Давыдов писал Вальтеру Скотту: «Будучи в то время в г. Бате, он (Воронцов – прим. С.Т.) видел, как министры один за другим являлись сетовать о поражении, и, желая знать личное мнение самого м-ра Питта, остался, пока все не ушли от постели больного, и тогда обратился к нему по этому поводу. «Это событие бедственное, – спокойно сказал м-р Питт, – но, если ваш государь и мой будут сознавать достоинства и силу своих народов, они подымутся над ныне происходящим. Год или два мы должны держаться тихо; теперешний успех Наполеона подвинет его на еще большие посягновения. Он станет предписывать новые условия и, наконец, навлечет на себя гибель». (…) Истинной причиной кончины м-ра Питта, говорит гр. Воронцов, были его ежевечерние напряженные выступления в палате общин и его настойчивое желание спасти своего друга лорда Мельвилля от нападок, которым тот подвергался. По этому поводу м-р Питт заявил гр. Воронцову: «Они желают прободать меня через тело моего друга».

Лорда Мелвилла, а через него – самого Питта – критиковали тогда за финансирование строительства подводной лодки Фултона. Питт дал Фултону денег в большой степени для того, чтобы тот перестал просить их у Наполеона. Сумма, ассигнованная Фултону, была по тем временам солидная – 7 тысяч фунтов на опыты и 200 фунтов в месяц на содержание (для сравнения – в 1797 году адмиралу Нельсону была назначена пенсия в 1000 фунтов в год). В случае, если Фултон все же построит подлодку, британское правительство бралось выкупить ее за 40 тысяч фунтов. Однако пока Фултон достиг приемлемых успехов, Нельсон разгромил франко-испанский флот при Трафальгаре по старинке, без всяких субмарин и торпед. Хотя в миллионных субсидиях европейским державам деньги, выделенные Фултону, были каплей в море, но насмешки над Мелвиллом, а значит и Питтом, не утихали.

К тому же еще при возвращении на премьерский пост Питта трудно было назвать здоровяком: «весь его изможденный и подавленный вид говорил о том, что смерть подкралась к нему совсем близко», – записал современник. После ряда маневров король лишил Питта всех соратников. Нечеловеческую работу по втягиванию трех упиравшихся государств в коалицию Питт сделал один – против всех. Надо помнить и про 10 ежедневных бутылок крепкого вина. Он надорвался. Да ведь и эпоха его – эпоха чистых знаний и разумного труда – кончалась. Он и так слишком долго жил в то время, которым тяготился.

23 января присутствовавшие при его смерти услышали его последние слова: «Моя страна! Как я покину мою страну!..». Уильяма Питта-младшего похоронили в гробнице Чаттема в Вестминстерском аббатстве. Один из современников написал: «Какая еще могила хранит таких сына и отца! Какая гробница вместит останки такого человеческого совершенства и такой славы!..». Джордж Байрон нашел для него другие слова:

Просто Наполеон нравился Байрону больше…

Трудовые книжки. Свадебные платья. Консервы. Торт. Нумерация домов.

1

Прошлое и настоящее всегда связано ниточками, веревками, канатами; мы, сами того не зная, получаем от наших предков приветы или проклятия. В общем-то мы понимаем, что многое в нашей жизни родилось не сегодня и даже не вчера.

Но вряд ли допускаем, что, например, Наполеон до сих пор влияет на наши пенсии. Однако это именно так.

Каждый работающий россиянин, если он не Роман Абрамович, имеет (ну или хотел бы иметь) трудовую книжку. Еще бы: по ней вычисляется стаж, который потом повлияет на пенсионные начисления. Казалось бы – здесь-то при чем Наполеон? Однако именно он с 1 декабря 1803 года ввел трудовые (тогда – рабочие) книжки: в них записывались сведения о наймах и увольнениях, а кроме того (и это было главное) – аттестация работника, причины увольнения, отзывы работодателей. Книжка превращалась в инструмент контроля: решится ли человек участвовать в забастовке, если знает, что это неминуемо будет записано у него в рабочей книжке? (В советское время как огня боялись записи в трудовой «уволен по 33-й статье КЗоТа» – нарушение трудовой дисциплины – с которой устроиться на приличную работу было невозможно в принципе). Человек, не имевший рабочей книжки, считался во Франции бродягой.

