Куда смотрит прокурор? Звягинцев Александр
– Ну, Модест Владиленович, слушаю вас внимательно, – с нетерпением сказал он, когда Замотаев был доставлен.
– Вот интересно, что вы хотите от меня услышать? – печально улыбнулся обвиняемый. – Есть вещи, которые я не понимаю: логики политиков, теории относительности Эйнштейна, затеянной приватизации… Не понимаю еще – почему те, кто вошли от народа во власть, возвращаются к нему только по приговору суда. Видимо, не понимаю еще и хода мысли следователя моего.
– А вы собираетесь говорить только то, что я хочу услышать? Ну, что ж, я вам скажу, что я хочу от вас услышать. Видите ли, Модест Владиленович, я подозреваю, что кража в церкви не единственное ваше преступление. Более того, уверен, что вы совершали и другие правонарушения.
– Вот как, – вяло удивился Замотаев. – И почему же вы так решили?
– Ну, хотя бы потому, что человек, который так тщательно готовит свое преступление, вряд ли делает это в первый раз…
– Ну, тоже мне подготовка, – улыбнулся Замотаев. – Всего-то побрил голову, отрастил бородку, надел перчатки и чужие башмаки.
– Эх, Модест Владиленович, кого вы хотели этим обмануть?! Недооцениваете вы развитие науки. Человека сегодня можно идентифицировать по отпечаткам не только уха, но и носа, щеки, подбородка, лба, губ. Его можно обнаружить по запаху, по голосу…
– Что вы говорите!
– А отпечатки пальцев теперь снимают даже с мокрых поверхностей. Я уже не говорю про молекулярно-генетическую экспертизу. Степень вероятности ошибки ДНК-анализа – один к десяти миллиардам! Вы представляете?
– Честно? Не представляю. Но пусть все так. Все так, но… Скажите, что, из-за этого люди стали меньше красть? Ведь нет. Что за странная картина – ваши методы все изощреннее, а люди крадут не меньше, хотя когда еще было им сказано: не укради. Ах, Герард Гаврилович, об одном мы все время забываем.
– О чем же это?
– Забываем, человек – существо трагическое. А смысл трагичности не только в неизбежности его гибели и прекращения жизни, а в неразрешимости противоречий, которые составляют суть человека…
Герард Гаврилович в философский диспут втягиваться не собирался, но видел, что Замотаеву надо поговорить, и не стал ему мешать. Но в какой-то момент не выдержал и прервал его:
– Вы лучше мне объясните, Модест Владиленович, почему вы с чаши даже отпечатков пальцев не стерли? Ведь не было бы их там – и доказать вашу причастность было бы сложнее… Нет, мы бы, конечно, все равно доказали… Но почему вы проявили вдруг такую беспечность? Не понимаю.
– Герард Гаврилович, я вам скажу, но поверите ли вы мне? Тут речь о материях тонких, психологических… Ну, извольте. Отпечатки я не уничтожил потому, что решил проверить судьбу. Всего-навсего. Ведь я понимал, какой грех совершил, утащив панагиар из святого храма. И потому решил: если Господь меня решил покарать, то штуковину эту все равно найдут, и меня вместе с ней. А от кары небесной разве можно укрыться, следы заметая?
– Раз вы понимали, какое преступление замыслили, зачем же вы вообще на это пошли?
– Я ведь шел и не знал – украду или не украду? Честное слово, не знал! И если бы этот остолоп староста не оставил меня одного, я бы точно ничего не взял. Но когда он ушел, я уже не мог остановиться. Вот видите, от какой мелочи зависит судьба человека? Был бы староста рядом со мной – остался бы я чист перед законом и Господом.
– Значит, без сторожа под боком мы не можем? Ответственность на себя возложить не способны?
– Ну почему же, не всегда. Но ведь сказано: погибели предшествует гордость и падению надменность. Вбил себе в голову, что могу все сделать так, что меня не найдут. И думал, что все рассчитал. Я ведь намеревался все сделать так, чтобы староста ничего не заметил. А когда хватятся, думал, то поздно будет. И потом, служители культа не любят мусор из церквей выносить. Там у них столько тайн хранится, что посторонним делать нечего. Они только совсем в крайних случаях к милиции обращаются. Зачем им вопросы: откуда это у вас да кому принадлежало?
– Ну, вы от жизни отстали! Это в советские времена они опасались, а сейчас…
– Наверное, вы правы, хотя… Увы, они – люди, всего лишь люди. И потому тоже вожделеют и жаждут. И страшатся.
– Модест Владиленович, а вы сами, часом, в семинарии не обучались?
– Нет, Герард Гаврилович, я другие университеты кончал. Хотите, расскажу?
Уж очень хотелось Замотаеву поведать о своей жизни, и это видел Гонсо, потому останавливать его не стал.
