Куда смотрит прокурор? Звягинцев Александр
Весь вечер Шкиль пытался определить, рассказала ли секретарша из техникума Василисе о казусе с Гонсо, а если рассказала, то какое это произвело на нее впечатление? Самому спросить ее, знает ли она о скандале, как-нибудь ненароком, невзначай, все никак не представлялось возможности.
Василиса была рассеянна, задумчива, погружена в свои мысли.
– Мы сегодня грустим? – галантно, но и ядовито осведомился Шкиль.
– А у тебя оружие есть? – вдруг спросила Василиса.
– Оружие? – изумился Шкиль. – Тебе какое?
– Не знаю, все равно. Ружье…
– И зачем нам понадобилось ружье?
– Вот именно нам. Я сегодня вдруг вспомнила, что в Валенсии еще совсем не так давно влюбленному, желавшему известить весь мир о своей страсти, надо было выстрелить из ружья в землю у самых ног возлюбленной. Чем ближе к ней, тем лучше. Обычно это делалось, когда девушка шла домой с мессы. При этом она должна была не моргнув глазом продолжать свой путь, скромно потупив взор… Вот это я понимаю страсти!
– Знаешь, ружье у меня есть. И я готов пальнуть из него хоть сейчас. Давай только договоримся, когда. В церковь ты не ходишь. Значит, когда ты будешь возвращаться из техникума?
– Это будет смешно. Но нас с тобой не поймут… Если бы ты знал, о чем сегодня говорили на занятиях мои студентки!
– Ну, Вась… Уверяю тебя, я вполне могу себе это представить. И весьма живо. Я часто проезжаю мимо вашего заведения и вижу этих девиц, толпящихся у входа! Зрелище для людей с крепкими нервами. По-моему, побыв рядом с ними полчаса, вполне можно стать женоненавистником. Кстати, ты заметила, нынешние фильмы, книги, сериалы объединяет омерзительное отношение к женщине. Она в них обязательно – кобыла, телка, девка, соска… Увы, глядя на твоих студенток, невольно подумаешь, что для них эти названия – самый раз. Другие им просто не подходят.
– Ну, они разные бывают, – вяло возразила Василиса.
– Уверен, они и сами себя так называют. И это их ничуть не обижает. Обрати при случае внимание – в газетах самые грязные материалы, со всякими физиологическими подробностями и извращениями подписаны женскими именами. Иногда мне кажется, что женщина не только спивается быстрее мужчины, она и разврат принимает гораздо спокойнее, без особых эмоций. Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу – о духовном…
– Экий вопиющий мужской шовинизм. Видел бы ты наших студентов мужеского пола! Послушал бы их откровения!.. Боюсь, дорогой мой, ты просто не очень представляешь себе женщин, их внутренний мир…
– Может быть, – не стал спорить Шкиль.
Но невольно вспомнил разговор с московским приятелем, работающим в одной очень продвинутой рекламной компании. Денег там крутится много, тратятся они легко. Молодых женщин среди сотрудников тоже в избытке. И все современные, «без комплексов». Уже привык, рассказывал приятель, к регулярному отбору девиц на свободные должности. «Представляешь, пятьдесят качественных телок дефилируют перед тобой и каждая готова на все прямо немедленно? – продолжал приятель. – У моих сопливых начальников особый шик, придя утром на работу, бросить на стол какой-нибудь глянцевый журнал с роскошной девицей на обложке и небрежно обронить: „Мой товар. Уже вторую неделю пялю эту овцу“.
В соседнем кабаке во время обеда ничего не стоит познакомиться с офисной девицей из другой «продвинутой компании», договориться насчет ужина, а после ужина тут же и поиметь. Качество девицы прямо соотносится с кабаком и со счетом за обед. Чем круче кабак и счет, тем качественнее девица, тем охотнее они идут на контакт.
После работы вся контора валит в «свой» бар по соседству – там бухают и обсуждают всякие неформальные рабочие моменты. Если не успел в обед, можешь снимать тут же, практически любую, они для того и приходят. Причем речь не о шлюхах, а об обычных девицах из офиса, которые в штатном расписании именуются менеджерами, консультантами, маркетологами… Среди них немало таких, которых предоставляют клиентам и партнерам в качестве отката за выгодный контракт.
«И ни разу, – грустно заключил приятель, – я не встретил симпатичную мне женщину. С которой возможна душевная близость, с которой хочется просто быть, а не „пялиться“… А может, просто все эти девицы так иссушили мой мозг, истоптали душу, что всюду мне мерещатся уже только они?»
– Знаешь, я очень хорошо представляю себе будущее этих твоих девиц… – обратился Шкиль к Василисе. – Их будущих мужей!.. Семьи… Они каждый день проходят перед моими глазами. Одна моя клиентка рассказала: «Живу с мужем, как Анна Каренина, – не записана, не прописана, денег не дает». А другая написала: «Муж меня не бил, он только обругал меня нецензурными словами полового назначения, взял за волосы и пригласил домой. В результате чего я лежу в больнице…» Вот такой таинственный внутренний мир, о котором ты говоришь.
– Ну, это ты придумал!
