Куда смотрит прокурор? Звягинцев Александр

Глава 19. А был ли мальчик?

У неизвестного были большие черные глаза и такие же ноги.

Из протокола задержания

– Артур Сигизмундович, подъехать ко мне можешь? – осведомился Мурлатов.

– А что – нужно?

– Тут такое дело… Дорого стоит!

– Ну, ты дешево вообще не берешь.

– Зато товар какой – пальчики оближете! Рекомендую. Уйдет – сами себе потом не простите.

Капитан хохотнул и положил трубку. Шкиль, как всегда перед встречей с Мурлатовым, положил в кейс пару конвертов. Потом, подумав, добавил еще один.

– Вчера вечером у нас, Артур Сигизмундович, звонок был, – не торопясь, рассказывал капитан. – На бульваре Щорса, говорят, прямо у вас под носом драка! Выскочили мы на улицу, действительно, два парня по земле катаются, лупят друг друга. Ну, забрали мы их в отделение. Один, то ли пьяный в дупель, то ли обкуренный, в камере просто заснул сразу. А второй, нормальный вроде паренек, рассказал, что шел из кино, а к нему пристал придурок с ножом – мол, давай бабки! Он нож выбил, и пошла у них простая махаловка…

Шкиль слушал капитана с недоумением. Что за спешка из-за какой-то дурацкой драки?

– Только ножа-то мы не нашли, – насмешливо и ласково улыбаясь, продолжал капитан. – Шламбаум там все перерыл – ничего. Будем, конечно, дальше искать, но… В общем, разобрать, кто там прав, кто виноват, не просто. Свидетелей нет. Может, займетесь пареньком, Артур Сигизмундович?

– С какой стати? – удивился Шкиль. – Хулиганских драк мне только не хватало. Я уже, знаешь, вырос из этого возраста. Или что-то там есть особенное?

– Есть, еще как есть, – загадочно улыбнулся Мурлатов.

– Ну, – задумался вслух Шкиль, – перспективы в таких делах обычно возникают, когда выясняется, кто родители… Что, у кого-то из мордобойцев интересные родители?

– Тяжело с вами, Артур Сигизмундович, вы прямо все заранее знаете, – насмешливо сказал капитан.

Из чего можно было установить, что, может, Шкиль и догадывается кое о чем, но далеко не обо всем.

– Вы думаете, почему я с пацаном, который с кем-то там по пьяному делу подрался, полночи разговаривал? И сегодня с утра несколько оперативных мероприятий провел? С несколькими информаторами встретился? Просто так?

– Хотел бы я знать, капитан, что вы делаете просто так, – засмеялся Шкиль. – Но увы…

– Как-нибудь при случае я вам расскажу, что я делаю просто так, задаром, – пообещал Мурлатов. – Но здесь не тот случай. Тут как в анекдоте про тигра. Тигра-то я поймал, за хвост держу, а вот что дальше делать? И решил я тигра вам уступить. Недорого…

– Ну, спасибо, удружил! Вы хоть фамилию-то тигра назовите для начала, товарищ капитан. Глядишь, что-нибудь вместе и придумаем.

– Вы же знаете мой принцип, Артур Сигизмундович, – обезоруживающе засмеялся капитан. – Только предоплата!

– Но я должен быть уверен, что дело стоит того. А то окажется, что тигр-то, как говорят китайцы, бумажный.

– Тигр самый натуральный, заповедный. Сами потом баксов добавите. Когда узнаете, как его фамилия!

– Ну-ну, – недоверчиво пробурчал Шкиль.

Однако конверт из кейса он все-таки достал и вручил капитану.

Тот, как всегда, двумя пальцами, на ощупь, оценил толщину пачки, бросил конверт в ящик стола и в блаженстве, в которое он всегда впадал после получения хорошей суммы, откинулся на спинку кресла.

– Фамилия-то простая и вам очень хорошо знакомая… Я, когда паренька на бульваре увидел, сразу понял, кто передо мной…

– И кто же? Сын Березовского? Или Путина?

– Ну зачем так сразу?! Представляете, Жан Силович Туз в молодости – вот кто стоял передо мной.

Известие было настолько неожиданное, что Артур Сигизмундович даже не сразу врубился в тему:

– Погодите, капитан! Но ведь… У Туза только дочь, насколько я знаю… Родственник, что ли?

Капитан Мурлатов снисходительно улыбнулся:

– Сын, Артур Сигизмундович. Самый что ни на есть родной сын.

– Вы уверены? Действительно родной сын?