Оказалось, вырос Модест Замотаев в семье сильно пьющего учителя пения, отсюда и нелепое имя, из-за которого он претерпел в детские годы много насмешек и унижений. Однажды темной и холодной осенью мальчик Модест, старавшийся появляться дома как можно реже, оказался у церкви, где его приметил и пригрел священник – отец Василий. Он проявил к Модесту такое искреннее участие, что мальчик проводил в церкви все свободное от школы время, постигая заодно таинства службы и библейских текстов. Отец Василий был человеком необъятной доброты и необыкновенного обаяния. Но через несколько лет в храме его сменил отец Антоний, и Модест увидел своими глазами, что священник может быть и сластолюбцем. В душе и мыслях Модеста, где отец Василий без устали сеял доброе и светлое, отец Антоний совершил страшный погром и поистине вверг его душу в сомнения. С тех пор Модест, встречаясь со служителями церкви, всегда первым делом постановлял для себя, кто перед ним – отец Василий или отец Антоний. И хотя таких Антониев он больше никогда не встречал, тем не менее сей образ часто бередил его память.
Гонсо вдруг ясно понял, что вот тут где-то рядом та тайна Замотаева, которую он пытался разгадать все последние дни.
– И что дальше, Модест Владиленович? – осторожно спросил он. – Что значит – поступал с ними соответствующе?
– Ах, Герард Гаврилович, не разочаровывайте вы меня, – ушел от ответа Замотаев. – Я думал, вас ис тория мытарства молодой души взволнует! Потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его. А вам все преступления мерещатся! Я призвал тебя проклясть врагов моих, а ты благословляешь их!
– Никого я не благословляю, – пожал плечами Гонсо. – Только учтите, если вы хотите сообщить следствию о каких-то новых обстоятельствах, времени у вас осталось немного. На днях я заканчиваю расследование, а там…
– Понимаете, вот вам лично про новые обстоятельства я поведать готов, а вот следствию… Вы-то, я вижу, человек хороший, а следствие – это в моем представлении просто зверь какой-то. А сказано нам: не предай зверю душу горлицы…
– Ладно-ладно, Модест Владиленович, про горлицу-то тоже, знаете, перебор. Вам до горлицы!
– Увы, действительно, душа моя не голубица, у которой крылья покрыты серебром, – согласно поник головой Замотаев. – Но на большие откровения я сегодня не способен, Герард Гаврилович. Не готов. Дайте мне пару дней, чтобы я мог разобраться с сердцем своим.
– Только не забывайте, что лукаво сердце человеческое более всего и испорчено…
Слова эти Герард Гаврилович как-то услышал от Василисы и потому запомнил. И сейчас они пришлись настолько кстати, что он не мог их не вставить.
– Ого! – насмешливо восхитился Замотаев. – Книгу пророка Иеремии цитируете… А дальше что там, помните?
Герард Гаврилович покраснел. На кой, спрашивается, ляпнул? Чего хотел показать? Разумеется, ничего он больше не помнил.
– А дальше там говорится, что только Господь узнает его и проникнет его. То есть это самое лукавое сердце человеческое… Кстати, Герард Гаврилович, там дальше замечательное место идет. Запомните, оно просто как в помощь следственным органам произнесено. «Куропатка садится на яйца, которые не несла; таков приобретающий богатство неправдою: он оставит его на половине дней своих и глупцом останется при конце своем». Вот интересно, если неправедное богатство оставить на половине дней добровольно, то при конце останешься все равно глупцом или превратишься в мудреца? Вопрос. А у вас что, Библия есть?
– Есть, – покраснел Гонсо. Библия у него и вправду была, только вот заглядывал он в нее лишь по великим праздникам.
Замотаева увели. И только тогда Герард Гаврилович ясно понял, что сказать ему есть что. Какие-то очень серьезные вещи он скрывает. Но скажет или нет, зависит от того, кто возьмет в нем верх – отец Василий или отец Антоний, разодравшие его сознание надвое.
А еще, деловито подумал Гонсо, рассчитывать только на совесть Модеста Владиленовича вряд ли стоит. Она у него гибкая да послушная. Поэтому надо поинтересоваться, не проходила ли в сводках информация о нераскрытых хищениях в церквях и среди священников…
Глава 21. Охота на херувима
Она добровольно согласилась, чтобы я ее изнасиловал, поэтому не вижу, в чем моя вина.
Из выступления подсудимого
Позвонил дежурный милиционер.
– Герард Гаврилович, вас тут гражданка спрашивает, – сообщил он. И, чуть помедлив, добавил: – Молодая…
– А по какому делу? – строго осведомился Гонсо.
При слове «молодая» он сразу вспомнил все, что произошло в парикмахерской, девушку Алину и последовавшие за этим неприятности и скандалы. Нет, больше его на такие шутки не купишь!
– Говорит, по личному, – доложил милиционер.
– По личному? Ладно, скажите, пусть подождет, я сейчас спущусь.
Никаких гражданок, особенно молодых, Гонсо не ждал, но время было обеденное, и он все равно собирался сходить куда-нибудь перекусить.
Девушка была прехорошенькая – загорелая, светловолосая, в коротеньком платьице. У нее было совсем еще детское застенчивое лицо.
– Я – Гонсо, – хмуро представился Герард Гаврилович. – Чем обязан?
Девушка смущенно улыбнулась.
– А вы действительно прокурор?
– Работник прокуратуры. А вы?
– А я Маша. Маша Казаркина, – уточнила она. – Вам это ничего не говорит?
– Погодите!