– Такое не придумаешь. Вась, а что тебя вообще занесло в этот дурацкий техникум? Не понимаю! Если речь о деньгах, можно придумать что-нибудь поделикатнее…
– Артур, а ты помнишь «Вишневый сад»? – вдруг спросила Василиса.
Чуть помедлив, Шкиль уточнил:
– Сад натуральный или чеховский?
– Пьесу, конечно.
– Ну, как же… Многоуважаемый шкаф… Что там еще? Ах да! Человека забыли…
– А ты помнишь Лопахина?
– Который сад купил? И стал его рубить?
– С этой пьесой у Чехова как-то странно все сложилось. Он упрямо твердил, что написал комедию и не понимает, почему ее играют как драму или даже трагедию. Но ее играли и играют именно так – как драму! Во все времена, при любой власти…
– А ты поняла почему?
– Да что там понимать! Что может быть веселого и смешного в исчезновении мира, в котором ты рос и который тебе близок!
– А Чехов, значит, этого не понимал? – аккуратно, чтобы не обидеть искренне, как ему показалось, взволнованную Василису, пошутил Шкиль.
– Просто он был увлечен другими идеями. Прогрессивными, революционными. Он хотел вывести нового героя, за которым будущее. И потому сердито объяснял всем, что в Лопахине написал не какого-то там капиталистического хищника, а нового человека – делового, но с «тонкими, нежными пальцами, как у артиста»… Он хотел в Лопахине явить публике что-то новое, совершенно непохожее на купцов Островского, всяких там самодуров и грубых хищников, и… Не получилось! Никто не смог такого Лопахина, который виделся ему, достоверно сыграть. За сто лет! Пробовали – не получается, фальшь прет, нелепость очевидная. То же и с объявлением пьесы комедией. Да, герои смешные, жалкие, неуклюжие, сплошные несчастья и недоразумения, болтают, ничего не делают, но симпатии-то все равно на их стороне, потому что им сочувствуешь. Потому что с ними уходит грустная красота жизни. И Лопахиным, хватившим топором по вишневым садам, любоваться совсем не хочется. Ну не получается никак!
Шкиль задумался. В словах Василисы, судя по всему, был какой-то важный для нее смысл.
– И потому зрители в душе всегда над героями «Вишневого сада» будут тихо грустить, а Лопахина воспринимать как хищника, погубившего остатки чего-то недоступно прекрасного. Хоть с тонкими пальцами, хоть без…
Василиса замолчала.
– Я должен принимать это как аллюзию? – разыгрывая обиду, догадался Шкиль. – Этакий тонкий намек на толстые обстоятельства?
– Не сердись. Но ведь многие не могут воспринимать тебя иначе.
– Ясно, значит, я – хищник, раздирающий кровавыми лапами что-то невыразимо прекрасное! Может, напомнить, каким оно было, это невыразимо прекрасное прошлое?
– Не надо. Мне просто кажется, что ты не понимаешь, как многие в городе относятся к тебе…
– И как?
– Настороженно. С предубеждением.
– Что значит – многие?
– Ну, прежде всего – отец. Это уже много.
– А ты? Ты тоже побаиваешься меня?
– Нет, я, пожалуй, нет. С некоторых пор. Но, Артур…
– Что, Василиса Жановна, что?
– Ты бываешь как-то по-американски прост.
– По-американски… Может, ты объяснишь, что это значит?
– Ну, как тебе сказать… Я вот как-то прочитала: американцы, много дней бомбившие Афганистан, в том числе и в дни священного месяца Рамадана, сбрасывали на афганцев с тех же самолетов пирожные и конфеты. Потому как после Рамадана мусульмане по традиции угощают друг друга сластями. Вот и они решили их угостить. Для ума американского – это нормальный ход. Для ума более эмоционального и этически развитого тут безобразная грубость и тупое презрение к людям. Или циничное издевательство. Но как им, американцам твоим, это объяснить?
– Эти пирожные – их ели?
– Но разве дело в этом?
– Нет, ты скажи, их ели или не ели?
– Кажется, ели…
– Не кажется, а точно ели. Тогда в чем проблема? Нет, не надо на меня махать руками! Я понимаю, что сделано грубовато, но ведь работает! Действует. Что поделаешь, у каждого свои сильные стороны. Одни чувствительны, как чеховская горничная, которая, помнишь, чуть что – в обморок падала. А другие грубы, бесчувственны, но способны добиваться своего. Все разные и все не равны.
– Увы…
– Увы? А знаешь, что Бердяев говорил о неравенстве?
– Погоди, Артур! Ты и Бердяев? Извини, но это как-то не очень монтируется.
– Я понимаю, что безжалостному хищному зверю такое не к лицу, но, извини, я читал такие книги, которые и ты вряд ли читала! Например, речи дореволюционных адвокатов… Так вот Бердяев писал, я специально выучил: «Неравенство есть основа всякого космического строя, есть оправдание самого существования человеческой личности и источник всякого творческого движения в мире. Всякое рождение света во тьме есть возникновение неравенства. Всякое творческое движение есть возникновение неравенства, возвышение, выделение качеств из бескачественной массы». Оправдание и источник, свет во тьме! Как?