– Не буду утомлять вас, Артур Сигизмундович, подробностями, как и от кого я узнавал информацию. Нарисую сразу картину целиком. А она выглядит так… Туз с молодости отличался пристрастием к женскому полу и даже попадал по сему поводу несколько раз в неприятные истории. Почему-то его все на жен высокого начальства заносило. Жена его, которую он увел, кстати, у председателя райисполкома, умерла, когда Василисе было лет пять-шесть. Он, конечно, переживал сильно, но все равно через год-другой у Туза появилась новая женщина. Мне сказали, что любили они друг друга по-настоящему, но о совместной жизни речи быть не могло. Потому что Василиса страстно любила умершую мать, память о ней была для нее дороже всего. А для Туза, сами знаете, дочь всегда была как свет в окошке. Он даже думать не мог о том, чтобы чем-то ее огорчить…

– А эта женщина, с которой он сошелся? Она что собой представляла?

– С женщиной Тузу, надо сказать, страшно повезло. Во-первых, она его действительно любила. А во-вторых, была порядочная до… неправдоподобности. Вообще-то она была учительницей в школе, где, между прочим, училась Василиса. Та росла на ее глазах.

Но конспирация у Туза с учительницей была как у Штирлица – никто вокруг ни о чем не догадывался. Туз ей сразу сказал, что из-за дочери, которая превратила мать в этакую сказочную фею, у них ничего официального быть не может. И она безропотно согласилась. Нет, честно, Артур Сигизмундович, баба была точно святая! Я бы сам на такой женился, но понимаю, что недостоин, за грехи мои… Вот так они и жили. А потом она забеременела. Ребенка ей хотелось страстно, но и ставить Туза перед выбором она не могла – характер не тот. В общем, она просто уехала из города, не оставив Тузу даже адреса. Правда, на прощание сказала ему, что у нее есть другой человек… Видимо, чтобы Туз не слишком сильно мучился.

– И такой человек в самом деле был? – уточнил Шкиль, уже невольно считавший про себя варианты открывшейся игры.

– Откуда? Если у нее все силы на нашего дорогого Жана Силовича уходили? В общем, как мне рассказали знающие люди, растила сына она одна. Сами понимаете, чего это учительнице стоило…

– Еще вопрос. Туз знал о ребенке?

– А вот тут – загадка. Точно мне установить это обстоятельство не удалось, но, зная немного нашего дорогого Жана Силовича, я думаю, он о чем-то подозревал, но… предпочел не выяснять. Чтобы совесть не слишком мучила по ночам, – расхохотался капитан.

Артур Сигизмундович, окончательно погрузившийся в сложные расчеты и соображения, его смех даже не услышал. Однако он быстро понял, что для того, чтобы правильно считать, ему не хватает фактуры. Чтобы выработать верный план, нужно было ясно представлять, какими фигурами он играет. Надо было посмотреть на персонажей своими глазами.

– Капитан, я могу поговорить с этими мордобойцами с глазу на глаз?

– Нет, – вздохнул капитан.

– Чего так?

– Да просто с этим козлом, что на Тузенка напал, и говорить не надо. Там работать не с чем. Тупой дебил, ничего не помнит. Пил перед этим неделю. Я же понимал, что вы с ним поговорить захотите, поэтому предупредил: сейчас приедет адвокат, поговоришь с ним, ты же как-никак пострадавшая сторона! Он уперся сразу: ничего писать не буду, я с ментами и адвокатами дел не имею. Меня ж пацаны засмеют, если узнают, что я на какого-то фраерка заяву накатал. Мой доктор – прокурор. Пусть он, фраерок этот, на меня пишет. В общем, отпустил я его, Артур Сигизмундович, не нужен он нам, не стоит и руки марать.

Капитан говорил убедительно и, похоже, честно.

– Нет там никакого дела, понимаете. Ну, подрались два дурачка. Если бы один был не от Туза, я бы их еще вечером пинками разогнал в разные стороны, и делу конец. Только потому, что хотелось его вам показать, я их и задержал. У нас такой шпаны каждый вечер вагон и маленькая тележка.

– Но еще немного подержать его вы сможете? Если он мне понадобится?

– Немного – могу, – помедлив, сказал капитан. – Но немного. И вот еще что, Артур Сигизмундович… Сразу предупреждаю: против Туза тянуть мазу в открытую я не буду. Мне это не нужно. В ваши дела я не лезу. В какие игры и зачем играете, не интересуюсь. Туз в городе человек большой, серьезный, я его за усы дергать не собираюсь… Как мне сказал один образованный мошенник, к тому же сочинявший стихи: «Если ты его захочешь, это будет номер. Но если он тебя захочет, то считай, что помер».