В России рабочих (трудовых) книжек до революции не было (не потому ли пролетариат так легко поднимался на забастовки и стачки?). Зато уже в 1918 году их ввели – по трудовым книжкам устанавливалось, кто работает, что было тогда вопросом жизненно важным, ибо кто не работал, тот не ел в самом прямом смысле (карточки на продукты выдавались по трудовым книжкам и никак иначе). Сначала трудовые книжки были введены только в Москве и Петрограде. В 1923 году от трудовых книжек отказались, однако с 1939 года ввели снова: будто бы Сталин перенял это эффективное средство у Гитлера. В Германии, чтобы рабочие не бегали с завода на завод, трудовые книжки ввели с 1935 года. Потом, в 1945 году, их отменили на территории ФРГ, а вот в ГДР они действовали до 1967 года. У нас же трудовые книжки действуют до сих пор и по-прежнему являются инструментом контроля: ведь и запись о выговоре могут сделать, и причину увольнения запишут такую, что и в дворники не возьмут. А восстанавливать стаж, если потерял трудовую – это же целая эпопея! В то же самое время весь остальной мир живет без трудовых. Пенсию начисляют просто по возрасту, не глядя на стаж – на Западе, видимо, a priori полагают, что человек трудился добросовестно. У нас же это требует доказательств…

2

Таких «приветов от Бонапарта» мы получаем немало. Школьные линейки – впервые русские увидели их среди трофеев во французских штабных обозах.

Правда, пользы не разглядели: линейки были с метрическими делениями, а в России были свои меры длины (сажень, аршин, локоть, вершок). Массовое производство линеек в России началось только с 1899 года.

А вот французский сапер Жан Виктор Понселе, попавший в плен и как-то раз увидевший счеты, привез потом этот «русский калькулятор» домой. Счеты сначала обосновались во французских школах, а потом и в школах других европейских стран.

В 1983 году на выпускной мне купили костюм – густо-темно-зеленый, с некоторым синеватым отливом. (Потом я ходил в нем в институт, а потом в пиджаке от этого костюма поехал в армию). Это был цвет маренго – уже потом я узнал, что из такого же сукна была сделана шинель Наполеона в 1800 году, когда он сначала проиграл битву при Маренго, а потом, когда пришел со своей дивизией генерал Дезе, ее выиграл. И этой же шинелью мертвого Наполеона укрыли 5 мая 1821 году в Лонгвуде на острове Святой Елены.

Невесты в белых свадебных платьях и не подозревают, что их праздничные наряды могли бы быть совсем другими. До Великой Французской революции, идя в церковь под венец (а гражданской регистрации браков тогда не было ни в Европе, ни в России), невеста надевала просто самое лучшее из своего гардероба. Однако Республика, отменив короля, отменила и королевскую моду: на смену пышным тяжеловесным платьям пришел «шмиз» – легкая прозрачная туника с талией под грудью. Шмиз был крайне открытым, крайне прозрачным и крайне модным – неудивительно, что он стал главным свадебным нарядом в Европе, которую он покорил быстрее и надежнее Наполеона. Силуэт шмиза был навеян силуэтом античных колонн, и, как и колонны, он всегда был белым.

Первым подвенечным (сшитом специально для свадебной церемонии) было белое платье Каролины Бонапарт, сестры Наполеона, которая в 1800 году вышла замуж за Иоахима Мюрата, одного из французских маршалов, впоследствии – Неаполитанского короля. Правда, тогда еще не было свадебных букетов – украшать невесту цветами апельсина (флер-о-доранж) придумали в середине девятнадцатого века.

Квадратные носы на мужской обуви, время от времени сейчас входящие в моду, были приняты и в наполеоновской армии. Причина этого была занятная: чтобы солдаты не продавали свою обувь штатским.