– Скорее всего, оно так и есть. Но в обычной жизни люди задумываются о неравенстве совсем по другим поводам. Когда начальнику – все, тебе – ничего. Сосед богатеет, а ты – в беспросветной нужде. И понимаешь – в лицах этих начальников и соседей чаще всего ничего космического или творческого нет. Одна лоснящаяся сытость. В общем, глядя на них, увидеть «рождение света во тьме» не получается.
– А надо научиться! Надо просто заглянуть за первые впечатления, за предубеждения, за слухи и сплетни.
– Я стараюсь, Артур, стараюсь не обращать внимания на слухи и сплетни. Стараюсь не верить первым впечатлениям. Хотя… Говорят, что они самые верные, – лукаво улыбнулась Василиса.
– Ерунда, – чрезмерно горячо возразил Шкиль. – Поверь мне как адвокату. Я видел монстров с повадками и обликом херувимов, грязных ненасытных распутниц с внешностью непорочных дев, тихонь, сладострастно дожидающихся своего часа, чтобы кого-то уничтожить…
– Ох, страшно с тобой, Артур! Все-то ты знаешь, все-то ты видел, – насмешливо бросила Василиса, решительно вставая. – Пойдем-ка лучше сыграем во что-нибудь! Окунемся в порок с головой. Забудемся в низких страстях! А то я что-то сегодня действительно расклеилась, как… чеховская горничная! – засмеялась Василиса и показала Шкилю язык.
А он вдруг подумал, что так и не знает, как она восприняла историю с Гонсо. Какие-то смутные, неприятные предчувствия шевельнулись в Шкиле. Впрочем, к своему удивлению и некоторому раздражению, такие чувства он испытывал каждый раз после встречи с Василисой. Может быть, в этом и был секрет ее притягательности?
– Кстати, об испанских нравах, которые произвели на тебя столь сильное впечатление… – Шкиль взял Василису за руку и притянул к себе. – Был еще в Средние века в Испании такой Хуан Руис, который написал «Книгу благой любви». Так в ней дается такой совет влюбленному: «Без колебаний, но умеренно применяй иногда силу, ибо только страх и скромность не позволяют женщинам уступать твоим желаниям».
– А что, он, видимо, знал в этом деле толк, этот самый Хуан Руис, – загадочно сказала Василиса.
Шкиль притянул ее совсем близко.
– Но умеренно, Артур, – засмеялась Василиса, ничуть не сопротивляясь. – Не забывай, что там сказано – без колебаний, но умеренно…
Туз маялся, не зная, как начать разговор с Василисой, которая вернулась домой довольно поздно. Дочь была не в духе, и от нее явственно попахивало вином. О происшествии с Гонсо они еще не говорили, и Туз мучительно соображал, как и когда завести этот разговор половчее.
Василиса вышла из ванной в своем халате до пола, с полотенцем на мокрой голове. Туз суетился на кухне с чаем. Она забилась в угол дивана и, вздохнув, сказала:
– Пап, ты долго будешь ходить вокруг да около? Давай выкладывай смягчающие обстоятельства, выявленные следствием детали и факты, проливающие новый свет на поведение подозреваемого…
– Ты о чем? – заюлил Туз, еще не подготовивший речь в защиту Гонсо.
– Пап, весь город об этом говорит, а ты не знаешь? – укоризненно сказала Василиса. – Этот герой куда-то спрятался, ты ходишь, как тень отца Гамлета! Ну, с тем-то ясно, но ты-то чего перепугался? Ты ж прокурор, тебе не к лицу и не по летам! Будь проще, возьми себя в руки. Я уже выслушала несколько версий этого прискорбного события в городской парикмахерской, готова выслушать твою. Итак?
– Понимаешь, дочь, глупость всегда труднее всего объяснить!
– Что же ты мне все расписывал, какой он скромный, но умный? А он, оказывается, буйный и глупый. Ничего себе комбинация! И такого-то человека ты мне в мужья продвигаешь? Мне – единственной и любимой дочери…
– Да не он глупый, а ситуация идиотская!
– Ну, ясно… Жертва роковых обстоятельств. То секретные документы потеряет, то к девицам прямо на публике под юбку лезет! Есть один фильм, итальянский, там старик залез на дерево и вопит: «Хочу женщину! Хочу женщину!» Все понятно. А тут молодой мужчина! Я знаю, мужчин иногда с этим делом так припрет, что хоть караул кричи, но… В парикмахерской, в антисанитарных условиях!
Никогда раньше Василиса не говорила так вольно с отцом на подобные темы, и Жан Силович только растерянно смотрел на нее.
– А может, – как бы не замечая растерянности отца, продолжала Василиса, – ему на роду написано в идиотских ситуациях пребывать? Тогда я, знаешь, несогласная. Извини. Жить с юродивым! У меня никакого такого желания нет. Об этом мы с тобой не договаривались. Мы говорили о молодом, перспективном, растущем работнике прокуратуры, а тут на тебе – чеховский Епиходов по прозвищу «двадцать два несчастья». Только местного разлива.
– Погоди, Василиса. Никакой он не юродивый. Ты полегче немного… Документы, кстати, нашлись!
– Поздравляю! Вот счастье-то привалило! Значит, не перевелись еще добрые люди!
– Еще какие добрые! Адвокат Шкиль, между прочим, вернул.