Герард Гаврилович сразу вспомнил – Миша Казаркин, его однокурсник, серьезный, основательный, круглый отличник, занесенный судьбой в далекий город Томск…
– Так вы…
– Я его двоюродная сестра. Когда Миша узнал, что я буду в Лихоманске, он сказал, чтобы я обязательно зашла к вам и передала привет.
– Спасибо. А вы к нам какими судьбами?
Тут Герард Гаврилович заметил игриво-заинтересованный взгляд дежурного милиционера, явно изо всех сил прислушивающегося к разговору, и понял, что лучше покинуть прокуратуру. А то опять пойдут разговоры.
– Что ж мы тут толчемся, в темноте да духоте, давайте-ка лучше пройдемся по бульвару, – галантно сказал он.
– Ой, конечно, – простодушно обрадовалась Маша. И тихо шепнула: – А то я чувствую себя как на допросе. Даже страшно! Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! – прыснула девушка.
На улице она почувствовала себя куда свободнее. И сразу выложила, что она студентка экономического факультета Томского университета, а в Лихоманск ее пригласила на каникулы подруга – Светка Гильченко. Она легкомысленно не договорилась с ней точно и вот теперь оказалась в совершенно нелепом положении – подруга уехала отдыхать в Турцию.
О семействе Гильченко и их дочери-студентке Герард Гаврилович слышал как-то от Туза, и смутная настороженность, овладевшая было им при виде девушки Маши, окончательно пропала.
Никаких других знакомых у нее тут нет, беспечно щебетала Маша. Кроме, получается, Герарда Гавриловича. А еще она умирает от голода. Только боится одна заходить в ресторан, потому что зашла в один, и к ней там сразу стали приставать какие-то кавказцы, пришлось убежать голодной, даже заказ не успела сделать…
– А у вас тут мило – настоящий южный город. Жалко только, моря нет, а я так море люблю! – доверчиво сообщила Маша. – Вот возьму и поеду прямо сегодня куда-нибудь. В Крым! Или в Сочи! Или еще куда-нибудь. Лучше, конечно, в Хорватию или Италию, но для этого надо сначала денег заработать.
Девушка была действительно славная. Весела, как котенок у печки. И еще какая-то неправдоподобно доверчивая, беззащитная.
– А не страшно вот так одной ездить? – спросил Герард Гаврилович.
– Бывает и страшно, – призналась Маша. – Иногда такие попадаются… Б-р-р! Но что же теперь, дома сидеть? Никуда нос не высовывать? – рассудительно сказала она. – Ой, а я, когда к вам шла, такой ресторанчик симпатичный видела, вот тут за углом. Давайте пообедаем, я приглашаю! – храбро сообщила она.
Отказаться от ее милой, полудетской в своей откровенности просьбы не было никакой возможности, к тому же Герард Гаврилович вдруг почувствовал, что и сам порядком проголодался.
Ресторанчик занимал первый этаж небольшой частной гостиницы и был полон – ни одного свободного столика. Герард Гаврилович уже собрался уходить несолоно хлебавши, когда официант предложил им пообедать в отдельном кабинете на втором этаже.
– Ой, никогда не была в отдельном кабинете! – весело захлопала в ладоши Маша. А потом вдруг лукаво посмотрела на Гонсо: – А вам можно, Герард Гаврилович? Или… Я вас не очень компрометирую?
Герард Гаврилович только снисходительно улыбнулся.
По лестнице они поднялись прямо из зала на второй этаж и оказались в небольшой уютной комнате с огромным зеркалом, вмонтированным в одну из стен. Посреди комнаты стоял сервированный стол, в центре которого красовалась бутылка шампанского в металлическом ведерке.
– Ой, шампанское! – зачарованно воскликнула Маша. – А знаете, я раньше, в детстве, думала, что его пьют только на Новый год и никогда больше. Но вам, наверное, нельзя? – опять опасливо покосилась она на Гонсо.
– Ну, прямо уж и нельзя! Немного можно, – засмеялся Гонсо, с которого окончательно спало напряжение.
Что за славная девчушка! Какая естественность в каждом слове, в каждом движении!
Под восторженные причитания Маши они уселись за стол, сделали заказ, и Герард Гаврилович мастерски, практически бесшумно открыл шампанское, вызвав бурные восторги Маши, которая была уверена, что сейчас «стрельнет», и даже уши заткнула.
Шампанское привело ее в окончательный восторг, она почувствовала себя настоящей леди, движения ее стали вольными и величественными одновременно. Герард Гаврилович с умилением смотрел на разрумянившуюся девушку, ему уже хотелось выглядеть в ее глазах красивым и неотразимым. Он удачно шутил, рассказывал всякие нелепые истории из своей практики. Кстати подвернулся и Шламбаум со своими выражениями вроде: «Мы рождены, чтоб сказку портить былью», «высшая мера приказания» или «действовать с украдкой».
Маша благодарно хохотала в ответ. А когда Герард Гаврилович вспомнил «глас выпивающего в пустыне», она закатилась так, что бретелька ее легкого платья соскользнула с плеча, и перед Герардом Гавриловичем открылась целиком персиковая округлость ее груди и вишневая окружность соска…
Но девушка, даже не заметив этого происшествия, продолжала смеяться. Герард Гаврилович, чтобы не выглядеть сопляком, который подглядывает в женской бане, резко повернулся к окну… И в этот момент мокрая, скользкая бутылка с холодной минералкой выскользнула из его рук и полетела прямо в зеркало.