– Стишки, конечно, полное дерьмо, но я вас и не приглашаю предаваться столь опасному занятию, капитан, – растянул в улыбке губы Шкиль. – Мне только нужно переговорить с молодым человеком. И если понадобится, ненадолго задержать его у вас. Никаких опасностей, капитан, улыбнитесь.

– Наше дело предупредить, – демонстративно не приняв шутливого тона Шкиля, ответил капитан Мурлатов. И приказал по телефону привести задержанного из второй камеры.

Это был действительно, если хорошо приглядеться, прокурор Туз. В джинсах, кроссовках и мятой майке с короткими рукавами. Только лет на сорок моложе. Удивительным было и другое – после ночи в отделении парень не выглядел ни испуганным, ни взволнованным. Не первый раз в милиции, что ли? Ничего себе сын прокурора и тихой учительницы! Паренек непростой, наметанным глазом определил Шкиль и вдруг ощутил ту самую неуверенность в себе, которую всегда испытывал рядом с Василисой. Ощутил и разозлился на себя.

– Ну-с, молодой человек, давайте знакомиться, – насмешливо сказал он. – Я адвокат, зовут меня Артур Сигизмундович, и так как защищать вас больше некому, придется делать это мне. Если вы, конечно, не имеете ничего против.

– А что, меня надо защищать? – удивился наследник прокурора Туза. И усмехнулся: – Там же была просто драка… по обоюдному согласию.

Судя по всему, парнишка был смышленый и рассудительный.

– По обоюдному, говорите… А вот ваш, так сказать, оппонент думает по-другому. Он утверждает, что вы на него набросились, а он только защищался.

– Я?.. Ничего себе приколы. Сначала какой-то придурок лезет на меня с ножом, а потом оказывается, я во всем виноват. Вы этому верите?

– Видите ли, юноша, дело не в том, верю ли вам я. Дело в том, что свидетелей вашего рыцарского поведения нет. А это значит, что виноват будет тот, у кого плохой адвокат. Так уж устроена наша судебная система. Да и не только наша. Ваш неприятель уже накатал заявление в прокуратуру, в котором обвиняет вас в нанесении ему побоев и требует примерно вас наказать. К тому же вам сильно не повезло. У него есть кое-какие связи в милиции – по-моему, родственник работает. А это по нашим временам очень серьезное обстоятельство, – вдохновенно лгал Шкиль.

Паренек смотрел на него уже задумчиво. Что-то до него стало доходить.

– Может, у вас есть какой-нибудь родственник в прокуратуре? – осторожно задал свой самый важный вопрос Шкиль.

– Может, и есть, только мне об этом ничего не известно, – грустно пошутил паренек.

«Так-так, про Туза он, видимо, ничего не знает, – заключил Шкиль. – Но что-то ему про отца все-таки известно. Что именно?»

– Только я сразу предупреждаю: с деньгами вы пролетите, – с вызовом сказал парнишка. – На мне не заработаешь.

– Об этом я сразу догадался, – засмеялся Шкиль. – Стоило только взглянуть на ваш наряд.

– А что наряд? Наряд молодежный. Не хуже других. В таких штанах и дети миллионеров ходят.

– Ага, – согласился Шкиль. – В кино. Вы, наверное, кино любите?.. Только давно уже пора понять, что между кино и жизнью есть принципиальная разница. В кино иногда бывает как в жизни. Но в жизни никогда не бывает так, как в кино. А теперь, может быть, вы представитесь, юноша?

– Ну, Перепелица… – не очень охотно сказал сын прокурора.

– Может, еще и Максим? – тонко улыбнулся Шкиль.

– Нет, Иван Иванович.

– Ого!

«Ну, конечно, – подумал Шкиль, – сентиментальная мамочка придумала сыночку фактически то же имечко, что у отца. Иван Иванович – он же Жан Жанович на французский манер. Женская логика!»

– Так вот, Иван Иванович, чтобы тебя успешно защищать, мне надо досконально знать – кто ты и что? Кстати, мне тут сказали, что ты вырос без отца…

Ваня хмуро кивнул.

– Да ты не журись, я ведь тоже в некотором роде сирота. Отец бросил нас с мамой, когда мне и года не было. Так что я знаю, что это такое…

Изложив этот вариант собственной судьбы, Шкиль мысленно извинился перед папой Сигизмундом, который в сыне души не чаял и до своих последних дней мечтал, чтобы он все-таки стал дантистом.

Однако, судя по всему, его «сиротский вариант» сыграл свою роль, и он услышал в ответ довольно обычную историю о том, как благородная мать-одиночка, надрываясь, растила сына, но не раскрывала ему свою страшную военную тайну.

До каких-то лет Ваня Перепелица почти не интересовался, как так случилось, что у него нет отца. Нет и нет. Мать все разговоры на эту тему ласково, но твердо пресекала. Она никогда не говорила, что отец погиб, Ваня сам придумал его героическую смерть то ли в небесах, то ли в море. Интерес к фигуре отца появился у него в школе, когда вдруг выяснилось, что дело даже не в самом факте существования отца, а в том, что есть отцы, которые могут дать своим детям такое, что другим и не снилось.

Его одноклассники вдруг вместе со страной стремительно разделились на бедных и богатых, и пропасть между ними с каждым годом становилась все глубже. Ваня в негласном соревновании – что может мой отец и чего не может твой? – по понятной причине не участвовал, но несправедливость происходящего переживал остро. Именно несправедливость. За что одним пацанам все? Чем они лучше него? А ведь он умнее и сильнее большинства из них!

Наблюдательный и умеющий сопоставлять факты, Ваня, вступив в непредсказуемый подростковый возраст, вдруг в какой-то момент – по некоторым проговоркам матери, по задумчивости, которая регулярно нападала на нее, – ясно понял, что его отец жив. Покопавшись однажды в отсутствие матери в ее бумагах, он обнаружил несколько припрятанных фотографий, на которых мать была снята рядом с мужчиной, на него, Ваню, очень похожим… К вдруг обнаружившемуся отцу он в зависимости от настроения испытывал разные чувства, но чем взрослее он становился, тем жестче и суровее они становились. И к таким оценкам склоняла его жизнь – беспощадная к неудачникам и слабым. Да и к тому же Ваня, как выяснилось, не унаследовал от матери способность всех прощать и понимать. Видимо, многие черты характера достались ему от отца, а тот, судя по ним, был мужик тот еще…

В общем, мучить расспросами мать Ваня не стал, а отправился в город Лихоманск, где, согласно некоторым его заключениям, и проживал его непутевый отец, к которому у него накопилось немало чисто конкретных вопросов… Именно конкретных. Потому как душеспасительные беседы о грехах и заблуждениях молодости Ваню не интересовали. Папашу надо было найти, одновременно выяснить его возможности, а потом предъявить конкретные требования – мне надо то и то… Но опять же сделать это надо было с умом. Ссориться и заниматься шантажом Ваня не собирался. Ну разве что если папаша окажется совсем упертой сволочью и мерзавцем.

Кто же мог представить, что в первые же часы его пребывания в городе к нему привяжется невменяемый громила и он окажется в милиции!

Шкиль сразу понял, что его «сиротский» вариант сработал – Ванюша проникся к нему доверием и, кажется, готов к сотрудничеству. Надо предложить ему этакую мужскую солидарность, мол, будем действовать сообща. Ведь если у них с Василисой все сложится, они с этим Иван Иванычем станут чуть ли не братьями! Ничего себе поворот сюжета! Но сначала надо было выяснить, что Ванюша знает о своем папаше.

– И что же ты собирался предпринять? Идти прямо к отцу?

– Я бы пошел прямо, но я даже фамилию не знаю. Хотел сначала походить людей поспрашивать – в школе, где мама работала, в доме, где она жила. Может, кто-то что-то бы и вспомнил…

– Ну, что ж, план оперативно-розыскных мероприятий составлен грамотно. Но суровая реальность внесла свои безжалостные коррективы. Для начала тебе надо покинуть стены этого негостеприимного узилища. Давай так, я договорюсь с милиционерами, что ты пока будешь находиться у меня, – напористо сказал Шкиль. – Только давай по-честному – никаких попыток к бегству в неизвестном направлении. Вот, давай подпиши мне бумагу, что ты согласен…

Шкиль подсунул ошеломленному его напором Ване первый попавшийся чистый лист бумаги, который тот беспрекословно подписал.

– Ну вот и отлично. Поживешь пока в моем охотничьем домике – это недалеко, на машине минут пятнадцать от города по шоссе.

– А у вас какая машина? – замирающим голосом пацана, бредящего автомобилями и обвешивающего стены плакатами с «Феррари» и «Порше», спросил Ваня.