– Артур?
– Артур собственной персоной. Вернул и даже ничего не попросил взамен.
– Мне он ничего не сказал…
– А зачем? Он же знает, что я сам тебе все расскажу!
– Вот видишь ты какой. Шкиль для тебя злодей. Что ни сделает – все не так, все с каким-то злым умыслом. А Гонсо твой любимчик, поэтому ты ему все готов простить. Может, и в парикмахерской все не так было, как люди видели, а просто поговорили они о любви и дружбе и разошлись взаимно обогащенные!
– Ну, случайно все это у него получилось, пойми ты! Не хотел он. Рукой неловко махнул…
– Это ты, пап, на суде скажешь.
– На каком еще суде? – опешил Туз.
– Не на страшном, конечно, – фыркнула Василиса. – В нашем городском. Насколько я понимаю, действия нашего с тобой друга вполне можно квалифицировать как хулиганство и требовать от него возмещение морального ущерба.
– Какое там хулиганство! – опешил Туз. – Ну ты даешь! Тоже еще прокурор объявился!
– Самое обыкновенное, да еще в циничной форме!
И Туз пожалел, что в свое время заставил дочь почитать внимательно Уголовный и Гражданский кодексы. Втайне он тогда надеялся, что, может, Василиса увлечется юриспруденцией. Но Василиса быстро к таинствам сей науки охладела, хотя кое-какие формулировки в ее голове засели прочно.
– Моральный ущерб! Какой такой ущерб он ей причинил?
– А откуда ты знаешь, что он там ей причинил? – каверзно ввернула Василиса. – Может быть, девочка чувствует себя на веки вечные опозоренной? Может, она теперь по ночам не спит? Просыпается в кошмарах? Может, она теперь на себя руки наложит? От страданий? Мы, девушки, народ хрупкий, чувствительный!
– Насколько я знаю, руки она на себя накладывать не собирается, – не слишком уверенно возразил ошарашенный напором дочери Туз. – А вот ты все это откуда взяла?
– Поинтересовалась. Провела следственную работу. Все-таки кандидат в мои женихи как-никак в деле замешан!.. Кстати, Эльвира до тебя еще не добралась? Учти, она будет требовать возбуждения уголовного дела. Если, говорит, Туз откажет, вздумает своего работничка выгораживать, прямо в суд обратимся. Так что имей в виду. А я спать пошла…
Туз и Василиса разошлись по своим комнатам. Но оба долго еще не могли заснуть и лежали в темноте, думая о событиях и новостях, что свалились на них в последние дни.
Василиса пыталась разобраться, чем ее чувства к Гонсо отличаются от чувств к Шкилю и какие сильнее, но быстро запуталась. Ясно было только, что окончательно она еще ничего для себя не решила, никого не выбрала и должна будет мучиться дальше, да еще неизвестно сколько. Почему Гонсо не пришел и не рассказал ей все сам? Неужели там что-то действительно было?
А Туз ворочался в постели потому, что ясно чуял: все, что случилось, происходит не случайно, кто-то направляет события, но так ловко, что не поверишь, будто это конкретный человек. А может, на Гонсо в самом деле ополчилась судьба и тогда надо только кряхтеть да терпеть?
Глава 17. Сельские впечатления
Учитывая, что кур съели свиньи, что подтверждается наличием на их мордах пуха, уголовное дело по данному факту кражи возбуждать нет оснований.
Из постановления об отказе в возбуждении уголовного дела
Прокурорская «Волга», набитая гостинцами и подарками для сельских родственников Туза, несла Гонсо из города в неведомые дали, дабы мозги его, как выразилось начальство, маленько охолонули после дурацких, опять же по выражению начальства, событий последних дней. Перед Гонсо, сидевшим рядом с водителем, расстилалась бескрайняя степь, испускавшая из своих подземных глубин жаркое марево. Белесое небо над степными просторами тоже исходило жаром. Тугой горячий ветер бил в раскрытое окно машины и постепенно выдувал из головы Гонсо сумрачные настроения. Встреча с Алиной, девушкой-парикмахершей, с которой он столь постыдно попал впросак, буквально вернула его к жизни.
Алина оказалась тихой и застенчивой. Еле слышным голосом убеждала она Герарда Гавриловича, что ничуть на него не сердита. Она понимает, что все случилось непреднамеренно и случайно. И никаких заявлений и жалоб она писать не будет. Хотя ее и подбивают на это. Родители и еще кое-кто. А вообще-то она теперь знаменитость – к ней в парикмахерской очередь из мужчин каждый день. Вот только противно, что все подмигивают и намекают на «тот случай». И потому она теперь на работу ходит в джинсах. Девушка, чувствовал Герард Гаврилович, была замечательная, и если бы не Василиса…
С Василисой было все значительно сложее и запутаннее. Ни позвонить ей, ни встретить как бы случайно после работы Гонсо не решился. Так и уехал не объяснившись. Вот и думай теперь, что ждет его после возвращения.
До села Герард Гаврилович добрался часа через два, и здесь для него началась расчудесная жизнь в большом просторном доме Силы Васильевича Туза.