Солнцезащитные очки в массовом порядке впервые были сделаны во Франции по заказу Наполеона перед Египетским походом. Генерал знал, что солнца в Африке будет больше, чем смогут вынести незащищенные глаза. Стекла очков у французских солдат были мутно-зеленого цвета. Без них солдат быстро зарабатывал катаракту.

Привычная нам нумерация домов по улицам – это ведь тоже следствие наполеоновских походов. До этого номеров на домах не было, адреса писали, например, так: «в дом генеральши Поповой у Казанских ворот». Однако, когда французская армия вступала в города, квартирьеры, распределяя войска на постой, писали на домах номера. Вдруг выяснилось, что это удобно – Наполеона свергли, а нумерация на домах осталась. (Хотя, например, в Чехии дома до сих пор нумеруют не по порядку, а в зависимости от того, когда здание построено: те, что построены раньше имеют номер меньше – это осталось еще с тех пор, когда Чехия входила в Австро-Венгерскую империю Габсбургов).

Знаменитый одеколон немца Вильгельма Мюленса называется «4711 Original Eau de Cologne» (Оригинальная Кельнская вода 4711). Цифры в этом названии – это номер, который написал французский квартирьер на доме Мюленса в переулке Колокольчиков. Интересно, что поначалу одеколон использовался как лекарственное средство при головной боли и даже болях в сердце (20–30 капель на стакан воды). Однако по декрету Наполеона 1810 года требовалось открыть составы медицинских препаратов. Тогда Мюленс объявил «4711» туалетной водой. Одеколон «4711» жив и поныне (более того, в России он прижился под названием «Тройной» и в 90-е годы прошлого века был популярнее водки).

Консервы – тоже французское изобретение наполеоновской эпохи. После Революции Франция воевала почти со всей Европой. Французская армия в походах нуждалась в продуктах с большим сроком хранения. В 1795 году был даже объявлен конкурс на лучший способ длительного хранения продуктов. Победитель был объявлен только в 1809 году: парижский повар Николя Франсуа Аппер представил в Общество поощрения искусств в Париже свой способ консервации, описанный в Энциклопедии Брокгауза и Эфрона (статья «Апперовы консервы») так: «приготовленные припасы положить в белые жестянки, герметически закрыть их и кипятить в соленой воде от получаса до четырех часов, смотря по величине жестянки, и, нагрев несколько более 100 градусов Цельсия, оставить их в таком виде сохраняться». (Правда, пишут, что Аппер консервировал продукты в стеклянной таре, а жестяные банки изобрел и запатентовал англичанин Питер Дюран). За свое изобретение Аппер был назван во Франции «Благодетель человечества». Со временем он поставил дело на широкую ногу: в Париже у него был магазин «Разная снедь в бутылках и коробках». Видимо, его и имеет в виду Хлестаков в «Ревизоре», говоря: «Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа». (В 1821 году московскую и петербургскую публику поразило сообщение журнала «Русский архив» о черепаховом супе, который, разлив по удивительным жестянкам, доставили из Ост-Индии в Лондон). Правда, в России первый консервный завод построили только в 1870 году.

3

В меню барнаульских кофеен есть торты «Эстерхази», «Венский конгресс» и «Захер-торте». Понятно, что местные кондитеры не додумались бы до таких названий – и названия, и рецепты уже давно европейская классика.

Первый торт назван по имени представителя одной из самых знатных венгерских семей. В 1766–1790 годах придворным композитором и главным капельмейстером князей Эстерхази был Йозеф Гайдн. А в 1809 году Наполеон, задумавший разделить Австро-Венгерскую империю, предложил Николаусу Эстерхази стать венгерским королем, но тот отказался. А вот торт назван в честь князя Пала Антала Эстерхази, который был австрийским послом при дворе русского императора Александра Второго.

Торт «Венский конгресс» покорил мир, а вернее – его властителей – в 1815 году, когда на конгрессе в Вене державы-победительницы восемь месяцев решали, как будет устроен мир без Наполеона. (Из политических решений до наших дней дожило немногое: вот разве что Швейцария, которую именно конгресс признал навечно нейтральным государством, и даже гитлеровские войска не нарушили это решение).

По поводу конгресса говорили: «Русский царь будет очаровывать, прусский король – думать, датский король – разговаривать, баварский король – пить, вюртембергский король – есть, а император Австрии Франц будет за все это платить». Главой кондитеров при австрийском министре иностранных дел князе Меттернихе был Франц Захер. Задача перед ним стояла непростая: созданный при Наполеоне стиль «Ампир» властвовал даже в кондитерских – французские пирожные делали из многоэтажных бисквитов с обилием крема. Захеру надо было сделать то, что не удалось австрийским войскам – победить французов, хоть и на обеденном столе. Он создал целую коллекцию десертов, пирожных и тортов, в том числе и «Венский конгресс».

Главным десертом той кондитерской коллекции был «Захер-торте», из-за рецепта которого между наследниками Франца Захера до сих пор идет «холодная война»: одни утверждают, что настоящий Захер-торте – когда конфитюр (яблочное повидло) внутри, другие настаивают на том, что конфитюр должен быть снаружи.

А еще есть «шарлотка» – десерт из яблок, запеченных в тесте! Придумала яблочный пирог королева Шарлотта, жена Георга III, который в наполеоновскую эпоху правил Англией. Правда, быть Георгом III невесело: из-за болезни он время от времени впадал в безумие, и в 1811 году над ним было установлено регентство.

Чтобы почувствовать себя Наполеоном, можно приготовить цыпленка «маренго». Ранним утром 14 июня 1800 года австрийцы и французы готовились к битве на поле возле деревни Маренго. В эти же минуты повар Бонапарта тягостно думал – чем же кормить генерала? В конце концов он сложил в кастрюлю все, что у него было. Судя по рецепту, у повара в закромах и сусеках было шаром покати: кроме цыпленка как такового в блюдо входят грибы, белое вино и петрушка. И ведь цыпленок был наверняка не бройлер! Так что австрийцев Наполеон разгромил почти на голодный желудок.

Замечу, что многослойный торт, известный в России под именем «Наполеон», Бонапарту – очень дальняя родня: рецепт изобрели при Наполеоне III. В России этот слоеный торт впервые изготовили в 1912 году, к празднованию 100-летия Отечественной войны. Тогда пирожное делали треугольным, в виде знаменитой шляпы императора.

4

Невозможно обойти молчанием изданный в 1804 году Гражданский Кодекс, который Наполеон ставил выше 60 своих сражений. Почему?

До Кодекса во Франции не было единого гражданского законодательства: на юге пользовались римским правом (оно осталось на этих территориях еще со времен Древнего Рима и сменивших римлян древних германцев), на севере – обычным, которое является уж и вовсе начальной формой права (это не законы даже, а закрепленные за многие годы обычаи – отсюда и название). Обычное право (по-французски – кутюм) отставало от римского лет на пятьсот, а римское право в целом отставало от потребностей тогдашней Франции, прошедшей через революцию и глобальный передел собственности, на несколько эпох. В «Максимах и мыслях узника Святой Елены» Лас Каз приводит слова Наполеона: «Перед тем как появился мой Гражданский кодекс, во Франции отнюдь не было настоящих законов, но существовало от пяти до шести тысяч томов различных постановлений, что приводило к тому, что судьи едва ли могли по совести разбирать дела и выносить приговоры».

Наполеон не писал свой кодекс сам, в одиночку, и не взял его из воздуха: еще в январе 1793 года созданный Конвентом комитет гражданского, уголовного и феодального законодательства начал работу по созданию нового кодекса гражданского права. Руководил работами Жан-Жак Режи Камбасерес (в эпоху Консульства стал вторым консулом, а в 1804 году – герцогом Пармским. Был министром юстиции в 1799 году и во время Ста дней), сказавший еще в 1793 году: «Все гражданские права сводятся к правам вольности, собственности и заключению договоров».