– У меня? – нарочито рассеянно переспросил Шкиль, прекрасно понимая, что своим ответом может сразу и навсегда подняться в глазах этого симпатичного юноши на недосягаемую высоту. – У меня их три.

Ваня сглотнул комок, вдруг застрявший в горле.

– Три… – едва слышно выдохнул он волшебное слово.

– Но поедем мы на одной, нам кавалькады не нужны, – усмехнулся Шкиль. – Джип «Лендкрузер» тебя устроит? Для начала? А там и на других прокатимся…

Ваня опять мучительно сглотнул. Он смотрел на Шкиля совершенно влюбленными глазами.

А в джипе, куда он погрузился с трепетом и восторгом, он был совершенно по-настоящему счастлив. Новая жизнь, о которой он грезил всю свою бедную и трудную юность, вдруг открылась перед ним.

Глава 20. Мотя, Федя и Модест

Я камни в него не бросал и настаиваю на том, что он сам бросал камни в себя. Может быть, камни сами в него летели?

Из объяснений задержанного

Мотю Блудакова заколдобило. Всерьез и по-настоящему. Он, прошедший высшую школу в агентстве ученой сучки, последователь и партнер непревзойденного адвоката Шкиля, раз за разом оказывается в полном дерьме, когда сталкивается с провинциальным херувимом Гонсо! И дело не только в неудаче с глупой сестрицей Алинушкой из парикмахерской, не только в нескольких проигранных в суде процессах, которые Мотя готовил для Шкиля. Гонсо действительно стал его идейным врагом, отступить перед которым означало признаться в своем непонимании законов нынешней жизни. А Мотя был уверен, что он их просекает, и достаточно четко. И он привык жить с этим сознанием. Появление Гонсо с его идиотскими романтическими представлениями о людях и тех законах, которые ими движут, разрушало всю составленную Мотей картину житейского моря, по которому доселе он плыл весьма уверенно. Такие персонажи, как Гонсо, должны были в этом море либо тут же тонуть, как слепые щенки, либо, получив несколько раз хорошенько по башке, усвоить, что не им здесь устанавливать законы и пожинать лавры. А этот мало того что выиграл у них со Шкилем несколько дел, так еще теперь мог запросто стать прокурором, что уже ни в какие ворота!..

Остановить херувима! Эта задача вдруг стала делом чести для Моти, хотя его представления о чести имели мало отношения к тому, что в это понятие вкладывали всякие там рыцари и поэты. Просто Мотя был абсолютно уверен в правоте некоторых немудреных правил, которые воспринимались им как истины в последней инстанции. Таких, как «Своя рубашка ближе к телу», «Всяк сверчок знай свой шесток», «Мое – мое, а о твоем поговорим»… И именно их немудреность свидетельствовала об их верности.

Как писал один философ, которого цитировала ученая сучка, – фамилию Мотя, естественно, забыл, а мысли запомнил, – существует универсальный закон распределения и перераспределения жизненных благ. Согласно этому закону каждый член общества урывает для себя столько жизненных благ, сколько ему позволяет его социальное положение. То есть, утверждает философ, люди биологически предрасположены к тому, чтобы больше взять, но меньше дать, предпочитают иметь меньше ответственности и больше почета, больше выгоды и меньше риска… Им не нужно объяснять, что своя рубашка ближе к телу, что нельзя не порадеть родному человечку. Такова природа человека – он эти премудрости усваивает моментально, без всякого напряжения и прежде всех остальных истин. Может быть, даже не с рождения, а еще в утробе матери…

И наблюдения во время работы в агентстве над угрюмыми, внезапно разбогатевшими мужиками, у которых в качестве одной мечты в жизни нарисовалось желание поработать гинекологами или массажистами над пожилыми тетками с жирными спинами, которым подай живой секс, раз за него уплачено, только утверждали его в этой истине.

Получив благодаря шальным деньгам возможность без стеснения и ограничений удовлетворять свои желания, смирные и скромные под молотом советской власти, люди принялись откалывать такие штуки, что порой даже Моте, организатору этих оргий, становилось не по себе. Оказалось, ухмыляющийся, злобно плюющий под ноги в любом помещении тип, с маниакальным блеском в глазах озирающийся вокруг и желающий только подтверждения, что ему теперь все дозволено, это и есть тот свободный человек, о котором столько пели певцы свободы. Он чего-то хочет. Сегодня секса, завтра крови, послезавтра пыток… И что характерно – никакого раскаяния или сожаления потом. Потому что просто не знает, в чем раскаиваться, о чем сожалеть.

Ну что ж, решил Мотя, против закона жизни не попрешь, тем более что он и сам давно подозревал нечто подобное. Если и не в утробе матери, то весьма скоро после появления из нее на свет. А вот заработать на этом деле можно. И это он, а вовсе не Шкиль, как подозревал Туз, организовал в Лихоманске ту самую тайную контору, которая ласково, но твердо доила преуспевающих граждан города. Контора работала как часы, чисто и красиво, однако этот чертов херувим вдруг стал ревниво и целеустремленно копать под его бизнес.

Но не тут-то было. Мотя знал, куда бить и как бить. В некоторых разбогатевших особях еще оставалась животная, на уровне инстинктов привязанность к своим детям. На уровне – он мой, как нога, как мозоль, и потому ему тоже можно все. Вот на этом инстинкте и работал Мотя. Так как он сам принадлежал к одному из самых известных городских кланов, он всегда знал, что в каком семействе происходит. К тому же как последователь ученой сучки и адвоката Шкиля не ленился и проводил большую предварительную работу.

Сюжет дела был таков. Получив информацию, что в такой-то преуспевшей в молотилке реформ семье есть горячо любимое чадо, достигшее половой и правовой зрелости, Мотя начинал работу. Выяснялись финансовые возможности предков и составлялся душевный и моральный портрет чада – что любит, к чему склонен, какие пережил любовные неудачи. Если вырисовывались перспективы – из Москвы, используя старые связи, вызывался подходящий агент. Для чада-девицы – красавец-студент, для чада-отрока – девушка нездешней красоты. Им устраивалась как бы случайная встреча, а потом агент увлекал объект на заранее подготовленные позиции – в специально оборудованный номер в небольшом частном отеле, которым владели старинные друзья Моти.

В номере было волшебное зеркало. Оно скрывало небольшое помещение. Там находился проверенный человек с фотокамерой, который запечатлевал все, что в нем происходило. А происходило там обычно соитие молодых, распаленных страстью и алкоголем тел. Мотя иногда, если не был занят, и сам устраивался за зеркалом с аппаратом. После любовного сеанса агент моментально исчезал из города навсегда.

Затем, естественно, снимки предъявлялись родителям. Взамен надо было перевести вполне подъемную сумму на конкретный счет банка в Ташкенте, где жил бывший коллега Моти по московской деятельности. Все делалось крайне доброжелательно и спокойно. Никакого насилия, никакого ужаса! Боже упаси! Только точное знание предмета. Если деньги не будут переведены в срок, фотографии уйдут по заранее выясненному адресу. Это мог быть влюбленный жених или трепетная невеста, заграничный колледж или солидная фирма, в которых трудились или учились согрешившие отроки или отроковицы.

Итак, система работала как часы. Мотя не жадничал, не брался за сомнительные объекты, не заламывал несусветные суммы, партнерам платил аккуратно. На него работали и новые нравы. Юноши и девушки, на которых падал выбор, к событиям в комнате с волшебным зеркалом относились по-современному легко, как к удачному приключению. К тому же клиентов для них Мотя выписывал первосортных, каковых в Лихоманске днем с огнем не сыщешь. Моте даже пришла однажды в голову весьма озорная мысль – а неплохо было бы устроить сеанс в комнате с волшебным зеркалом для дочери прокурора Туза Василисы… Правда, мысль тут же скукожилась и пропала. Во-первых, что было с Туза требовать? А во-вторых, еще и Шкиль со своей неземной страстью к дочке прокурора! Разбирайся потом с ним! Еще удавит – у него от нее крыша совсем улетела. Так что все эти мысли о сеансе для Василисы были только ненаучной фантазией, так – брызги шампанского. Мотя прекрасно это понимал. Хотя посидеть за зеркалом с камерой, когда там пребывает Василиса, он был, конечно, не прочь…

И вот херувим Гонсо, как стало мерещиться Моте, стал нащупывать пути к его шикарному бизнесу. Но так просто Мотя сдаваться не собирался. Он пододвинул телефон поближе и набрал код Москвы, столицы нашей необъятной родины. Того самого непостижимого города, главная беда которого состояла в том, что он со всех сторон окружен Россией, совсем другой страной.

Для оперативной поддержки при проведении операции «Дантист» капитан Мурлатов, разумеется, прислал не кого иного, как Федю Абрикосова. Выслушав наставления Гонсо, Федя немедленно поинтересовался:

– А вы мое участие в рапорте отразите? Нам это нужно для хорошего распределения.