Старик Туз, обросший, как леший, седой бородой, страдал ногами и потому целые дни сидел во дворе на широкой оттоманке, застеленной ковром, зорко наблюдал за всем происходящим вокруг и слушал радио. Так что был в курсе всех событий как в стране, так и в мире. И спорить с ним о международном положении было тяжело. Особенно дед не любил президента Буша-младшего и говорил, что от человека, бросившего пить, можно ждать всего. У пьющего человека, разъяснял дед, мозги привыкают работать при подпитке алкоголем. А когда алкоголь перестает поступать в организм слишком резко, мозг повреждается, и это приводит к самым неописуемым результатам. Поэтому когда поступило сообщение, что Буш подавился соленым крендельком, у деда был самый настоящий праздник – его теория нашла блистательное подтверждение. В честь чего было выпито изрядное количество самогона и домашнего вина.
Время от времени дремавший на оттоманке дед покрикивал на Барса – такую же крупноголовую, как он сам, кавказскую овчарку, то спавшую на сырой земле, спасаясь от жары, то неутомимо носившуюся вдоль забора, охраняя хозяйство деда Туза и немилосердно облаивая всякого, кто шел за забором.
А хозяйство у старого Туза было просторное и богатое – сад, огород, курятник, виноградник, малинник, пруд. Старик Туз уходил в дом только спать. Так и текла бы его жизнь в философском направлении, если бы не проклятые пацюки. Эти расплодившиеся неизвестно по какой причине в ходе перестройки и реформ крысы довели деда до состояния пролетарского гнева, и все его мысли в последнее время были заняты только ими. Дед вынашивал планы их полного уничтожения и готовился к большой военной кампании против богопротивных иродов.
Гонсо отвели в доме тихую прохладную комнату, где его никто не тревожил.
Но в первый же день старик предложил ему ночевать в саду под открытым небом. И Герард Гаврилович провел необыкновенную ночь, разглядывая звездное небо, прислушиваясь к таинственному трепету листьев, вникая в перекличку собак, вздрагивая от ударов падающих яблок о землю, думая непрестанно о Василисе то с восторгом, то с бурным отчаянием…
Утром старик как бы случайно спросил:
– А ты, сынок, как – женатый?
– Да нет, холостой еще, – как можно равнодушнее ответил Герард Гаврилович.
– Эх, жалко! – поскреб в бороде старый Туз. – Холостые мужики – они народ беззащитный.
– Это почему же? – удивился Герард Гаврилович.
– А потому что у них рога не растут, – не моргнув глазом ответил старик. – Им ни бодаться, ни упереться нечем!
За сивой щетиной было не разобрать, ухмыляется старый Туз или нет, но одно Герард Гаврилович уяснил себе сразу – старик непрост и на язык ему лучше не попадаться.
А на следующий день приехал в гости «местный Анискин» – именно так отрекомендовал ему еще в городе Жан Силович местного участкового Трофима Лукича Желвакова. Это был суровый, неулыбчивый мужик с загорелым до вишневого цвета лицом, постоянно промокавший носовым платком изнутри свою форменную фуражку, на которой пот выступал, как роса поутру.
Желваков покатал Гонсо по району, а как-то за пивом, криво усмехаясь, поведал Герарду Гавриловичу историю, которая еще в советское время прервала его служебную карьеру и оставила в звании майора на веки вечные…
Его направили в соседний городок заместителем начальника отдела внутренних дел. С перспективой, так сказать, потому что действующий начальник выходил уже на пенсионную прямую. Желваков прибыл к месту службы, полный надежд и желания проявить себя. Но начальнику кто-то из доброжелателей настучал, что приехал он с указанием как можно быстрее занять его кресло. И начальник, человек завистливый и болезненно мнительный, решил сыграть на опережение.
Был устроен грандиозный запой по поводу его собственного дня рождения, на котором он умело довел Желвакова до потери способности разумно соображать. А потом сказал, что теперь пора по бабам, потому что глупо им, двум таким завидным мужикам, надираться как каторжникам без женской ласки. Когда Желваков осведомился, где ж их взять, начальник на правах старожила продиктовал ему адрес и приказал идти по нему в поисках некоей Зины, которая их, красавцев, только и ждет. Причем строго наказал: стучи, пока не откроют. Дом большой, она может в дальней комнате и не услышать. А сам остался прибраться и пообещал скоро быть следом.
Желваков, хоть и не без труда, нужный дом нашел. Принялся стучать, ему долго не открывали. Возбужденный, он приложил ладони ко рту и закричал: «Зина! Открывай!» Ответа не последовало.
С тупым пьяным упорством, восхищаясь собственным остроумием, он продолжил свои занятия: «Зиночка! Зинаида!.. Зинуля!.. Зинушечка!.. Зинок!..» Веселье так и распирало его.
Наконец на крыльцо вышел почему-то встревоженный мужик в майке-сетке и официальным голосом спросил:
– Товарищ, вы, собственно, по какому вопросу?
С пьяной удалью и прямотой он ответил:
– Да мы, собственно, на предмет…
И тут Бог смилостивился над ним и удержал от последнего ужасного слова.
– …на предмет женской ласки! – закончил он.
– А почему по этому вопросу вы пришли именно по этому адресу? – несколько нервно поинтересовался мужчина.
– Дак, – пьяно икнул Желваков, – это всем известно… Улица… дом… постучать… Спросить Зину… И полный вперед!
– Интересно, – задумался мужчина в майке-сетке. – Интересно! Значит, всем известно?
– Всем-всем, – замахал руками Желваков. – Сюда весь район дорожку знает!
– Вот даже как! – крякнул мужчина. – А вы кто такой?
– Я-то? Настоящий советский человек! – изумился непонятливости таинственного мужика Желваков. – А ты кто?
– А я первый секретарь райкома партии, – звенящим от едва сдерживаемой ненависти голосом ответил мужик.
– Ага, секретарь, значит… Да еще первый! – с рассудительностью и дотошностью совершенно пьяного человека проговорил Желваков. – А что же ты тогда здесь делаешь, если ты секретарь? – с хитрой, как ему казалось, улыбкой спросил он. – Да еще первый?
– Живу я здесь.
– Ишь ты, живет он, – не поверил Желваков.
И вдруг почувствовал, что стремительно трезвеет. А вместе с трезвостью на него неудержимо накатывают ужас и стыд…
– Вот такая, понимаешь, запендя получилась, – раздумчиво произнес участковый, видимо в тысячный уже раз переживая события той давней бурной ночи. – Всем запендям запендя! На всю оставшуюся жизнь…
– А запендя – это что? – не удержался от вопроса Гонсо.
– Запендя-то? Ну, это закавыка, казус. У меня милиционер один служил, белорус, вот он эту запендю и запендюривал по любому случаю. И ко мне с тех пор прилипло…
– А что, слово интересное, выразительное, – пытался отвлечь Желвакова от печальных воспоминаний Гонсо.
– Ну так! Считай, народная мудрость.
– А потом-то что было? С секретарем?
– Что там у него со своей Зиной было, я точно не знаю, но представить очень даже можно… Сам я с места происшествия смылся – догадался, слава богу.
– А начальник?
– Начальник? В морду я ему тогда, Герард Гаврилович, конечно, дал, – задумчиво припомнил Желваков, предварительно хорошо хлебнув холодненького пивка. – Так аккуратно, чтобы никто не видел. Но польза от этого была только моральная – с должности меня поперли сразу. Потому что я, как товарищ Берия, сразу выпал из высокого доверия. И навсегда. Начальство меня невзлюбило страшно. Уже ни райкомов сколько лет нет, ни секретарей, ни первых, ни всех остальных, а начальство с тех пор все на меня косится, каких-то пакостей ждет… Да мне уже на это наплевать. Жду не дождусь, когда на пенсию уходить. Буду тогда со старым Тузом на лавочке сидеть, радио слушать и ворчать на всех во всем мире. А сейчас мое хозяйство вот оно…
Желваков достал потертую планшетку, вынул из нее несколько бумаг и торжественно зачитал:
– «Кандыба В.Т. без моего разрешения лег на меня и стал совершать возвратно-поступательные движения так быстро и ловко, что я не успела и не посмела посопротивляться». А, Герард Гаврилович, как излагает, собака! Понимаешь – не успела, а главное, не посмела… И заметь, именно – посопротивляться! Маленько так, для вида и очистки совести. А то, не дай бог, этот Кандыба В.Т. с нее слезет!
А вот еще… «Кроме того, прошу учесть, что прежние судимости характеризуют меня как хулигана. А хищение – не мой профиль работы». Или: «Он остановил меня и попросил десять рублей. Я дал. А он стал давать мне сдачу кулаком. Нанес сильный удар в живот и тем самым разбил до крови нос». «Хвощан бывает пьян систематически, каждый раз устраивает скандал, не упускает случая и побить. В работе не нуждается, так как живет на моем иждивенстве и даже спасибо не скажет. Прошу принять меры к хулигану. Но если будете сажать, то ненадолго. Потому как я к нему сильно привыкла».
Герард Гаврилович, и сам читавший немало таких бумаг, тем не менее не выдержал и расхохотался.
А Желваков уже зачитывал другое сочинение:
– «Отношения в нашей семье накалялись с каждым днем. И вот в этой нервной обстановке я совершил кражу кирпича со стройки. Что является смягчающим меня обстоятельством. А сумма иска о разделе двора, предъявленная мне вышеупомянутой женой, является ненаучной фантазией и прямо пропорциональна ее корыстным запросам…» А вот! «Алкогольные напитки употребляет не зло, но имеет опасную тенденцию – пить в одиночку. В последнее время снизил требовательность к себе, но повысил халатность…»
Герард Гаврилович сжал зубы, чтобы не заржать. На душе стало легко и весело.
– Смешно? – спросил Желваков, засовывая бумаги обратно в планшетку. И сам себе ответил: – Смешно. Но это мой мир, Герард Гаврилович, мой. Я его знаю и понимаю. У нас два мужика, соседи, поссорились. Так один другому в выгребную яму ночью дрожжей огромную пачку бросил. Ну, там и пошел процесс брожения. Да такой, что из ямы все добро вспучилось и оба двора залило. Утром народ встает – из дома выйти нельзя, дерьмом все затопило. А запах – на все село. Пока дерьмо собирали – помирились. Вот это – по-нашему. Это я понимаю. Тут я свой человек – пусть в дерьме, но вместе с людьми. А то, что сейчас надвинулось, мне чужое напрочь. Не понимаю я, что происходит. И понимать не хочу…
Желваков секунду задумчиво помолчал.
– Ну как понять, когда мальчишка, тихий и застенчивый, студент техникума, пишет письмо настоятелю нашей церкви с требованием положить в условленное место «дипломат» с миллионом рублей, а иначе он взорвет в храме во время службы гранату с отравляющим веществом! Ты понимаешь, Гаврилович, не сам храм взорвет, а людей молящихся гранатой с отравляющим веществом! Ты мне объясни, как такое сопливому еще пацану в голову прийти может?! Там же во время службы только бабки с детишками – и вот их он отравляющими веществами…
Или мы тут задержали молодых бандитов с оружием. Стали разбираться, что, да как, да почему… А они знаешь что говорят? Мы, говорят, делим район на сферы влияния! Кто что контролировать будет. Понимаешь, нас всех с дедами, бабами, ребятишками, с отцовскими домами и могилами делят между собой. Я как услышал, меня аж ошпарило как будто. И самое интересное, все всё знают, а сделать ничего нельзя. Так еще адвокаты из города понаехали – а почему вы их задержали, по какому праву? Говнюков этих… Я бы их, будь моя воля, на площади положил голыми задницами кверху и порол розгами в рассоле недельку. И день, и ночь. Может, до них бы что и дошло! Так нет, я им права должен зачитывать!.. И адвокатов этих тут же расстелил бы, чтобы понимали – защищать надо людей, а не выродков со свихнувшимися мозгами.
Не могу я на все это спокойно смотреть, душу мне выворачивают наизнанку. Я могу понять, когда человек кирпич со стройки украл, чтобы себе во дворе кухоньку построить. Но когда врач продал все запасы донорской крови в больнице и ему не с чем операции делать – понять не могу… Нет, лучше с дедом Тузом на лавочке на солнышке греться. И про президента Буша, который крендельками солеными подавился и с дивана упал, разговаривать…
– Он тут еще с велосипеда упал, – вспомнил Гонсо. – С одноколесного.
– Я ж говорю – тема богатая, – задумчиво сказал Желваков. – На наш век хватит!
Старый Туз сиял как намасленный блин. Оказывается, во время отсутствия Гонсо он провел давно задуманную войсковую операцию против пацюков. Операция прошла блестяще. Всем сельским пацанам было сказано: тот, кто принесет в дом старого Туза крысоловку, поставит, где укажут, а потом принесет пойманного пацюка, получит сразу десять рублей. Пацаны тянулись в дом Туза несколько дней, были даже и девчата. Крысоловки расставили по всем углам подвала, а в объявленный день пришли их забирать, так как семейство Туза даже подходить к ним боялось. Туз лично принимал каждого пацюка, визжащего от злобы и страха, а взамен вручал десятку.
Прием боевых трофеев к приезду Гонсо и Желвакова был закончен, и им только оставалось слушать хвастливые речи старика, гордого собственной смекалкой. Желваков решил покурить на свежем воздухе рядом со счастливым от собственной хитрости стариком. Он закурил, а горящую спичку бросил в стоявшую рядом бочку.
И тут из бочки вдруг полыхнуло адским пламенем, и раздался отвратительный и страшный визг, от которого у всех заложило уши. Желваков заглянул в бочку. Увиденное так ужаснуло его, что он невольно пихнул ее от себя. Бочка свалилась набок, и из нее врассыпную бросились по всему двору взятые старым Тузом в полон пацюки, горящие адским огнем.
Оказалось, разрабатывая план операции, дед Туз, увлекшись планами поимки, совершенно за был о финальной стадии – куда пойманных гадов девать. И когда пацаны понесли их одного за другим, не нашел ничего лучшего, как сказать, чтобы они бросали их в бочку с отработкой – отработанным машинным маслом, которым Туз обычно покрывал доски забора, чтобы не тратиться на краску. Отработка пропитывала доски до такой степени прочности, что их уже не брали ни дождь, ни снег. А когда Желваков бросил туда спичку, она, само собой, полыхнула!
Горящие пацюки трассирующими пулями разлетелись по двору и скрылись из глаз. Но несколько нырнули в летний курятник, сколоченный из реек и фанеры, и чуть ли не сразу в нем занялось-загудело веселое пламя. И тут же раздался отчаянный петушиный крик и испуганный клекот кур.
Дед Туз смотрел на происходящее с раскрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Застыл и обалдевший от неожиданности происходящего майор Желваков с сигаретой в руке.
И лишь Герард Гаврилович героически бросился к курятнику. Он распахнул хлипкую дверь. Обжигающий ком горячего воздуха и искр ударил его в лицо, в грудь. Опрокинул на землю. А потом над ним пронеслась орда уцелевших, но изрядно обгоревших и обезумевших от страха курей, после чего прямо на него рухнула горящая крыша курятника…
Отбросив ненужную уже сигарету, майор Желваков ринулся на выручку. Так как первое, что попалось ему на глаза, были ноги Герарда Гавриловича, он вцепился в них и одним могучим рывком выволок все тело Гонсо из-под полыхающих обломков курятника.