Оно со звоном посыпалось на пол, а в открывшемся за ним пространстве обозначился оторопевший Мотя Блудаков с фотокамерой в руках.
Вот тут в мозгу Герарда Гавриловича все сразу, как от вспышки молнии, и сложилось в цельную картину. Неместная девушка… Знакомство… Компрометирующее поведение под фотокамерой в специально оборудованном для этого помещении… Дело о шантаже…
Мотя, надо отдать ему должное, пришел в себя первым. Пока Гонсо представлял в своем мозгу огненные письмена с отчетом о раскрытии гнусного преступления, Мотя кинулся к двери и принялся дрожащими руками поворачивать непослушный ключ.
Тут и Герард Гаврилович пришел в себя. Шантажиста надо было задерживать прямо тут, на месте преступления, вместе с фотоаппаратом!
– Блудаков, я вас узнал! – вскричал он и бросился к черной дыре, оставшейся от разбитого зеркала.
Мотя, не оборачиваясь, в ужасе боролся с непослушным ключом.
Гонсо хотел единым махом перемахнуть через барьер стены, отделявший его от Моти, но не тут-то было. Из рамы зеркала торчало несколько острых обломков стекла, и Герард Гаврилович порезал себе руку и ободрал щеку.
Когда он со второй попытки проник в соседнее помещение, Блудакова там уже не было. Ему удалось не только открыть дверь и выкатиться из комнаты, но и запереть ее снаружи.
Пока Герард Гаврилович, весь в крови, в разодранной рубахе, безуспешно бился всем телом о запертую дверь, Маша, так и не встав из-за стола, с любопытством наблюдала за ним. И только когда обессиленный Гонсо, поняв бесполезность своих попыток высадить дверь, наконец обратил свой пылающий праведным гневом взор на нее, Маша встала, закинула сумочку на плечо, отсалютовала Герарду Гавриловичу бокалом с шампанским, издевательски неторопливо допила вино, безмятежно произнесла: «Чао, господин прокурорский работник!» – и каблучки ее весело застучали по ступеням лестницы.
Ошеломленный всем происшедшим, Гонсо перелез обратно в комнату, подошел к окну и увидел, как Маша летящей стремительной походкой пересекает улицу, садится в поджидающий ее автомобиль и исчезает из виду.
Тяжело дыша, путаясь в обрывках мыслей, Герард Гаврилович опустился на стул, и в этот момент по лестнице загрохотали чьи-то шаги, и его затуманившемуся взору предстала голова веселого капитана Мурлатова, внимательно оглядывавшая разгромленное помещение. Прямо как голова Ромы Незабудько из рассказа Туза, вдруг вспомнил ни к селу ни к городу Гонсо. Только в фуражке.
Убедившись, что ничего угрожающего там не происходит, капитан Мурлатов переместился в кабинет уже окончательно. Вслед за ним появился насупленный Шламбаум.
– Никак Герард Гаврилович! – игриво воскликнул капитан. – Вот уж не ожидал! В такой обстановке, в таком виде…
Вид у Герарда Гавриловича был, что и говорить, героический – порезы на лице, на руках, распоротая рубашка…
– Вот интересно, чем вы тут занимались? – продолжал балагурить капитан, цепкими и холодными глазами осматривая помещение. Шламбаум, все это время внимательно изучавший богатый стол, вдруг удовлетворенно констатировал:
– Днем с вином!
– А вы как тут оказались, капитан? – с угрюмой подозрительностью осведомился Гонсо.
Появление Мурлатова сразу насторожило его. Капитан все время, как в истории с дедом Кресало, появлялся нежданно-негаданно, а потом на голову Гонсо сыпались неприятности.
– А мы с лейтенантом Кардупой мимо проезжали после завершения одной серьезной операции по пресечению преступных действий преступных элементов, – радостно рассказал капитан, мотнув головой в сторону Шламбаума. – Титыч, подтверди!
Шламбаум, который не мог оторвать глаз от уставленного закусками стола, посмотрел на Гонсо отсутствующим взором.
– Взяли гадов, – наконец сказал он. – От нас спасения никому нет. И не может быть, – вдруг добавил он, подозрительно уставившись на Гонсо.
– Так что едем мы с операции, – продолжил свою историю капитан, – смотрю – у меня сигареты кончились. Дай, думаю, заскочу в бар – куплю. Я ведь, Герард Гаврилович, важный теперь стал – курю только «Винстон», а его в городе не всегда найдешь. А здесь в баре он всегда есть.
Тут капитан достал из кармана пачку сигарет и показал ее Гонсо. Это был действительно «Винстон».