– Смотря каким оно будет, твое участие. И если мы с тобой его не упустим.

– Эх, чего за ним, гадом, следить! – сплюнул Федя. – Подошвы только протирать. Взять, а потом колоть как дрова.

И глаз Феди опять нехорошо блеснул.

Гонсо строго сказал, что если Федя просто попробует кого-то «колоть как дрова», он ему такое в рапорте напишет, что в милиции ему больше не служить.

Федя шмыгнул носом, отвернулся, но взгляды свои на оперативную работу явно не переменил.

Видимо, кто-то там на небесах решил, что хватит Герарду Гавриловичу терний и шипов, пора и посочувствовать немного. И потому все у него вдруг пошло как по маслу. И даже того пуще.

Клиент появился ровно в назначенный час. Правда, был он без бородки, о которой рассказывал староста, но Гонсо пребывал уже в некоем состоянии, когда в мозгу его, словно молнии, рождались озарения, содержавшие ответ на все вопросы. Нет бородки? Так сбрил, для маскировки! Наверняка и протезы так срочно ставит, чтобы по укусу нельзя было установить! Да, но следы возле храма указывают на верзилу двухметрового роста? А клиент выглядит гражданином вполне заурядным? Ну и что? Если он догадался перчатки надеть, чтобы следов не оставить, почему он не мог предусмотрительно надеть ботинки большего размера, чтобы его по следам не вычислили?

Герард Гаврилович, со стороны лично наблюдавший за возможным подозреваемым, ощущал такую ледовитую ясность в мозгу, что его даже знобило.

Проводив после стоматолога аккуратно клиента до дома, Федя позвонил и доложил ему, что живет этот тип рядом с ним, на окраине, в частном одноэтажном домике, окруженном запущенным садком. Гонсо приказал Феде и дальше следить, чтобы клиент не ушел, а сам тут же позвонил участковому милиционеру. Как оказалось, Замотаев Модест Владиленович, 1960 года рождения, холостой, около года уже снимает в этом доме комнату у одинокой старухи Маслобоевой. Постоянно нигде не работает, занимается частным предпринимательством. Каким, неизвестно. Платит исправно, живет тихо, иногда уезжает на несколько дней по делам, видимо, предпринимательским. На днях старуха Маслобоева жаловалась, что квартирант съезжает не сегодня завтра и где ей другого такого смирного да обходительного искать, она не знает.

Итак, картина становилась все яснее! Вот только времени оставалось в обрез, потому как Замотаев явно решил смотаться из города. Может, все-таки нагрянуть с обыском? Нет, рано, все с той же ледяной рассудительностью постановил Герард Гаврилович, надо искать другие методы. Причем Гонсо совершенно ясно понимал – Замотаев от него не уйдет. Он чувствовал, что он правильно взял след и добычу уже не отпустит…

Федю он нашел на лавочке метрах в двадцати от дома Мослобоевой. Тот лузгал семечки с самым скучающим видом.

– Ну? – спросил он Федю. – Не выходил?

– Не-а, – лениво ответил Федя. – Спит он, отдыхает после зубного.

– А ты откуда знаешь, что спит? – удивился Гонсо.

– А я в окно видел.

– В окно? Ты что – в сад лазил?

– Ага, – шмыгнул носом Федя. – Я же живу тут недалеко. Мы к Маслобоихе всегда в сад лазили за черешней.

– А если бы он тебя засек? – строго спросил Гонсо.

– Так не засек же, – философски ответил Федя. И нахально прибавил: – Ну и засек бы… Я же не в форме. Придумал бы что-нибудь, отвертелся. Я врать наученный.

Было ясно, что читать мораль и проповеди этому маленькому подобию кровавого сталинского наркома абсолютно бессмысленно, он перевоспитанию уже не подлежал.

– Это все? – поинтересовался Гонсо. – Все твои подвиги?

Федя задумчиво помолчал, явно прикидывая, стоит ли говорить что-либо еще, а потом нехотя сказал:

– Я только в сарай еще заглянул на всякий случай – вдруг что интересное лежит. Только там ничего интересного нет. Сапоги болотные стоят, чуть ли не с меня ростом, а в углу ботинки на дядю Степу…

И опять будто молнии сверкнули в мозгу Герарда Гавриловича, разом осветив все детали картины, скрытые доселе во тьме. Зачем в летнее пекло в их степном крае этому типу могут понадобиться болотные сапоги? Куда он в них мог лезть? Зачем? Зачем – ясно. Чтобы спрятать украденное там, где его никто искать не будет. А куда – тоже ясно. Только в речке Лихоманке, к которой из-за пахучих стоков пищевкусовой фабрики, именуемой в народе Пугачевкой, давно уже никто близко не подходит. Картина была ясна абсолютно. Но на всякий случай Гонсо спросил:

– А сапоги эти не грязные случайно?