Дед Туз закрыл глаза – ему показалось, что Герард Гаврилович не шевелится.
Когда он открыл их, ситуация уже радикально переменилась. Герард Гаврилович, которого майор Желваков пристроил прямо на траву под ближайшей яблоней, прислонив спиной к стволу, бессмысленно смотрел то на догоравший курятник, то на кур, которые уже как ни в чем не бывало кудахтали и клевали червяков прямо у его ног.
– Ничего, Гаврилыч, вроде все цело, на лбу только ссадина, да волосы маленько обгорели, – успокаивал его Желваков. – Ну да мы в парикмахерскую тебя сводим, подровняем, будешь как новенький! У нас, знаешь, такая парикмахерша молоденькая! Как начнет возле тебя виться… И стрижка и массаж в одном флаконе! А под халатиком у нее, считай, ничего нет. После такой стрижки мужики чуть ли не вприсядку идут!
Герард Гаврилович со стоном закрыл глаза. Он живо представил себе, как предстанет перед Жаном Силовичем и Василисой с перебинтованным лбом, обстриженной головой, благоухающей цветочным одеколоном после посещения очередной молодой парикмахерши… И скажет, что пострадал при спасении курятника…
– Прямо дым с коромыслом, – прохрипел дед Туз. – Было дело под Полтавой! Меня теперь бабка за курей да курятник не помилует.
– Да, всем запендям запендя получилась, – согласился Желваков. – Кто на нашего пацюка руку поднимет, тому головы не сносить. Дело известное. С ними, тварями, надо с умом обходиться.
Глава 18. Кутеж и последствия
Он выпил. Я тоже. Он стал меня бить.
Я спросила: «За что?» Он сказал: «Нужно». И тогда я не стала сопротивляться…
Из протокола допроса
– Шеф, все пропало!
С этими словами из кинокомедии советских времен Мотя Блудаков ввалился в кабинет Шкиля, плюхнулся в кресло и стал вытирать несвежим платком свое залитое потом лицо.
Артур Сигизмундович неодобрительно оглядел тяжелое, как полиэтиленовый пакет, наполненный водой, колыхающееся тело своего помощника. Надо же так распустить себя! А впрочем, возможно, это врожденное, и бедного Мотю не в чем винить.
– Так что случилось? Неужели пропало действительно все? Или что-то осталось? – ехидно спросил Шкиль.
– Сучка не хочет! – трагическим тоном провозгласил Мотя.
– А кто у нас нынче сучка? И что она не хочет? – терпеливо уточнил Шкиль.
– Да парикмахерша эта, пропади она пропадом! Комсомолка, спортсменка, понимаешь! Умру, но не дам поцелуя без любви, блин! Но я другому отдана и буду век ему верна! Мы еще увидим небо в алмазах! Есть женщины в русских селеньях! Мы пионеры, дети рабочих! Ненавижу!.. – возопил Мотя. – Еще один херувим на мою голову! Откуда они берутся только? Вроде всех повывели!
Выслушав всю эту околесицу, которую нес обалдевший от расстройства Мотя, Шкиль легко догадался, в чем дело. Моте не удалось раскрутить парикмахершу – она не хочет судиться с херувимом, подавать иски, требовать компенсации.
– Вот видишь, мой юный друг, я был прав, когда говорил тебе, что слишком много удачи – это опасный случай. «Взывать к чуду – развращать волю!» Так говаривала очень недобрая, но очень умная русская писательница со змеиной фамилией Гиппиус. Такой же разврат – надеяться, что все будет теперь только по-нашему. Я, конечно, понимаю, что встретить добрую, порядочную девушку для тебя событие из ряда вон… Ведь для тебя они вымерший вид, эдакие птеродактили! А они еще водятся в наших заповедных местах. И твое слабое место, что ты этого не подозреваешь и потому пугаешься при встрече.
– Чего мне пугаться, – обиделся Мотя, – просто я не знаю, как с ними работать.
– Вот-вот, я об этом и говорю.
– А где ж мне их было раньше взять?
– Ну, понятно, не в конторе твоей ученой сучки! Там такие не водились.
– Это точно, – вздохнул Мотя.
И, видимо, чтобы вернуть утраченное душевное удовольствие, принялся рассказывать очередную историю времен своего услужения ученой сучке:
– Мы как-то сказали клиентам из одной фирмы, присосавшейся к нефтяным делам, что они могут не просто традиционно отдохнуть, а разнести потом вдребезги ресторан… Они даже не поверили сначала, но когда мы им показали бейсбольные биты для всех, врубились потихоньку. Сначала, правда, осторожничали, а потом, когда приняли на грудь уже достаточно, – понеслось! Они разносили вдребезги все, включая раковины и унитазы в туалете. И больше всех бабы лютовали – жены, дочери, родственницы. Причем наемных девиц не было, все, понимаешь, порядочные. Это надо было видеть – бабы в вечерних платьях, декольте спереди по пупок, а сзади по самый копчик, бродят по ресторану пьяные, с битами в руках и колошматят с визгом все подряд! Некоторые порезались об обломки, руки и рожи в крови…
Читать бесплатно другие книги:
