Куда смотрит прокурор? Звягинцев Александр

Глава 13. Стрижка под ноль

Он схватил меня за платье вместе с телом…

Из протокола допроса

Герард Гаврилович пребывал в отчаянии.

Он даже не мог себе представить, как пойдет к Тузу и объявит ему, что потерял документы для служебного пользования. Среди них были и весьма важные. Он обреченно перебирал в памяти в строгой последовательности все детали истории, в которую его втянул старик Кресало, пытаясь установить, на каком этапе это произошло.

Вот он ловит старика, уронив папку…

Вот тащит очумевшего от падения Кресало к машине…

Вот вспоминает про папку и бросается назад в парк…

И ничего не находит…

А ведь прошло всего ничего с того момента, как он взвалил на себя обмякшего и бормочущего какую-то чушь старика! И главное – ему никто не попадался на встречу. Правда, должен был вернуться капитан Мурлатов.

Помаявшись в сомнениях, Герард Гаврилович наконец позвонил капитану. Прямо говорить о том, что потерял документы, он, конечно, не стал. Осторожно осведомился, не находил ли капитан черную папку с кое-какими бумагами, когда вернулся к березам? А может, кто сдавал такую папку в милицию?

Капитан, разумеется, сказал, что ничего не находил, иначе бы находка давно уже была в прокуратуре. И в милицию никто ничего не приносил. Но он сейчас специально обзвонит всех, кто дежурил, и уточнит.

– А что там было-то? Что-то серьезное? – участливо спросил капитан.

– Да нет, – корчась от стыда, солгал Герард Гаврилович. – Газеты да письмо из дома…

– Но все равно неприятно, я понимаю, – посочувствовал капитан. – А кстати, как там дело с кражей в церкви? Движется? Вычислили ирода?

– Движемся, – вяло сказал Гонсо. – Проводим экспертизы.

– Ну, экспертизы – это серьезно. У нас, боюсь, тоже ничего. Всю агентуру на уши поставили, но никто ничего не видел, ничего не слышал. Залег наш ирод…

Герард Гаврилович положил трубку еще в большем отчаянии. Жизнь представилась ему безнадежно и позорно законченной. Туз поймет, что он совершил глупость, когда проявил столько участия к такому безнадежному олуху. А уж что подумает Василиса, когда узнает, и думать не хотелось!

Все, он сам, своими руками, сломал свою жизнь. И лучшее, что он может сделать, – это уволиться и уехать. Потому что жить и работать в Лихоманске он больше не сможет. О его позоре узнает весь город. Да и в прокуратуре у него достаточно «доброжелателей», ревниво относившихся к тому, что Туз его явно выделял среди прочих. Тот же Драмоедов всех обзвонит и расскажет, как «этот любимчик сел в лужу»…

Сил сидеть дома и снова и снова вспоминать, как он опозорился, не было. Может, сходить в парикмахерскую, постричься для отвлечения от черных мыслей? Так иные грешники принимают постриг, чтобы отмаливать всю оставшуюся жизнь свои мерзкие деяния, подумал он. Постригусь, и прямо к Тузу с повинной на казнь.

В парикмахерской, едва усевшись в кресло, он тут же опять стал вспоминать всю эту жуткую бодягу, которая случилась с ним в парке. Проклятый старик Кресало вместе со своими теплыми ботинками опять безжалостно влез в его мысли.

Молодая парикмахерша, у которой под коротким халатиком ничего, кроме игрушечных трусиков, не было, прикусив от усердия нижнюю губу, трудилась над его головой. А Герард Гаврилович опять и опять ловил летящего вниз старика, потом тащил его на себе, поддерживая обеими руками, а черная папка оставалась лежать на земле…

Вот как раз в этот момент юная парикмахерша спросила, какой длины делать виски. Находящийся во власти сумрачных воспоминаний Герард Гаврилович, как человек конкретный, не задумываясь, выпростал руку из-под белой простыни, в которую был укутан, и резко поднял ее, чтобы пальцем указать, какую именно длину висков он предпочитает. Но рука его до виска так и не дошла, потому что угодила прямо под куцый халатик юной парикмахерши, склонившейся над ним. Рука скользнула по влажному от жары гладкому бедру, потом по круглой попке и взметнула невесомый халатик вверх, оголив все ее прелести.

От неожиданности девушка вскрикнула и выронила ножницы на пол. Все, кто был в парикмахерской, тут же обернулись в ее сторону и на какое-то мгновение замерли, глядя на стройные ножки и кукольную фигурку юной прелестницы.

И все бы на этом, глядишь, и закончилось, если бы в то же самое мгновение в дверях, ведущих в служебные помещения, не появилась могучая, как буйвол, бабища с зелеными волосами, которая несоразмерно тонким для своих мощных телес голосом принялась вопить, что она заведующая парикмахерской, а не дома терпимости, и потому не позволит всяким извращенцам своими грязными ручищами лазить под юбки подчиненных…

Тут же возник из очереди какой-то старикашка в мятой шляпе и влез в скандал:

– Знаю я его, он в прокуратуре работает, видел я его там!

– В прокуратуре? – разорялась заведующая. – Он что, думает, им в прокуратуре все дозволено? Как бы не так! Я сама Жана Силовича знаю. Он им такого не позволит. Мы с ним еще в райкоме партии рядом в президиуме сидели!

– Правильно! – подзуживал старикашка в шляпе, очевидно испытанный и закаленный временем кляузник. – При советской власти он бы себе такого не позволил – комсомолкам под юбки на глазах у всех лазить. Ему бы по рукам так надавали!

– Я – не комсомолка, – тихо сказала девушка-парикмахерша, которая все это время стояла молча, не проронив ни слова. И почему-то Герарду Гавриловичу даже показалось, что она вовсе даже и не обиделась.

– Фамилия? – милицейским голосом рявкнула заведующая.

– Гонсо, – обреченно сказал Герард Гаврилович.

– Ишь, фамилии какие себе напридумывали, – ехидно сказал кляузник в шляпе. – При советской власти им таких фамилиев заводить не позволяли!

Герард Гаврилович сорвал с себя простыню и, шатаясь, вышел на улицу. Все было кончено! Даже не гнев Туза теперь был страшен, ужас был в том, что узнает Василиса… И что узнает! Что он в парикмахерской лез девчонке под юбку, как маньяк какой-то!

– Атаман, погнали наши городских! – сообщил Мотя Блудаков своему шефу. – Этого херувимчика Гонсо взяли за жопу в парикмахерской! Представляете, он парикмахерше, пока та его стригла, стал под юбчонкой шарить! А Эльвира, заведующая, я ее хорошо знаю, подняла такой тарарам, что мало ему теперь не покажется! И господину Тузу тоже.

– Погоди, он что, действительно девчонке под юбку залез? На глазах у всех? – не поверил Шкиль. – Больной, что ли?

– Честно говоря, атаман, я думаю, это у него случайно вышло. Парил в каких-то своих эмпиреях, махнул рукой, ну она у него под юбку девчонке и попала. Видели бы вы эту юбчонку! По самое оно и даже еще выше!.. Но нам-то что с того?! Факт есть. Свидетелей вагон. Да еще каких – пальчики оближешь, сами в бой рвутся. Эльвире я все, что надо, объясню. Она Туза так по старой памяти прижмет, если он херувимчика начнет выгораживать!

– Ох, Мотя, много козырей на руках – тоже проблема, – рассудительно произнес Артур Сигизмундович, несколько ошарашенный количеством подарков, которые в последние дни преподнесла ему судьба. – Во-первых, глаза разбегаются от вариантов. Во-вторых, расхолаживаешься. Кажется, что теперь все само собой сыграет.

– Да ладно, атаман! Давить его надо, и немедленно!

– Хорошо, давай работай с парикмахерской. Хорошо бы девчонку в юбчонке обработать так, чтобы она в милицию обратилась – хулиганство на сексуальной почве, да еще в общественном месте! Скажи ей, пусть становится нашей клиенткой, а уж мы херувиму засадим по полной!

– Все, атаман, заметано! – Мотя аж дрожал от возбуждения. Любил он над человеком власть ощущать.

– Что-то Господь Бог нынче расщедрился, так подарками и сыпет…

– Так это же хорошо!

– А если, Мотя, это не Бог, а дьявол?

– А нам – без разницы. Все, что прибыль дает, мы категорически приветствуем!

– Нет, Мотя, не скажи. Есть разница.

– И какая?

– Бог помогает, а дьявол заманивает, а потом счет выставляет. Вот такая разница.

– Ну, атаман, я научный атеист, и потому мне по барабану – Бог или дьявол… Главное – карта пошла!

После ухода Моти, когда в кабинете установилась благоприятствующая полету мысли тишина, Шкиль предался своему любимому занятию – размышлениям о несовершенстве человека. И параллельно – разработке плана дальнейших действий с учетом вновь открывшихся обстоятельств.

Будучи человеком по-западному организованным, методичным, он тем не менее никогда не понимал тех, кто отвергает мистику жизни, существование инфернальных сил, не верит в случай и удачу. Правда, он считал, что это вовсе не отменяет необходимости упорной и педантичной работы. А еще он верил, что надо формулировать свои требования фортуне – четко и ясно, и тогда она откликнется. Вот события последних дней – разве не подтверждение его теорий?! Как только он сформулировал свои цели относительно Гонсо, Туза и Василисы, фортуна тут же пошла ему навстречу. Теперь остается только не запить по-русски от счастья и не посчитать, что все уже сделано. Нет, фортуна свой ход сделала, теперь дело за ним самим. Ему предстоит рассчитать варианты, ясно и безошибочно. Фортуна дама, конечно, щедрая, но наглость и глупость не прощает.

Итак, сюжет первый – потерянная папка с документами из прокуратуры.

Сюжет второй – грязноватый скандал с херувимом Гонсо в парикмахерской.

Сюжеты надо раскручивать так, чтобы добиться ясно означенной цели – окончательно покорить сердце Василисы, которая испытывает к нему в последнее время все большее влечение, жениться, нейтрализовать Туза, если он будет против… А потом, уже с его помощью, окончательно закрепиться среди городской верхушки уже не в качестве сомнительного пройдохи, с которым лучше не связываться, а в качестве полноправного члена высшего общества города Лихоманска.

Как правильно раскручивать сюжет с папкой, полной служебных документов? Можно, конечно, нанести страшный удар по прокуратуре, опубликовав в демократической газете, где у Шкиля проверенные связи, пару документов и поставив вопрос: что же это у нас в прокуратуре делается, граждане? И куда смотрит прокурор Туз?

А что потом?

Туза с позором отправляют в отставку, и какая Шкилю от этого польза?

Можно, конечно, дать понять Тузу, что папка найдена, и… Чтобы получить ее в целости и сохранности, гоните проштрафившегося херувима из города прочь и отдайте дочь Василису за адвоката Шкиля? Слишком тупо, нагло и некрасиво. Туз, даже если поддастся на шантаж, упомянутого адвоката возненавидит лютой ненавистью. И только.

Значит, папку с документами надо использовать иначе. Тоньше и неожиданнее. Тут нужен изящный поворот сюжета. И такой поворот есть!

Теперь вариант с парикмахерской. Конечно, это отличный повод отвесить херувиму увесистую оплеуху, причем по весьма грязному и оскорбительному поводу. Артур Сигизмундович сразу представил себе, как будет корежить херувима, когда на суде будут прилюдно обсуждать, что он на глазах у людей в приличном заведении лазит бедным девушкам в трусишки. Будьте спокойны, мы устроим так, что эти трусишки будут фраерку по ночам сниться. Но главное тут другое. Да, конечно, шаловливые ручонки предполагаемого женишка Василисы в трусах невинных девиц должны произвести на Туза неизгладимое впечатление. Здесь физиология, от которой таких людей, как Туз, просто выворачивает от стыда.

Но не Туз здесь основная цель. Основная цель – Василиса. Надо, чтобы этот скандал с грязнотцой навсегда выбил из ее сердца херувима Гонсо. Окончательно выбил. И Мотя здесь должен очень постараться. Пусть припомнит все уроки своей ученой сучки!

Но как говорится, на Мотю надейся, но сам тоже работай. Шкиль достал телефон и позвонил своей старой знакомой – секретарше директора техникума, которая когда-то помогла ему разобраться с коммунякой Кремнюком…

Глава 14. Искушение Василисы

Обвиняемый по собственной инициативе устроил скандал с женой и в ссоре с ней нанес ранение теще.

Из постановления о предъявлении обвинения

С тех пор как Василиса приняла приглашение нового директора техникума вести курсы английского языка для группы секретарей-референтов, жизнь ее совершенно неожиданно наполнилась могучим сексуальным содержанием. Почти все шестнадцать девиц старшего школьного возраста, которых она взялась ввести в мир английских идиом и синтаксических конструкций, были свято убеждены, что вся премудрость работы секретаршей заключается в умении развивать неизбежные половые отношения с начальником в выгодном для себя направлении. Все остальные навыки и умения были лишь приложением к ним. Василиса все это видела и была не против иногда, для разрядки напряжения, отвлечься от трудностей употребления временных форм в английском языке на пусть посторонние, но очень важные вопросы. И вообще она верила, что в отношениях с учащимися не должно быть запретных тем. Однако маниакальная сосредоточенность ее учениц на этих проблемах приводила к тому, что именно они становились чуть ли не основным содержанием уроков английского. А уроки английского стали пользоваться в техникуме необыкновенной популярностью, и на каждом занятии в аудитории обнаруживалось несколько посторонних особ, заявлявших о своем неудержимом стремлении расширить свои знания в языке Бритни Спирс и Робби Уильямса.

И сколько Василиса ни давала себе обещаний, что уж сегодня-то она не позволит отвлечься от падежей и артиклей, юные хитрованки легко находили способ свернуть на любимую дорожку.

Вот и сегодня одна из них, коренастая, с прокуренными зубами и хриплым голосом, нашла момент и заявила, что ее старшая сестра работает в фирме, занимающейся поставками косметики для мужиков-гомиков – страшно перспективная ниша косметического рынка! И вообще гомосексуализм и лесбиянство – это норма жизни!

Будущие секретарши дружно загалдели, и из яростного спора стало ясно, что им давно уже все по этому вопросу известно. В их сознании образ мира давно сложился вполне определенным способом. И вряд ли кто был способен изменить его кардинально. А уж Василиса особенно. Она и сама не была ангелом без крыльев, не ведающим, что творится вокруг. Во время учебы в университете Василиса жила в студенческом общежитии и, естественно, вполне достаточно узнала о физиологической стороне жизни. Но она вовсе не захватила ее сознание целиком. Василиса, несмотря на свои физические совершенства, действовавшие на мужчин весьма возбуждающе, значительное время жизни проводила в фантастическом мире, населенном воображаемыми персонажами. С ними ей было все-таки удобнее и проще. И первой среди них была мать, которую она практически не помнила, но наделила всеми мыслимыми добродетелями.

Однако с некоторых пор и реальный мир стал тревожить ее сознание все больше и больше. Связано это было с вторжением в ее жизнь двух совершенно разных мужчин. Гонсо привел отец, а Шкиль появился сам, причем Василиса вряд ли смогла бы вспомнить, как это произошло. Он возник, и все тут. Гонсо очевидно пользовался благословением отца, который всячески демонстрировал свое к нему расположение и не скрывал, что видит молодого следователя своим зятем. А вот Шкиля Туз не любил, но не понимал, что своей демонстративной неприязнью делает его в глазах дочери фигурой таинственной, интригующей, а потому привлекательной. Гонсо был чист, аки голубь, и в отношениях с ним Василиса чувствовала что-то чисто братское, школьно-дружеское. Зато от Шкиля столь же явственно исходило дыхание тайных пороков и метаний погубленной души, и Василисе, как всякой женщине, хотелось спасти его от окончательной гибели, удержать на краю, наставить на путь истинный.

При этом надо заметить, что Василисе было уже двадцать пять лет, а в южных краях, где девушки созревают и расцветают рано, незамужняя женщина в таком возрасте воспринимается как старая дева, которой можно только сочувствовать. Василиса, конечно, была женщиной современной и считала себя выше подобных предрассудков, но с некоторых пор, особенно в компании бывших одноклассниц, поголовно занятых семейными проблемами, иной раз неприятно ощущала свою некоторую как бы обделенность и даже неполноценность.

– А вот мужу об этом надо говорить? – придала новый импульс дискуссии о распространенности в наше время однополой любви и возможности совмещения ее с семейной жизнью крохотная, как куколка, блондиночка с мелкими острыми зубками.

На нее яростно обрушились со всех сторон.

– А что, он такой козел, что, сам не понимает, что к чему?

– Но говорить не надо!

– Надо отпираться в любом случае – даже если он тебя застукает! Не сознаваться никогда!

– А почему?

– А потому! Пока ты сама не созналась, он себя сам убедит, что ничего не было… Ни в чем не сознаваться. А как созналась – все, кранты! Правильно, Василиса Жановна?

Застигнутая врасплох столь изысканным психологическим этюдом Василиса не сразу нашлась что ответить. Но потом была вынуждена подтвердить, что способность человека не верить своим глазам и убедить себя, что черное – это белое, действительно бывает поразительной.

На этом Василиса благоразумно решила закончить занятия. Довольно для нее на сегодня сексуально-психологических практикумов. Она быстро собрала свои вещи и в некотором смятении духа и мыслей покинула аудиторию.

На лестнице с ней буквально столкнулась секретарша директора по фамилии Иванюра, которую в техникуме все звали Нюрой, хотя настоящее имя у нее было Анжелика. Вид у Нюры был столь озабоченный, что это заметила даже Василиса, мало обращавшая внимание на окружающих. Она обычно старалась обходить Нюру стороной, потому что прочитала в одной книжке, что у таких коротконогих особ за энергию обычно принимают обыкновенное упрямство, а за силу воли – бессмысленную взволнованность. Нюра всегда стояла на своем до самого конца, даже если всем вокруг и ей самой было ясно, что она ошибается. И могла доказывать, например, что у танцовщиц на самом-то деле короткие ноги, даже глядя на шеренгу девиц с ногами от ушей из какого-нибудь мюзик-холла.

– Что-нибудь случилось? – без всякого интереса, только из вежливости осведомилась Василиса, поняв, что просто так ей миновать Нюру не удастся.

– Даже не знаю, как вам сказать, Василиса Жановна! У нас-то все тихо, а вот…

Нюра зыркнула по сторонам, как урка на шухере, и повлекла, ухватив со всей силой за локоть, Василису в угол, где их не мог никто слышать.

– В прокуратуре, у вашего отца, чрезвычайное происшествие…

– С ним что-нибудь случилось?

– С ним-то пока ничего, а вот один его сотрудник такое натворил!

Василиса перевела дух, услышав, что с отцом все в порядке и, уже уверенная, что Нюра, как всегда, делает проблему из ерунды, рассеянно спросила:

– Сотрудник? А что он там мог натворить?

– Да он не там, он в городе!

– Витрину, что ли, разбил?

– Как же, витрину! Его в парикмахерской задержали…

– А в парикмахерской-то что можно натворить? Одеколон украсть?

– Он, пьяный, к девочке-парикмахерше приставал! – обдала Василису горячим взволнованным шепотом Нюра. – Представляете, она его стрижет, а он прямо на виду у всех ей под юбку залез и в кресло повалил!.. Все это видели. Свидетели говорят, что если бы они шум не подняли, еще неизвестно, как бы он над ней надругался!..

– Бред какой-то! – Василиса отшатнулась от прижавшейся к ней Нюры. – Полная ерунда.

– Ну да, ерунда, девчонку откачивать пришлось, так она перепугалась! Его только Эльвира, заведующая, остановила… И то потому только справилась, что она баба здоровая, как мужик. Руки ему скрутила!

В голову Василисы вдруг закралась странная, нелепая догадка.

– И кто это? Из прокуратуры? – с трудом разлепив мгновенно ссохшиеся губы, спросила она.

– Есть там один молодой человек со странной такой фамилией…

– Гонсо, – без всяких усилий догадалась Василиса.

– Ага, точно – Гонсо, – обрадовалась Нюра.

Она говорила что-то еще, но Василиса, еще не пришедшая в себя после урока английского со специфическим уклоном, стояла как оглушенная. Представить себе Герарда, такого вежливого и нерешительного, зверски насилующим публично молодую парикмахершу, она решительно была не в состоянии. Но Нюра смотрела на нее столь убедительными глазами, что Василиса не смогла ничего сказать.

Глава 15. Вынужденное перемирие

Кувалда в нашей местности не является дефицитным продуктом, в то время как в районе нахождения ответчика она пользуется повышенным спросом по неустановленным причинам.

Из переписки арбитражного суда

Жан Силович Туз смотрел прямо перед собой и ничего не видел. Но в голове его шла тяжелая, напряженная работа мысли.

Если бы Туз исповедовал теизм, то есть понимал Бога как творца, не только создавшего этот мир, но и активно действующего в нем, направляющего и карающего людей, он думал бы, что Господь в последнее время наказывает его столь сурово и подвергает тяжким испытаниям за какие-то грехи, которые нужно понять и исправить. И после этого остается лишь надеяться на милость Господню…

Но Туз был, пожалуй, стихийным деистом. А значит, считал, что Бог, сотворив мир, не принимает больше в нем какого-либо участия и не вмешивается в закономерное течение его событий и поступки людей. Так что решать, где и почему нагрешил, искать выход из положения надо было самому.

Но никаких своих ошибок и грехов Туз решительно не видел. Да, он сразу выделил и отличил Гонсо, но на то у него были все основания. Парень отличался от других и искренним желанием работать, и сообразительностью, и верой в то, что их работа все-таки что-то меняет в этой взбесившейся жизни к лучшему. Во всяком случае, не дает ей превратиться в настоящую выгребную яму. Ведь и сам Туз, при всей его многоопытности, был убежден, что свое дело надо делать по возможности честно и с душой. Вопрос: ложиться ли на амбразуру или где-то и придержать коней, чтобы не сложить буйну голову раз и навсегда, считал он, личное дело каждого. Можешь – ложись. Но не каждое дело от тебя этого требует. В большинстве дел надо просто быть честным профессионалом. А это уже по силам многим. Героизм – исключение, трезвая, нормальная работа доступна почти всем. И если бы в нашем отечестве так работало большинство, сносу бы ему не было, этому самому отечеству…

Философские размышления Туза прервал телефонный звонок адвоката Шкиля. Видеть красавца адвоката, пребывая в таком состоянии, Тузу не хотелось. Однако адвокат вежливо, но жестко настаивал, что дело у него не просто чрезвычайно важное, но и лично Тузу очень любопытное.

Туз со вздохом и отвращением согласился. А то он не знает, чего ждать от этого субъекта, который, как выяснилось, встречается с Василисой. В частности, их видели в ресторанах и казино. Туз, когда услышал об этом в первый раз, чуть не задохнулся от ярости.

Мало ему приключений Гонсо, которые сразу ставят под сомнение все его планы относительно будущего прокуратуры, так тут еще дочь преподносит сюрпризы. Кого угодно мог он принять в качестве кавалера Василисы, если, конечно, это был ее выбор, но Шкиль… Субъект, в котором воплотилось все, что выталкивало Туза из новой жизни, что было ему не то что отвратительно, а просто не по нутру! Шкиль был для него каким-то пришельцем, не подозревающим о тех правилах, по которым он живет, способным только надсмеяться над всем, что ему, прокурору Тузу, дорого и близко.

Но что он мог поделать?! Запретить Василисе встречаться с этим сомнительным типом? Послушает она его, как же!

Через несколько минут Шкиль сидел перед Тузом, который сразу отметил, что на лице адвоката нет обычной высокомерной усмешки и выражения собственного превосходства над всем, что вокруг. Адвокат был задумчив и даже печален.

– Я вас слушаю, – по возможности недовольно сказал Туз.

– Жан Силович. – Адвокат, разумеется, это недовольство сразу уловил. Но обижаться не стал. – Признаться, давно хотел с вами объясниться.

– Интересно, по какому же поводу?

– Да так, ерунда, – рассмеялся Шкиль. – По поводу наших с вами отношений… Всего-навсего.

– А какие могут быть отношения у прокурора с адвокатом?

– Самые разные. Весьма и весьма различные. Можно, конечно, считать себя врагами, но зачем? Только потому, что мы соперничаем в зале суда? Но ведь соперничаем мы по закону и с благородной целью – выяснить все обстоятельства преступления и не упустить смягчающие вину обстоятельства, если они, конечно, есть.

– Вот именно, если они есть, – пробурчал Туз, у которого желания выяснять отношения с адвокатом совершенно не было. – А не придумывать их, дабы выгородить заведомого преступника!

– Жан Силович, дорогой, согласитесь, не я лично произвел тот переворот в нашем отечестве, в результате которого и переменились отношения прокуратуры и адвокатуры. Не я лично виноват, что в отличие от незабвенных советских времен прокурор в суде теперь не громовержец и единственный вершитель судеб, а одна из конкурирующих и равноправных фигур судебного процесса. И тут уж – кто кого. Не моя вина, что многие из ваших сотрудников к таким переменам оказались совершенно не готовы. Одни в силу слабой квалификации, а другие потому, что им бы в прокуратуру вообще лучше не соваться. У них природная конституция не та – нервишки ни к черту, сообразительность как у милиционера, а уж к публичным действам и поединкам они вовсе не приспособлены.

– А вы о себе не слишком много думаете? – грубовато прервал его Туз, которому на самом-то деле нечего было возразить. Прав был этот субъект, со всех сторон прав.

– Много, – кротко кивнул Шкиль. – Но, могу признаться, не слишком хорошо. Я человек сомневающийся в отличие от некоторых ваших сотрудников… Знаете, если в детском саду к детям, которые уже начали ходить, запускают ребенка, который еще только ползает, то очень скоро ползать начинают и те, кто еще недавно ходил. Точно так же и во взрослых человеческих сообществах. Люди развитые при накоплении вокруг большого количества людей малоразвитых начинают опускаться и деградировать. И самое интересное – очень редко бывает наоборот – чтобы ползающие научились чему у одного прямостоящего. Они его подчиняют себе.

Туз угрюмо выслушал по сути издевательскую речь адвоката, полную нехороших намеков, но сдержал себя. Адвокат, видимо, принял его молчание за поощрение и продолжал заливаться соловьем:

– Я тут каким-то манером оказался на одном мероприятии с участием многих известных в прошлом наших коллег из правоохранительных органов. Говорили они все взволнованно. Справедливо, правильно говорили… Но знаете, чувствовалась в их высоких речах какая-то червоточина, которая мешала мне их пафос разделить. Я даже не сразу сообразил, в чем загвоздка. А потом до меня дошло: а все они – неудачники. Обиженные люди, оттесненные ныне на обочину. И потому в словах их, даже самых умных и справедливых, прежде всего слышишь обиду, раздражение, злость… Этакий сварливый старческий задор. И потому совершенно не хочется с ними соглашаться, хотя, еще раз повторяю, правы эти люди во многом! Но вот присоединяться к ним никак не хочется. Они вроде бы и живые, а голоса их как будто с того света уже доносятся…

Туз и сам присутствовал на той конференции работников правоохранительных органов, и сам испытал что-то похожее на те чувства, которые описывал Шкиль. Умеет, собака, преподнести, что и говорить, излагает как по писаному. Такой, конечно, Драмоедова до слез доведет и не помилует.

Все это время адвокат Шкиль смотрел на него умными, понимающими глазами.

– Господин адвокат, – с усилием выговорил после увесистой паузы Туз ненавистное слово «господин». Какой этот Шкиль ему, к чертовой матери, «господин»! – Я не приглашал вас обсуждать достоинства и недостатки моих подчиненных. С ними я сам разберусь!

Туз величественно откинулся в своем кресле, но Шкиль нисколько не смутился. Жан Силович прекрасно знал, что смутить его собеседника весьма трудно. Но нервничал он не из-за этого, а потому, что больше всего ему хотелось гаркнуть что есть сил: «Узнаю, мерзавец, что ты к Василисе шьешься – утоплю, как котенка в проруби!» Но как раз гаркнуть-то он и не мог себе позволить. Василиса узнает, обидится, сочтет покушением на ее самостоятельность. Да что там – вторжением в ее внутренний мир!

А еще Туз чувствовал, что пришел к нему адвокат с какой-то тайной целью, и потому вести себя надо с ним осторожно и хладнокровно, чтобы быть готовым к какому-то неожиданному удару. Вот и крутись тут – хочется бушевать, стулом по башке огреть, а надо сохранять хладнокровие и выдержку.

– Зря вы сердитесь, Жан Силович. – Похоже, Шкиль по лицу Туза легко угадал, какие того душат чувства. – Я вовсе не такой злодей, каким вы, видимо, меня себе представляете. Во всяком случае, не адвокат дьявола и даже не адвокат мафии! Я просто стараюсь как можно лучше делать свое дело. А ведь вы, насколько я знаю, цените в людях это качество.

Эх, куда же он, гад, клонит? Что он сейчас из своего портфельчика вынет? Туз давно заметил, как Шкиль механически поглаживает лежащий у него на коленях портфель явно из натуральной и очень дорогой кожи.

– Так вот… Я пришел не для того, чтобы уверять вас в своем дружеском расположении. Упаси бог! Не потому, что я его к вам не испытываю, а потому, что знаю, как вы к этому отнесетесь. Я пришел, чтобы исполнить свой корпоративный долг. Все-таки мы с вами одна корпорация. И то, как легко сегодня прокуроры переквалифицируются в адвокатов, лишь подтверждает это.

С этими словами Шкиль открыл свой замечательный портфель и извлек из него черную кожаную папку. А потом положил ее на стол перед Тузом.

– Вот, возвращаю вам.

– Что это? – осведомился Туз, уже прекрасно понимая, что перед ним. Папка с документами, которую потерял Гонсо! Но откуда она у адвоката?!

– А это папка с документами прокуратуры, которую, судя по всему, какой-то ваш сотрудник попросту потерял…

– Как она к вам попала? – подозрительно спросил Туз.

– Ну, сами понимаете, я ее не крал. Мне ее принесли. Представители нашей демократической общественности. Не буду скрывать, они надеялись, что я использую ее для борьбы с тоталитарными силами, засевшими в прокуратуре.

– А они где ее взяли?

Ох, чувствовал старый лис Туз, что просто так подобные подарки не делаются. Но ведь и не взять нельзя! И придет час расплаты. Не сейчас, так позже. И выставит дьявол-адвокат свой счет.

– Говорят, нашли, – пожал плечами Шкиль. Мол, какая тут разница. – Почему-то в городском саду у пивного ларька – лежала под деревом. Кажется, под березой. Вот, собственно, и все мои дела к вам, Жан Силович. Надеюсь, я вас не разочаровал? – легко улыбнулся Шкиль.

Туз вздохнул и поднялся во весь рост.

– Благодарю вас, господин адвокат, за гражданский поступок и… помощь прокуратуре.

– Да что там! – отмахнулся Шкиль, тоже поднявшийся с кресла.

Он, конечно, сразу раскусил старого лиса – хочет перевести его поступок из разряда личной услуги в разряд оказания помощи правоохранительным органам. А раз так, то никакой личной благодарности, никаких личных долгов, никаких ответных услуг. Ладно, ладно, время еще не пришло счета выставлять. Да и не за тем мы сегодня прибыли. Нам нужно было свою репутацию слегка подправить, заставить старого барбоса изменить свое отношение к адвокату Шкилю. Для начала. А там… У нас в запасе есть ходы и покруче!

Шкиль ушел легкой походкой победителя. Туз, тяжело опустившись в кресло, вызвал Гонсо.

Герард Гаврилович выглядел осунувшимся и понурившимся. Он сел напротив, боясь поднять на Туза глаза. Свою собственную папку, лежавшую перед его носом, он даже не заметил.

– Вот возьми и посмотри – все там или что пропало?

Гонсо непонимающе уставился на Туза. А тот одним пальцем подвинул папку к нему поближе. Когда до Герарда Гавриловича дошло, что перед ним, он побледнел еще больше. Дрожащими пальцами он взял папку и долго не мог справиться с «молнией». Наконец ему это удалось, и он принялся лихорадочно просматривать бумаги.

Туз тяжело смотрел на него и перебирал в уме неприятные мысли. Неужели Гонсо из неудачников? Из тех, кто постоянно что-то теряет, наступает во все лужи, оказывается в центре всех скандалов, над кем витает явственное, как запах изо рта с гнилыми зубами, предчувствие неудачи? Он встречал таких людей и знал, что помочь им нельзя. Судьба не отпускала их из своих безжалостных когтистых лап, и можно было только сочувствовать им и по мере возможности выручать, когда они оказывались в каком-то особо глупом положении, куда их неотвратимо влекло.

Как же мог он, Туз, с его нюхом и умением проникать в людей, так ошибиться? Или все-таки у Гонсо просто наступила черная полоса, от которой никто зарекаться не может?

– Вроде все на месте, Жан Силович! – не сдержав радостного вздоха, сообщил Гонсо. Теперь его лицо пылало нездоровым румянцем.

– Точно?

– Точно. Но – откуда? Кто?

– Есть, как видишь, на свете добрые люди! – хмыкнул Туз, вспоминая победную улыбку Шкиля.

– Есть, Жан Силович, я всегда в это верил! – восторженно вскинулся Гонсо.

– Ладно-ладно, – остудил его Туз. – Наверное, есть, только надеяться на них лучше не надо, ты же не юродивый. На себя надо надеяться.

Гонсо все перебирал и перебирал бумаги в папке, лицо его светилось.

– Когда твой клиент с обточенными зубами у дантиста появиться должен?

– Через четыре дня.

– Через четыре… Это хорошо. Потому что тебе дня на три из города уехать надо.

– Куда?

– Это мы придумаем.

– А зачем?

– Зачем начальство, как что, в больницу ложится? Потому что неприятности можно перележать, переждать. Вот для чего. Так что собирайся и езжай к моему батьке в деревню. Там спасаться будешь. Пока тут другие новых безобразий не натворят, чтобы твои подвиги немного забылись, отошли в тень.

Гонсо беспокойно заерзал на месте.

– Жан Силович, а как же расследование? Как же мне из города в такое время?

– А чего тут тебе теперь делать? Ходить по улицам и крутить руки подозрительным? Ты мне тут со своей дотошностью полгорода пересажаешь. У тебя же только одна реальная ниточка есть – дантист. Так что время у тебя есть, чтобы в срок вернуться. Или у тебя новости есть? Может, агентура операм что-то нашептала?

– Агентура пока ничего не сообщает. Я думаю, это человек в криминальных кругах неизвестный действовал.

– Похоже. Тогда ждем вестей от дантиста… Но ты пока езжай. Эх, Гаврилович, какие там, у моего батьки, черешни! А самогон в сулеях! А борщ в саду под яблоней! А вареники с вишнями… Арбузы!..

Туз даже глаза закрыл от удовольствия, перебирая в мыслях радости деревенской жизни. Лишь через какое-то время он оторвался от дорогих его сердцу воспоминаний.

– Только вот что, брат… – уже деловито и категорическим тоном объявил он. – Тебе до отъезда надо перед парикмахершей извиниться. Поговори с ней по-человечески, объясни, что, мол, случайно все произошло, без умысла. Чтобы она заявление на тебя не писала… Эльвиру, начальницу ее, вместе с взволнованной общественностью я, так и быть, на себя возьму. А с девицей давай уж сам улаживай. Умел ручонки совать куда не следует – умей и грехи замаливать. От нее, сам понимаешь, много сейчас зависит. Как ее зовут-то?

– Не знаю, – потупился Гонсо. – Откуда мне знать? Я ее первый раз увидел.

– Эх ты, следователь! Наступил ненароком в дерьмо – отмывайся сразу. Что ж ты с ним ходишь какой день и запахи разносишь?

Гонсо потупился. Сказать, что он растерялся так, что даже руки на себя в какой-то момент наложить хотел?

– Да, а парикмахерша-то эта хорошенькая хоть была? – ободряюще, как мужик мужику, хохотнул Туз. – Они ж такие бывают, что хоть руки руби. Потому как сами туда лезут…

– Жан Силович! – задохнулся Герард Гаврилович. – Неужели вы все-таки думаете?.. Да я даже не разглядел, какая она! Я как будто в затмении был…

– Экая глупость получается! – помотал могучей башкой Туз. – Я поначалу подумал, может, подставляет тебя кто-то? А тут действительно вижу – несчастный случай. Согласно глупости и бессмысленности произошедшего – несчастный случай.

– Жан Силович, неужели и вы мне не верите?

– Я-то верю, – успокоил его Туз. – Главное, чтобы Василиса поверила.

И тут они оба погрузились в задумчивость.

Глава 16. Вишневый сад

Он покончил жизнь путем погружения в воду без обратного выгружения, чего добивался и ранее, но ему чинили препятствия.

Из материалов предварительного следствия

На втором этаже казино, где уже не раз встречались Шкиль и Василиса, было темно и пусто. Там располагался ресторан, и можно было сверху рассматривать игровой зал – ярко высвеченные зеленые столы, отбрасывающие блики позолоченные части рулеток, таинственно урчащие и бренчащие жетонами игральные автоматы и людей, окоченевших у столов. Шкиль и Василиса играли мало, большую часть времени проводя за уютным столиком в ресторане. Но и туда долетал дух азарта и бессмысленных надежд, царивший внизу под ними. И это придавало их беседам некую особую нервность, приподнятость и неординарность, столь нравившуюся обоим.