– А лейтенант со мной зашел, – продолжал свой доклад Мурлатов, хотя поведением Шламбаума Гонсо никак не интересовался. – Ему захотелось холодной кока-колы попить. Любит он почему-то эту гадость. Я вот в рот не беру, мне она мылом пахнет, а он, представьте себе, может несколько бутылок сразу выпить. Ну чистый ребенок!.. Так что заправляемся мы табачком да провизией, и вдруг сверху грохот, стекла битые звенят, топот! А потом слетает по лестнице прелестная девица, пробегает мимо нас с криком: «Там дерутся, убивают!» И тут же скрывается от наших изумленных взоров. Ну, служба есть служба, и мы рванули наверх. И натыкаемся на вас! А вы в таком виде…
– Капитан, – несколько придя в себя, прервал Гонсо говорливого Мурлатова. – Мне надо поговорить с вами наедине. Тут серьезное дело.
– Ну, понятно, просто так вы же среди рабочего дня шампанское пить с девицами не будете! – сколотил серьезную рожу капитан. И махнул рукой Шламбауму: – Титыч, ты подожди нас в машине. Я думаю, мы товарища прокурора в таком положении не бросим, доставим по назначению…
– Доставим по предназначению, как голубя, – пробурчал Шламбаум, с трудом отводя глаза от соблазнительных блюд. А потом махнул рукой и, ни на кого не глядя, стал запихивать в рот куски ветчины.
– Ну, дитя, дитя! – бессильно развел руками капитан.
– А чего добру пропадать, – с трудом проговорил набитым ртом Шламбаум. – И в чужом пиру – веселье.
И тут на него напала оглушительная икота. Он икал так, что становилось страшно. Пытаясь сдержать икоту, Шламбаум намертво сцепил зубы, и лицо его стало напоминать лицо каменного идола, только из глаз катились слезы. Капитан вздохнул, налил полный фужер шампанского и протянул его Шламбауму. Тот принялся гулко хлебать.
– Не сердитесь, Герард Гаврилович, – извиняющимся голосом произнес капитан, в глазах которого явно бегали чертики. – Но что с ним сделаешь? Ну, вот уродился!
Шламбаум наконец остановился, глубоко вздохнул, вытер мокрые глаза и, не говоря ни слова, вышел из кабинета.
Оставшись с глазу на глаз с капитаном Мурлатовым, Герард Гаврилович решил не тянуть кота за хвост.
– Капитан, вы, конечно, в курсе того, что в городе действует шайка шантажистов, вымогающая деньги у состоятельных людей, заманивая их детей в компрометирующие ситуации!
– Ну, слухов-то, конечно, много разных ходит, – уклончиво сказал капитан. – Только вы тут при чем, Герард Гаврилович? Вас-то зачем им компрометировать? Детей у вас вроде нет. Сильно состоятельным человеком вас, извините великодушно, не назовешь… Или припрятаны где-то и дети, и капиталы, а?
Капитан игриво подмигнул, а Герард Гаврилович сразу почувствовал всю резонность его вопросов.
– Значит, я им дорогу перешел. Или даже вышел на след! – вскричал он.
– Ну, допустим… – милостиво согласился капитан. – И что же тут произошло? Неужели стоило из-за этого зеркала бить?
– Зеркало я разбил случайно. Просто неловко дернул рукой!
– Ага, прямо как в парикмахерской, – безжалостно напомнил Мурлатов.
Герард Гаврилович стиснул зубы. Но все-таки продолжил:
– Благодаря этому я обнаружил в комнате, которая скрывалась за зеркалом, человека с камерой!
– И?
– Я знаю этого человека. Это – Блудаков, помощник адвоката Шкиля.
– Ага, – задумчиво сказал капитан. – Мотя Блудаков… Вернее, человек, похожий на Блудакова. Ведь задержать его вам не удалось, и потому нельзя утверждать однозначно, что это был именно Мотя…
– Зато теперь можно смело утверждать, что именно здесь происходили съемки, которые потом использовались для шантажа. Вы понимаете?
– Ну, что ж, кое-что я теперь понимаю… Но не все, Герард Гаврилович, не все. Например, я не понимаю, что же этот человек, похожий на Блудакова, своим фотоаппаратом снимал? Уж позвольте полюбопытствовать? И кстати, кто эта прельстительная девица, вылетевшая отсюда? Вы ее тоже знаете?
И тут Герард Гаврилович замялся. Лепетать что-то про Машу Казаркину из Томска, двоюродную сестру его студенческого приятеля, про то, что она приехала к своей подруге Светке Гильченко, которая уехала в Турцию… Он представил себе, как будет улыбаться капитан в ответ на этот лепет. Неужели не ясно, что никакая это не Маша, никакая не Казаркина… И какой там к черту Томск! И можно представить себе, в какое изумление впадет Светлана Гильченко, если спросить ее про подругу Машу!
– Понимаю, – протянул капитан. – Объяснить трудновато… Так что же мне делать прикажете, Герард Гаврилович? Вы встаньте на мое место. Я захожу случайно в ресторан купить сигареты. И вдруг по лестнице со второго этажа вылетает страшно испуганная на вид девушка и проносится мимо меня с криком «Караул! Убивают!». Я поднимаюсь на место происшествия и нахожу тут вас в растерзанном виде, по полу кровь, зеркало разбито… В комнате, дыру в которую закрывало зеркало, никого нет… Печальная, согласитесь, картина, маловразумительная. А потом вы говорите мне, что разоблачили шайку шантажистов с участием помощника известного в городе адвоката! При этом что за девушка, с которой вы тут пили шампанское, как ее зовут и где ее искать, вы сказать не можете, так?