– А вы откуда знаете? – вскинулся Федя. – В том-то и дело, что грязные, причем грязь еще даже не совсем засохла. Свежая совсем. Я еще удивился, где у нас летом грязь найдешь выше колена? Только в Лихоманке, а чего туда лезть, если там и рыбы уже сколько лет нету?

– Значит, надо, Федя, очень надо! – засмеялся Гонсо.

– Там только прятать что-то хорошо, – вдруг задумчиво сказал Федя. – Сунул в воду – и с концами. Потому что близко никто не подойдет – так в нос шибает.

Гонсо с изумлением посмотрел на этого загадочного двойника наркома Ежова. В нем и впрямь была какая-то тайна. Потому как он непостижимым образом говорил о том, о чем сам Гонсо едва успевал подумать.

– А ведь я с этих сапог отпечаток снял, – вдруг сообщил Федя, почесывая нос. – И с ботинок тоже. На всякий случай – вдруг пригодятся.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, с обеих сторон которого красовались четкие следы от обуви. Странно, подумал Герард Гаврилович, почему провидение выбрало своим адептом этого лузгающего семечки и мечтающего «колоть людей как дрова» подростка. Но ведь явно выбрало! И через него подбрасывает следы и улики.

– Ну, что теперь будем делать? – неожиданно для самого себя спросил Гонсо.

И Федя ответил:

– Айда на речку!

Лихоманка действительно сильно шибала в нос. Герард Гаврилович от нетерпения чуть в воду не полез, но Федя его остановил. И благоразумно предложил погулять для начала по бережку, поглядеть, нет ли где нужных им следов. Между прочим, по дороге Федя забежал к каким-то знакомым и позаимствовал у них грабли – не руками же по дну шарить – и резиновые сапоги.

И следы нашлись – около старых полусгнивших мостков, которыми давно уже никто не пользовался. Ступить на них было действительно страшно. Герард Гаврилович мигом разулся, влез в сапоги, взял в руки грабли. Войдя в воду насколько можно дальше, он принялся старательно шарить по дну граблями. Федя сидел на берегу, жевал травинку и следил за ним с чуть заметной улыбкой взрослого человека, наблюдающего возню маленьких детей.

Через полчаса безуспешных поисков, когда вспотевший от натуги Гонсо уже начал подумывать о том, что придется вызывать какую-то технику на подмогу, Федя крикнул:

– Вы под корягой, под корягой пограбьте!

Гонсо завел грабли как можно дальше под корягу и вдруг понял, что они что-то зацепили…

Об успехе следствия по делу об ограблении церкви Туз рассказывал всем с нескрываемым удовольствием, порой даже перебарщивая с похвалами в адрес Герарда Гавриловича. В результате тот же Драмоедов стал смотреть на Гонсо с нескрываемой завистью и злобой, хотя на поздравления тоже не скупился.

Но Герарду Гавриловичу было не до поздравлений. Во-первых, он был занят экспертизами. Делал все так, чтобы комар носа в деле не подточил. Во-вторых, проводил обыски, очные ставки и прочие следственные действия. А в-третьих, размышлял о задержанном Модесте Владиленовиче Замотаеве.

Замотаев, улыбчивый, приятный мужчина лет сорока, с ласковыми глазами, тихим приятным голосом, манерами воспитанного человека, вел себя странно. И при задержании, и потом как бы наблюдал за всем происходящим со стороны. Следствию не помогал, но на все вопросы отвечал, правда подчеркнуто лаконично. О чем-то он все время размышлял, и Герарду Гавриловичу стало казаться, что очень важно узнать, о чем Замотаев все время думает с тихой улыбкой, глядя куда-то вдаль своими голубыми глазами. Мысль эта не давала ему покоя. И он поведал о ней Тузу, но тот только рукой махнул: давай-давай, заканчивай дело, куй, пока горячо! Тем более что обыск у Замотаева ничего не дал и больше ничего подозрительного у него не нашли.

И вдруг известие – Замотаев сам просится на допрос, ибо намерен сообщить нечто важное для следствия. Герард Гаврилович распорядился немедленно доставить его к себе.