Камбасерес раз за разом подготовил три проекта – последний он представлял уже Директории в 1796 году. Директория его приняла, но в действие были введены только первые две статьи. Вновь за кодекс взялся уже Наполеон в 1800 году. Влияние его на этот вариант было немалым: например, именно Наполеон настоял на создании некоторых имущественных и процессуальных привилегий для солдат, а также на увеличении гарантий для недвижимой собственности. Наполеон говорил: «Не имеет большого значения, как тот или иной распорядится несколькими брильянтами или картинами, но судьба территориальной собственности не может быть безразлична для общества».

После Революции, Террора и разного рода переворотов, когда земля, дворцы и капиталы по нескольку раз меняли хозяев, прежний, феодальный подход, различавший наследственное и благоприобретенное имущество, поставил бы почти всех новых собственников вне закона. Наполеон понимал это и в своем Кодексе ввел новый принцип деления имущества – на движимое и недвижимое – оставляя вопрос его происхождения в стороне. И он же ввел принцип неприкосновенности частной собственности: «Никто не может быть принуждаем к уступке своей собственности, если это не делается по причине общественной пользы и за справедливое и предварительное вознаграждение» (ст. 545). Согласно Кодексу Наполеона, государству принадлежали только «имущества, которые не имеют хозяина». Статья 552-я гласила «Собственность на землю включает в себя собственность на то, что находится сверху, и на то, что находится снизу». (Правда, уже в 1810 году Наполеон одумался и ввел закон, согласно которому разработка недр собственниками земельных участков возможна лишь с разрешения государства).

В разных статьях о Кодексе Наполеона говорится, будто в нем провозглашается гражданское равенство. В нем, и правда, есть статьи «Осуществление гражданских прав не зависит от качеств гражданина» (ст. 7) и «всякий француз пользуется гражданскими правами» (ст. 8), но являются ли они статьями о равенстве? Скорее, они устанавливали лишь возможность доступа к гражданским правам, которая сводилась на нет целым рядом других статьей, ущемлявших права женщин и незаконнорожденных.

Кодекс Наполеона своеобразно трактовал отношения между хозяевами и наемными работниками: «Хозяину верят в отношении его утверждений: о размере жалования, об оплате вознаграждения за истекший год и о платежах, произведенных в счет вознаграждения за текущий год» (статья 1781). Наполеон, величайший работодатель своего времени (война и обслуживание войны создавали десятки тысяч рабочих мест и закручивали экономические механизмы всей Европы), отлично понимал, что трудовые отношения насквозь зависят и от политики, и от экономики, и даже от настроения масс, поэтому изменчивы, и их вряд ли можно узаконить на какой-либо сравнительно долгий период времени.

Один из самых широко известных фактов Наполеонианы – то, что Гражданский кодекс без особых изменений действует до сих пор. Во многом это заблуждение: изменения в Кодексе 1804 года были, и немалые: в первой книге «О лицах» осталось лишь около 10 процентов первоначальных положений. И немудрено: при Наполеоне брачный возраст для девушек был, например, 15 лет (18 – для мужчин). Право на развод, которое Кодекс Наполеона установил впервые, было разным для мужчин и женщин: муж мог требовать развода «по причине прелюбодеяния жены», а вот для жены этих оснований было мало – надо было еще, чтобы муж «держал свою сожительницу в общем доме». Этот пункт был отменен только в 1884 году. Отменена была гражданская смерть (лишение человека всех прав – имущественных, избирательных и пр.). Не дожила до наших дней в первоначальном виде и статья 376, согласно которой отец имел право посадить своего ребенка, если тому еще нет 16 лет, под арест на срок один месяц (разве что предварительно требовалось взять в трибунале округа ордер).

Немудрено, что 900 статей Кодекса получили новую редакцию, поправки же вносились в 1052 статьи из 2281 – то есть коснулись 47 процентов содержания. Но то, что больше половины этого свода законов за 200 лет осталось без изменений, дает право именовать его Кодексом Наполеона. При этом внешняя структура Кодекса оставалась прежней: только в 1975 году добавилось две статьи (ст. 2282 и ст. 2283).

Принятый в начале XIX века за основу гражданского законодательства в 70 странах мира не только в Европе, но и в освобождавшихся от колонизации странах Центральной Америки, Кодекс Наполеона до сих пор с некоторыми изменениями действует в Бельгии, Люксембурге, Доминиканской республике и даже в штате Луизиана (эта территория принадлежала Франции, но была продана Наполеоном Северо-Американским штатам в 1803 году), и в канадской провинции Квебек. (Можно сказать, что и в России обычай, согласно которому полученный задаток при разрыве сделки возвращается в двойном размере, также родом из Кодекса Наполеона).

Менее известно то, что при Наполеоне был учрежден государственный Французский банк для хранения золотого запаса и эмиссии бумажных денег (впрочем, в 1800 году – так что еще при Бонапарте). До 1936 года в систему управления Французским банком, созданную Наполеоном, не вносилось серьёзных изменений: управляющий и его заместители назначались правительством, а решения принимались совместно с 15 членами правления из акционеров – так гарантировался баланс между интересами общественными и частными.

Если от Кодекса и банка многим народам польза, то вот, например, нерешенный вопрос принадлежности Фолклендских (Мальвинских) островов в 1982 году стоил жизни почти тысяче человек. Фолклендские острова вместе с громадными территориями в Латинской Америке с 1776 года входили в состав Испанской империи как Вице-Королевство Рио де ла Плата. Однако в 1808 году, когда французские войска вошли в Испанию и Наполеон принудил к отречению испанских Бурбонов, испанские колонии в Латинской Америке бросились врассыпную. Выделившаяся Аргентина присоединила острова к себе, но потом оказалась втянута в войну с Бразилией и Уругваем. Англия в 1833 году захватила Фолклендские острова (которые аргентинцы вслед за французами именуют Мальвинскими). Эпоха Наполеона напомнила о себе 8 декабря 1914 года, когда возле этих островов английская эскадра разгромила немецкую, флагманом которой был крейсер «Шарнхорст», названный в честь Герхарда Иоганна Давида Шарнхорста, преобразователя прусской армии в наполеоновскую эпоху, умершего от ран, полученных в бою под Лютценом в мае 1813 года. На данный момент Фолкленды являются английской территорией, но Аргентина до сих пор не отказалась от своих претензий.

5

Когда в детстве я разглядывал карту Алтайского края, то видел, помню, деревню Фер-Шампенуаз. Так называлось местечко во Франции, где в 1814 году состоялось одно из последних сражений французов с войсками союзников.

Деревеньку создали, видимо, добравшиеся до Алтая французские пленные или русские ветераны. Теперь Фер-Шампенуаза на карте Алтая нет. А вот имеющиеся на ней Канны и Орлеан к наполеоновской эпохе отношения не имеют: Канны в Табунском районе созданы немецкими переселенцами и названы по сорту гладиолусов, а деревенька Орлеан в Благовещенском районе по одной из версий была названа в честь города в Америке – будто бы так переселенцы сделали приятное одному из местных чиновников, у которого в Орлеане жил брат. Есть еще деревня Париж, но это и вовсе самоназвание – остатки от «колхоз имени Парижской коммуны».

Однако есть в алтайской топонимике отголоски наполеоновской эпохи. Улица Парижская в селе Колывань Курьинского района получила свое название после того, как колыванскую вазу отправили Наполеону в подарок. После Тильзита Россия на время стала союзником Франции. Император Александр много чего подарил своему новому другу. (В том числе, кстати, соболью шубу, которая очень пригодилась Наполеону во время отступления из России).

В 1808 году в Париж с Колыванского камнерезного завода была отправлена четырехугольная чаша сине-фиолетового каргонского порфира на четырехугольном же пьедестале. Проект вазы сделали в 1805 году, ее саму закончили в 1807-м.

Диаметр чаши, согласно сохранившейся в заводском музее книге № 1, в которую записывалась вся продукция, был полтора аршина – около метра. Указана и цена – 5 тысяч 106 рублей и 91 с четвертью копейка серебром. Каргонский порфир – материал менее ценный, чем яшма, но и порфировая ваза в нынешние времена стоила бы 3–4 миллиона рублей.

Вазу в Париж сопровождал колыванский мастеровой Яков Протопопов. Во французской столице он прожил три года – его жена, потеряв надежду на возвращение Якова, просила у директора завода денег на содержание оставшейся без кормильца семьи. Но в 1811 году Протопопов вернулся. Он бесконечно рассказывал о Париже, о том, как представлял Наполеону вазу и тот подарил ему четыре золотых наполеондора. В результате сначала Парижем стали звать дом Протопопова, а потом – и всю улицу, на которой этот дом стоял. А теперь это вполне официальное название.

Сам Протопопов вернулся на завод к своему ремеслу. Когда и как кончилась его жизнь – неизвестно. Скорее всего, умер от профессиональной болезни колыванских камнерезов – силикоза.

А из колыванской яшмы в позапрошлом веке сделаны были колонны Храма Христа Спасителя. При уничтожении Храма большевиками колонны пропали. Но разломать красоту рука не поднялась – несколько лет назад алтайский писатель Александр Родионов нашел колонны в приемной ректора МГУ.

6

Больше всего от того времени осталось слов и выражений. Русские слова «шарамыжники», «шерамыги», обозначающие бомжей, бродяг, в общем, опустившихся людей, происходят от французского «шер ами» (милый друг) – этим обращением отставшие от армии изголодавшиеся французы начинали свою просьбу о хлебе.

Небольшие ресторанчики «бистро» обязаны своим названием уже русским солдатам: попав в Париж, наши время от времени срывались в «самоволку» и торопили трактирщика: «Быстро! Быстро!» – надо ведь вернуться в полк, пока не заметили. Говорят, со времен наполеоновского нашествия осталось в России и слово «сортир» (от французского sorti – «выйти»).

Даже выражение «дядя Сэм», синоним США – родом из наполеоновской эпохи: так в 1812 году, во время второй англоамериканской войны прозвали Сэмюэля Вильсона, поставщика продовольствия в армии США. На ящиках с провиантом, одобренным к поставке, ставились буквы US (United States). Но остряки расшифровывали это как Uncle Sam. А потом «дядя Сэм» сделался символом Америки.

А еще именно с тех пор мы говорим «Точность – вежливость королей». Хотя если быть именно точными, то король Людовик XVIII, воцарением которого кончилась наполеоновская эпоха, сказал: «Аккуратность – вежливость королей». Мы говорим «Гвардия не сдается», хотя французский генерал Камбронн с остатками гвардейских батальонов на поле битвы при Ватерлоо в ответ на предложение сдаться ответил что-то вроде «Да пошли вы на…». Стендаль писал, что фраза «Гвардия не сдается» была придумана потом в парижских кофейнях. Даже фраза «От великого до смешного – один шаг», выглядела иначе, когда Наполеон сказал ее французскому послу в Варшаве де Прадту по возвращении из России в декабре 1812 года: «От возвышенного до смешного – один шаг». И эти слова актуальны до сих пор.

7

Пароход, подводная лодка, наркоз, и еще много чего – до этих открытий в наполеоновскую эпоху было рукой подать. Пароход в общем-то в конце концов и сделали. А вот многое другое отложили в долгий ящик, не поняв или не разглядев, чем и как это могло бы пригодиться человечеству.

Были среди этих изобретений и те, о которых, наверное, не стоило вспоминать. В 1811 году английский химик Хэмфри Деви по случайности (забыл, что в колбе уже есть монооксид углерода, добавил туда еще хлор и оставил все это до следующего утра) открыл новое газообразное вещество с запахом яблок, сена или прелой листвы. Учитывая, что день был солнечный, Хэмфри Дэви назвал новое вещество по-латыни «светорожденный». Это был газ фосген. Долгое время фосген производился в больших количествах и служил для изготовления различных красок для шерстяных материй. В первую же мировую он пригодился для иных целей – как отравляющее вещество. Применять его начали с 1915 года. Сколько людей от него погибло или осталось инвалидами – неизвестно.