Герард Гаврилович обреченно кивнул.
– Помощника адвоката Блудакова, которого вы хотите изобличить, здесь не наблюдается. И если я даже разыщу его, он скажет, что был в это время совершенно в другом месте, и представит кучу свидетелей. Думаю, у вас на сей счет сомнений нет?
Герард Гаврилович пристыженно молчал. До него все больше и больше доходил ужас его положения.
– А ведь на моем месте можно сделать совсем иные выводы, – ласково сказал капитан Мурлатов. – И они будут куда лучше соответствовать перечисленным мной фактам. Вот послушайте, Герард Гаврилович! Почему бы мне не предположить, что все было гораздо проще и понятнее. Вы снимаете где-то девочку, приводите ее в ресторан, выпиваете, а потом начинаете к ней приставать… Как мужчина я вас понимаю, девица и впрямь прельстительная! А дальше… Она сопротивляется, начинается какая-то борьба, в пылу которой вы разбиваете зеркало… Девушку вы выпускаете, потому что довольно сильно порезались, и она убегает. А когда приходит милиция, быстро сочиняете историю про разоблачение банды каких-то шантажистов. Уверяю вас, лейтенант Кардупа, то есть наш милый Шламбаум, воспринял все именно так.
– А зачем они там за зеркалом скрывали комнату, из которой все видно и слышно? – убитым голосом спросил Герард Гаврилович.
– Эту, что ли? – Капитан подошел к оставшейся от зеркала пустой раме, с любопытством заглянул в темную комнату, в которой Герард Гаврилович так явственно видел Блудакова с аппаратом.
Закончив осмотр, капитан повернулся и с улыбкой предложил:
– Хотите, я сейчас вызову директора, и он объяснит нам, что комната эта существует со времен строительства здания и используется как чулан, в котором уборщицы хранят швабры и ведра. Хотите?
Герард Гаврилович затравленно мотнул головой.
– В общем, – ласково, как воспитательница в детском саду, сказал капитан, – суетиться по горячим следам нам не стоит. Сначала самим надо во всем разобраться, а уж потом поднимать шум и задавать вопросы посторонним людям. Посторонние они и есть посторонние.
– Вы правы, – понуро согласился Гонсо.
А сам подумал, что он влип по уши!
– Эх, Герард Гаврилович, дорогой, не понимаете вы, как вам повезло, когда я решил заскочить сюда за сигаретами. Если бы тут оказался только наш любитель лакомиться кока-колой, представляете, какой рапорт он бы накатал?
– А что же накатаете вы, капитан? – криво усмехнулся Гонсо.
Надо было сохранять достоинство! Во что бы то ни стало! Пусть обстоятельства против него, но он прав! Он вывел на чистую воду преступников.
– Я? А никакой протокол я составлять не буду. Не вижу смысла. Я понимаю, что тут какая-то ерунда произошла, но…
– Никаких «но», капитан. Об этой «ерунде» все равно придется доложить прокурору, – непреклонно, как киношный молодогвардеец, сказал Гонсо.
– Ну да… Правда, это уже на ваше усмотрение, как доложить. Доложить можно по-разному… Вы идите, Герард Гаврилович, в машину, а я сейчас перекинусь парой слов с директором, чтобы стабилизировать обстановку, и вас догоню.
Пока Герард Гаврилович с опущенной головой, придерживая рукой разорванную рубаху, пробирался к машине, капитан Мурлатов и впрямь отправился к директору. И дал ему несколько советов, похожих на указания, как вести себя сейчас и позже, если вдруг к нему обратятся из прокуратуры.
Дело в том, что капитан давно уже знал о промысле Моти Блудакова – осведомителей у него было достаточно. Поначалу Мурлатов только присматривался к блудаковскому бизнесу. Ничего принципиально он против него не имел. Выходец из пролетарской семьи, где заветы Ильича воспринимались как пересмотру не подлежащие, он считал, что доить богатых и толстых не только можно, но и должно. Единственное условие – делать это надо с умом. Как убедился капитан, работал Мотя именно так, не впадая в крайности и грубость. После этого Мурлатов встретился с Мотей и поведал ему о том, что ему все известно. А потом предложил ежемесячно отчислять в его пользу пристойную сумму за услуги, именуемые голодными журналистами некрасивым словом «крышевание». Мотя принял предложение с восторгом и даже сказал, что с самого начала хотел предложить Мурлатову участие в бизнесе. И надо сказать, Мотя ничуть не лукавил. Взаимополезные контакты с органами, пусть и греховные, крайне необходимы – таков был один из первых постулатов ученой сучки, ведь жизнь, по ее канону, – это рай для грешников.
Выйдя из кабинета директора, капитан позвонил по мобильнику и доброжелательно сказал:
– Мотя, а я тебя сейчас от тюрьмы спас. Ты знаешь, сколько это стоит?
– Догадываюсь, кэп, – радостно засмеялся Мотя.
– А как он тебя просек? Как он догадался, что ты за зеркалом? Ты сопел, что ли, слишком громко там от натуги?
– Да никак он меня не просек! В том-то и дело. Девочка, как договорились, ему случайно грудь показала, так он от волнения стал руками махать, а в руке бутылка! От этого херувима никогда не знаешь чего ждать! Жуткий тип. Но все, что нужно, я снять успел. Видишь, а ты не хотел подъезжать…
– Догадливый ты, Мотя. Ведь как он не умеет жить, так никто не умеет! – честно признал капитан. – Как будто чувствовал, что что-то должно случиться.
– Когда с этим Гонсо связываешься, лучше быть готовым ко всему!
Накануне капитан Мурлатов действительно не хотел тащиться в гостиницу, где у Моти был подготовлен сеанс с Гонсо. На кой черт ему там светиться?! Но Мотя настоял, упросил. Капитан вспомнил конфузию с дедом Кресало и согласился.
Он на самом деле знал все, капитан милиции Мурлатов. Разве что был не в курсе того, что хорошенькая девочка Маша имеет в определенных столичных кругах кличку Гаденыш. За то, что подводила людей под монастырь не по нужде и принуждению, а с упоением и вдохновением, что делало ее совершенно неотразимой.
Глава 22. Судебные перспективы
Вину свою я признал полностью и в ходе следствия, и в суде, в чем глубоко и искренне сейчас раскаиваюсь.
Из прошения о помиловании
Благополучно покинув поле брани с разбушевавшимся херувимом и тем самым счастливо избежав грубого мордобоя, Мотя тут же отправился к Шкилю, дабы самому поведать тому о происшедшем, пока другие не дали иные показания. В ненужном свете и ракурсе. Шкиль второй день торчал в «охотничьем домике», как он называл свою симпатичную дачку, и Мотя, пока ехал, лихорадочно обдумывал создавшееся положение. Дело в том, что Шкиль не был в курсе его бизнеса с отпрысками состоятельных людей. Мотя не стал его посвящать в эти вопросы по разным причинам. Во-первых, он был самолюбив и вовсе не считал, что обязан отчитываться перед Шкилем во всех своих делах. Во-вторых, помощь Шкиля ему была не нужна, он сам справлялся со всеми трудностями и, что скрывать, весьма гордился этим обстоятельством. Он вовсе не собирался ходить под Шкилем слишком долго. За учебу спасибо, но дальше мы уже поплывем на собственном плоту. А в-третьих, Мотя сразу понял, что атаман в таком бизнесе будет не помощником, а помехой. Шкиль с некоторых пор весьма поумерил свой пыл демократизатора и возмутителя спокойствия и теперь, как видел Мотя, все больше старался вписаться в высшее городское общество и потому всячески пытался уклониться от конфликтов с его верхушкой. Мотя же принадлежал к этому обществу от рождения и потому не стеснялся и не боялся работать именно с его представителями. Правда, жить так, как все, ему, Блудакову, его бывшая в употреблении совесть не позволяла. Но после сегодняшнего происшествия обращения к Шкилю было не избежать. А как все прекрасно шло! Гаденыш, легенду для которой разработали самым тщательным образом – Мотя даже раскопал для нее несколько эпизодов из студенческой жизни Гонсо! – действовала виртуозно. Никто, кроме Моти, не мог бы заметить, что грудь она обнажила вовсе не случайно, а нарочно, как договаривались. И платьишко было подобрано специально для этого дела. Мотя предупреждал ее, что с херувимом главное не переборщить. Никаких гнусностей и разнузданности – сразу спугнешь. Да и не нужны они. После истории в парикмахерской вполне достаточно романтического свидания с шампанским и обнаженной грудью. И Гаденыш, умная и вдохновенная злыдня, все усвоила с лёта. Но этот чертов херувим испортил всю обедню!
Мотя от души выругался. Объясняйся теперь со Шкилем! Унизительно. Противно было не потому, что Мотя его боялся, а потому, что надо признаваться в промахе, в том, что ты напортачил. А ученая сучка всегда говорила, что каждая неудача – пятно на репутации, понижение в классе, удар по самолюбию, синяк, который может помешать дальнейшему профессиональному росту и движению вперед. Шкиль последнее время из-за этой дочки прокурора стал совсем нервным. Он мог начать разоряться слишком неумеренно, а Мотя, при всей его наружной толстокожести, терпеть не мог, когда его в чем-то упрекали, да еще справедливо. На самом-то деле он обожал похвалы и восторги в свой адрес. Они укрепляли его веру в собственные силы и достоинства…
Во дворе «охотничьего домика» у джипа Шкиля возился какой-то крепкий парень в джинсах и кроссовках. Он мыл машину с таким видом и чувством, будто мыл голую телку. И естественно, Мотя подумал: а не сменил ли атаман из-за неразберихи с Василисой свою ориентацию? Конечно, парень со Шкилем монтировался плохо, но от голубых можно ждать чего угодно. Моте в столице такие дуэты встречались! Зона повышенного риска, одно слово.
Шкиль сидел за громадным письменным столом и изучал какие-то бумаги. Мотя, которого сбил с панталыку парень у джипа, не подготовил первую фразу, как его учили, и начал совсем неудачно:
– Атаман, я подзалетел!
Он сообщил это трагическое известие и лишь потом понял, что сморозил.
Шкиль, разумеется, ядовито улыбнулся:
– Мотя, тебе что – адрес гинеколога дать? А я-то думал, что ты у нас по другому делу.
– Тьфу, черт, совсем уже зарапортовался, – выругался Мотя, изображая раскаяние и удрученность одновременно. – У меня с Гонсо история вышла…
– Ну как же, как же, столкновение антител, спонтанный выброс энергии! Все в ужасе разбегаются по норам!
– Ничего спонтанного, атаман, все было продумано в лучших традициях и согласно уставу караульной службы, но ведь от этого придурка не знаешь чего ждать… Не человек, а ходячая неожиданность! Всегда выкинет такое, что предусмотреть невозможно!
– Так, Мотя, о твоих чувствах к гражданину Гонсо я наслышан. Что он может любой номер выкинуть, тоже знаю. Поэтому давай без сентиментальных предисловий. Что ты меня заранее разжалобить пытаешься! Случилось-то что? Давай колись без предисловий…
По мере Мотиного рассказа лицо Шкиля приобретало все более озадаченное выражение. Наконец он не выдержал:
– Погоди, Мотя, ты хочешь сказать, что загадочный детский шантажист, о котором столько слухов и разговоров, это… ты?
– Выходит, – скромно пожал плечами Мотя.
– Ну, Мотя! – Шкиль даже вскочил из-за стола и пробежался по кабинету. – Я знал, что от тебя всего после уроков ученой сучки можно ожидать, но такого!.. Подожди, но ведь среди тех, кого шантажировали, были друзья вашей семьи? Знаменитой семьи Блудаковых… И даже родственники твои!
– А что, родственники – не люди? – удивился Мотя. – С ними работать – одно удовольствие. Очень удобно. Во-первых, нужная информация сама в руки плывет. А во-вторых, на тебя подумать никто не смеет. Стесняются! – засмеялся Мотя.
Шкиль помолчал, пытаясь осознать услышанное.
– Мотя, а может, ты не человек? – наконец осторожно спросил он.
– Да ладно вам, атаман! Сразу – не человек. Знали бы вы про этих родственников то, что я знаю! Еще неизвестно, кто из нас не человек!
Шкиль задумался.
– А может быть, вы все – не человеки?
– Не надо обобщать, атаман. А то получится, что у нас только один человек на свете!
– Может, ты и прав…
– Атаман, я пойду горло промочу? А то после всех этих приключений даже сердечко постукивает.
– Иди, милый друг, иди, – неожиданно мягко согласился Шкиль.
Мотя, насвистывая, отправился на кухню. Похоже, он окончательно пришел в себя. Счастливый человек, все ему как с гуся вода, подумал Шкиль. А впрочем, чего ему бояться? Если разразится большой скандал, отдуваться придется не ему, а Шкилю. Потому что никто не поверит, что Мотя делал свой бизнес без ведома и участия Шкиля… И Мотю в результате простят, потому как он свой, несмышленыш молодой, глупый, еще исправится, а вот Шкиля накажут. Не юридически, нет. Накажут презрением, сделают изгоем, отверженным. Все его планы стать своим во вновь сложившейся верхушке города пойдут к черту…
Так что Моте ничего не угрожает, кроме каких-то упреков от родственников, на которые он чихал. В опасности на самом деле он, адвокат Шкиль, его планы и надежды, в которые вложено столько сил. Если скандал разразится, то и на его отношениях с Василисой можно смело ставить крест. Она, конечно, девушка прогрессивная, но… Грязи будет слишком много. Слишком!
Итак, что делать? Сначала четко оценить масштабы скандала. Насколько пошли круги по воде? А потом, имея точную информацию, любыми способами гасить, глушить, топить, не давая разгораться! И надо спешить!
Шкиль поднялся и пошел на кухню, где Мотя хлестал виски. На лице его уже была обычная блудливая усмешка. Вот ведь паршивец, подумал Шкиль, наворотил мерзостей и в ус не дует. Знает, что отдуваться за него другим придется.
– Ну, и чем все-таки закончилось твое сегодняшнее оперативное мероприятие? Скандалом? Прибытием милиции и составлением протокола? Завтра все будет в газетах?
– Атаман, ты плохо думаешь про Мотю, – икнул Блудаков. – Чья школа? Я заранее предупредил Мурлатова, чтобы он был там, на всякий случай…
– Мурлатов там был?!
– Наш дорогой и незаменимый капитан-разбойник произвел полную зачистку местности. Все выглядит так, как будто наш херувим напился с какой-то шлюшкой и, приставая к ней, произвел бой посуды и зеркал. Правда, за это наш доблестный капитан заломил такие деньги! Но делать нечего, цены растут, как чужие дети, – быстро и незаметно.
– Погоди, так что – Мурлатов у тебя в доле? – ошарашенно вскричал Шкиль.
Час от часу не легче! И самое позорное, что он ничего не знал. Где были ваши глаза, господин адвокат?! Совсем нюх потерял, влюбленный пингвин!
– Атаман, а кто учил, что первое дело в бизнесе – обеспечить силовое прикрытие, – невинно напомнил Мотя. – Мы свое дело знаем.
– Ну что ж, это несколько меняет дело…
Читать бесплатно другие книги:
