Шляпа, полная неба Пратчетт Терри

Глава 4

ПЛН

На рассвете Явор Заядло под настороженными взглядами толпы своих братьев написал на обрывке бумажного пакета одно-единственное слово:

ПЛН

И поднял клочок повыше, чтобы все видели.

— План, о как, — сообщил он собравшимся. — Знатца, план у нас есть. Таперь все, чегой надо сделать — это решить, чегой делать. Что, Туп Вулли?

Вулли опустил руку:

— А что за гусем тебя Джинни пришваркнула?

— Не гусем, а гюйсом. — Явор Заядло вздохнул. — Грил же вам. Это знатца, все сурьезенно. Знатца, я должон привесть обратно малу грамазду каргу жив-здоровой во что б ни стало, а не то мою душу захлобыстнут в здоровущу небесну тубзю почемздря. Это вроде магишного наказу. Нелегкая это доля, под гюйсом быть.

— Ну да, они грамазды птахсы, — с важным видом кивнул Туп Вулли.

— Вулли, — с бесконечным терпением в голосе произнес Явор Заядло. — Помнишь, я грил тебе, шоб ты вдругорядь думал поперед, чем свой жиренный рот раззявливать?

— Ах-ха, Явор.

— Дыкс эт’ был тот-сам рядь, — сказал Явор Заядло и обратился ко всем, возвысив голос: — Тыке, ребя. Про роевников вы все бум-бум. Их нипочем не сгубить. Но наш долг — упасти мал-мал грамазду каргу. Знатца, это чистенное себяубийство, и всем вам может прийти кирдыкс, покуда мы то делишко обстряпнем. Сдобровольцы есть?

Все Фигли от четырех лет и старше разом вскинули руки.

— Ну нае, не могем мы все топс-топс. Тады тыке: Туп Вулли, Грамазд Йан и… и ты, Ой-как-мал Билли Мордаст. А кто меньше трех дюймов рослом, тем обломикс. Ты не в счет, Ой-как-мал Билли Мордаст. Остатние порешайте это как истовые Фигли: пойдут те пятьдесят, кто дольше всех устоит. Ну кыкс!

И Фигли радостно кинулись мутузить друг друга (за исключением троих избранных, которых Явор Заядло тем временем поманил в тихий уголок пещеры). Пикеты обожают сражаться в одиночку против всех — так можно лупить без оглядки, не боясь угодить по своим.

— До карги отсюдова сотня миль, — сказал Явор Заядло, пока бушевала драка. — Стоко нам не пробегнуть — далековасто. Что делать бу, чучундры?

— Хэмиш могет на канюке долетнуть тудыть, — сказал Грамазд Йан, посторонившись, чтобы клубок сцепившихся в драке Фиглей прокатился мимо.

— Ах-ха, его-то мы возьмем, да токо птахе больше одного не снесет, — ответил Явор Заядло, перекрикивая гвалт.

— А можь вплывь? — предложил Туп Вулли и пригнулся, когда нокаутированный Фигль пронесся у него над головой.

Остальные посмотрели на Вулли.

— Вплывь? — переспросил Явор Заядло. — И по чем мы отсюда поплывнем, ты, биг-биг дуралей?

— Я токо хотел мозговья поштурмить, — с обиженным видом сказал Туп Вулли. — Вкладезь зачесть, бум-бум? Помочь, чем смочь…

— Мал-мал карга на телегсе ехала, — сказал Грамазд Йан.

— Ах-ха, и че? — спросил Явор Заядло.

— Ну, мож, и мы тож?

— Э, нае-нае-нае! — замахал руками Явор. — Каргам показнуться можно, но боле — никому! Забыл, че было, когды Тупа Вулли призаметила дамочка, которая картинксы в межхолмье рисовастила? Шоб опять Обсчество Сбирателей Фольхлору тут суйносило? Оно нам не надыть!

— Имею предложить, господин Явор Заядло. Это я, Ой-как-мал Билли Мордаст. Можно ведь замаскироваться.

Ой-как-мал Билли Мордаст всегда представлялся полностью. Похоже, он опасался, что, если не будет напоминать, кто он такой, о нем забудут и он пропадет пропадом. Тот, кто вдвое ниже среднего Фигля, и правда сильно не вышел ростом. Будь он еще немного поприземистей, его голова была бы под землей.

Он был новым гоннаглом клана. Гоннаглы — боевые поэты Фиглей, но они не проводят всю жизнь в одном клане. Скорее они сами себе клан. Гоннаглы странствуют по свету и поют песни и баллады, чтобы все Фигли их слышали. Ой-как-мал Билли Мордаст пришел из клана Долгого озера вместе с Джинни — обычное дело у пикетов. Он был слишком молод для гоннагла, но Джинни утверждала, что начинать гоннаглить никогда не рано. Если у тебя есть дар — ты гоннаглишь, и все дела. Кроме того, Ой-как-мал Билли Мордаст знал все-все песни, а на визжали играл так жалостливо, что снаружи начинался дождь.

— А? Говори, паря, — подбодрил его Явор Заядло.

— Я просто подумал, мож, мы раздобыли б человечью одежу? В балладе о вражде клана Трин-пикс и клана Быстрой реки говорится, что парни Быстрой реки однажды смогли унести ноги, заставив пугало ходить — трин-пиксы подумали, что это верзун идет, и попрятались.

Трое его слушателей непонимающе переглянулись. Ой-как-мал Билли спохватился, что они всю жизнь провели на Меловых холмах и, возможно, никогда не видели пугала.

— Ну, пугало — это такой как бы верзун из палок, на которые одежу нацепили. Чтоб птахсов от полей отпугивать, — попытался объяснить он. — Вообще-то в балладе поется, что кельда оживила пугало таинствием, но я думаю, они обошлись хитростью и силой.

Он спел об этом. Его выслушали.

Он объяснил, как можно сделать верзуна, чтобы он мог ходить. Фигли переглянулись.

Это был безумный, отчаянный, чертовски рискованный и опасный план, который требовал невероятной силы и храбрости.

Устоять было просто невозможно.

Вскоре выяснилось, что, кроме работы по дому и изучения трав, у Тиффани есть и другие обязанности. Тетушка Вровень называла это «наполнять, где пусто, облегчать, где полно».

Обычно дом надолго покидала только одна тетушкина половина. Люди думали, что она — близнецы, и ведьма всячески поддерживала в них эту уверенность, но все же предпочитала не показываться лишний раз целиком, чтобы не рисковать. Тиффани ее хорошо понимала. Достаточно было посмотреть, как тетушка Вровень ест. Два тела передавали друг другу тарелки без единого слова, иногда одна половина ела с вилки в руке у другой. А когда одна тихонько рыгала после еды, вторая тут же говорила: «Ой, прошу прощения». Выглядело это, конечно, странновато.

«Наполнять, где пусто, облегчать, где полно» означало ходить по окрестным деревням и хуторам и в основном помогать больным и недужным. Сделать перевязку, поговорить с женщиной, ожидающей ребенка, — такой работы всегда хватало. Ведьмы были деревенскими повитухами, но не только. Стоило тетушке Вровень в ее остроконечной шляпе показаться возле того или другого дома, как в этот дом по чистой случайности начинали заглядывать соседки. И они садились пить чай и пересказывать слухи. Тетушка Вровень жила в текучем, запутанном мире сплетен и слухов, но Тиффани заметила, что ведьма больше собирает сплетни, чем передает.

Могло показаться, что в этом мире обитают исключительно женщины, однако на улицах, на межевых тропках между огородами, им порой встречались и мужчины. Они заводили разговор о погоде, после чего ведьма, словно уловив в словах прохожего некий секретный код, вручала ему то или иное снадобье.

Тиффани никак не могла разобраться, как тетушку Вровень благодарят за ее работу. Да, корзинка, которую она брала с собой в такие походы, больше наполнялась, чем пустела. Порой хозяйки, увидев, как ведьма просто идет мимо, догоняли ее, чтобы вручить свежеиспеченный хлеб или горшочек с соленьями. А в другой раз тетушка Вровень и Тиффани целый час провели, штопая крестьянина, который был невнимателен с топором, и за это их лишь угостили чаем с черствым печеньем. Тиффани показалось, что это нечестно.

— О, все уравновешивается, — объяснила тетушка Вровень, пока они шли через лес. — Ты делаешь, что можешь. Люди дают тебе, что могут. Старина Шлепвик, который ногу повредил, тот еще скряга, но не сомневайся: недели не пройдет, как у моего порога будет лежать большой кусок мяса. Его жена об этом позаботится. А скоро начнут забивать свиней на зиму, и мне нанесут столько солонины, ветчины, бекона и колбас, что и за год не съесть.

— Правда? И что вы будете делать со всей этой едой?

— Сохраню про запас.

— Но…

— Я сохраню ее про запас, вложив в людей. Люди, знаешь ли, удивительно подходящее место для запасов. — Тетушка Вровень засмеялась, увидев выражение лица Тиффани. — Я хочу сказать, что отдам лишнюю еду тем, у кого нет свиней, или у кого сейчас трудные времена, или тем, о ком больше некому позаботиться.

— Но выходит, вы сделаете им одолжение!

— Точно! А в ответ они должны будут когда-нибудь помочь мне. Так оно и вертится. И отлично работает.

— Наверняка некоторые люди такие жадные, что никогда не платят…

— Никакой платы и быть не может, — серьезно поправила тетушка Вровень. — Ведьма никогда не просит платы, и ей остается только надеяться, что не настанет такой день, когда придется просить. Но в целом, увы и ах, ты права.

— И что тогда?

— В каком смысле?

— Вы отказываетесь им помогать, да?

— О нет! — Тетушка была искренне потрясена таким предположением. — Нельзя отказывать людям в помощи только потому, что они слишком недалекие, забывчивые или противные. В этих краях все живут бедно. Если я не стану помогать людям, кто же им поможет?

Тиффани немного подумала и вспомнила:

— Матушка Болен, моя бабушка, говорила: кто-то должен заступаться за тех, кто сам за себя заступиться не может.

— Она была ведьмой?

— Я в этом не уверена, — призналась Тиффани. — Мне кажется, да, но сама она об этом не подозревала. Она большую часть жизни провела в кибитке на пастбище высоко на склоне холма.

— А привычки мерзко хихикать за ней не водилось? — спросила тетушка Вровень, но под взглядом Тиффани тут же спохватилась: — Ну прости, прости. Вижу, что нет. Но это случается с ведьмами, которые сами не знают, кто они. Тогда ведьма становится словно корабль без руля. Но я понимаю, твоя бабушка, по всей видимости, была не такая.

— Она жила в холмах и разговаривала с ними, а еще она знала об овцах больше всех на свете! — с жаром сказала Тиффани.

— Конечно, конечно…

— И она никогда не хихикала!

— Ладно, ладно… — примирительно сказала тетушка. — А в целительстве она разбиралась?

Тиффани замялась:

— Ну… только по части овец. — Она понемногу успокоилась. — Но зато уж овец-то она лечила хорошо. Особенно скипидаром. По правде говоря, большей частью скипидаром и лечила. И еще она всегда… была… рядом. Даже когда на самом деле ее рядом не было.

— Да, — кивнула тетушка Вровень.

— Вы понимаете, о чем я? — обрадовалась Тиффани.

— Очень хорошо понимаю, — сказала ведьма. — Твоя бабушка жила внизу, в предгорьях…

— Нет, наверху, на холмах, — поправила Тиффани.

— Прости, наверху на холмах, наедине с овцами, но люди нет-нет да и поднимали головы, вспоминали о том, что она где-то там, и спрашивали себя: «А как бы на моем месте поступила матушка Болен?» Или: «А что бы сказала на это матушка Болен?» Или: «А не рассердится ли матушка Болен, если вдруг узнает об этом?» — сказала тетушка. — Верно?

Тиффани задумчиво прищурилась. Да, именно так все и было. Она вспомнила случай, когда торговец бил своего осла, на которого взвалил слишком много поклажи. Матушка Болен обычно обходилась словами, да и то немногими. Тот человек так испугался, когда она внезапно обрушила на него свой гнев, что не мог двинуться с места и безропотно принял удары.

Тиффани и сама испугалась. Матушка Болен обычно пару минут раздумывала, прежде чем проронить хоть слово, а тут дважды ударила торговца по лицу, да так быстро, что только хворостина просвистела. И слухи об этом происшествии разошлись по холмам. Люди, по крайней мере на какое-то время, стали лучше обращаться со своими домашними животными. Еще много месяцев погонщики и кучера, прежде чем поднять хлыст или кнут, задавали себе вопрос: «А если матушка Болен это увидит?»

Вот только…

— А вы откуда знаете? — спросила Тиффани.

— О, я догадалась, — ответила тетушка Вровень. — Мне кажется, твоя бабушка была ведьмой, что бы она сама ни думала. И к тому же ведьмой хорошей.

Тиффани раздулась от фамильной гордости.

— Твоя бабушка помогала людям?

Фамильная гордость капельку сдулась. «Да!» — чуть не брякнула Тиффани, но прикусила язык и задумалась. Матушка Болен редко даже спускалась вниз, к людям, разве что на Страшдество и рано по весне, когда овцы ягнились. В деревне она почти не показывалась, только если странствующий торговец, который привозил ей «Веселого капитана», сильно задерживался, — тогда бабушка, взметывая испачканные в грязи черные юбки, мчалась вниз, чтобы занять у кого-нибудь из стариков щепотку табака.

Но не было на Меловых холмах человека, начиная с барона и заканчивая последним бедняком, который не был бы в долгу перед матушкой Болен. И когда наступало время ответной услуги, она переправляла ее другим людям. Она всегда знала, кому не помешала бы услуга-другая.

— Она делала так, что люди сами помогали друг другу. — сказала Тиффани.

Некоторое время они шли по дороге в тишине, которую нарушали лишь птицы. Здесь было много птиц, но Тиффани не хватало пронзительных криков канюков.

Тетушка Вровень вздохнула.

— Мало кто из нас настолько хорош в своем деле, — сказала она наконец. — Если бы я так умела, нам бы не пришлось снова навещать старого Заткачика.

«Только не это!» — взмолилась Тиффани в душе.

Почти каждый раз, когда они обходили округу, они навещали престарелого господина Заткачика, Тиффани ждала этого с ужасом.

Кожа господина Заткачика была тонкая, как бумага, и желтоватая. Он всегда ждал их, сидя в кресле, в крохотной комнате своего домишки, окруженного порядком запущенным садом. В домишке пахло лежалой картошкой. Старик сидел в заношенном до жирного блеска костюме, выпрямившись, словно аршин проглотил, положив руки на две трости и глядя на дверь.

«Я слежу, чтобы каждый день он мог поесть что-нибудь горячее, хотя он и ест как птичка, — рассказывала тетушка Вровень. — А вдова Тусси, она живет дальше по улице, стирает ему белье, какое уж есть. Старику-то ведь уже девяносто один год стукнул».

Глаза у господина Заткачика были удивительно живые и яркие, и пока тетушка Вровень с Тиффани прибирали его комнату, он говорил и говорил. Когда Тиффани пришла к нему впервые, он назвал ее Мэри. Он и теперь иногда ее так называл. А когда она проходила мимо его кресла, он ухватил ее за запястье. Сквозь кожу у него просвечивали синие вены, но рука была на диво сильная, и Тиффани испугалась до дрожи, когда в нее вцепилась старческая клешня.

— Не хочу быть никому обузой, — напористо проскрежетал старик. — Денежки на смерть я себе отложил. Тоби, сынку моему, не о чем волноваться. Я сам за себя заплачу! Хочу, чтоб похороны были знатные: лошади черные с плюмажами, плакальщицы и чай с закусками для всех опосля. Я все расписал, комар носу не подточит. Погляди в шкатулке, все ли на месте, хорошо? А то эта ведьма вечно тут крутится!

Тиффани в отчаянии посмотрела на тетушку. Та кивнула и взглядом указала на потертую деревянную шкатулку под креслом старика.

Оказалось, шкатулка полна монет. Большей частью медных, но попадались там и серебряные. Для Тиффани это было целое состояние, и на миг ей захотелось, чтобы эта куча денег принадлежала ей.

— Здесь очень много денег, господин Заткачик, — сказала Тиффани.

Старик успокоился:

— Ну вот и хорошо. Значит, не буду я обузой.

На этот раз, когда они пришли, господин Заткачик спал в кресле и храпел. Челюсть отвисла, желтые зубы торчали наружу. Но старик тут же проснулся, уставился на них и заявил:

— Тоби, сынок мой, в субботу придет меня повидать.

— Это очень хорошо, господин Заткачик, — сказала старшая ведьма, взбивая ему подушки. — А мы тут приберемся, чтобы все было чисто и красиво.

— Он отлично устроился в жизни, сынок-то мой, — с гордостью продолжал старик. — Работенку нашел непыльную: под крышей и тяжести таскать не надо. Обещал, придет посмотреть, как я тут в мои-то годы, но я ему сказал, вот прямо так и сказал: я свои похороны сам оплачу, и землю, и соль, и два пенса перевозчику, как положено.

В этот раз тетушка Вровень решила его побрить. Руки старика так тряслись, что он уже не мог бриться сам. (А за день до того она подстригла ему ногти на ногах, потому что сам он не дотягивался. Зрелище было не для слабонервных — особенно когда один обрезок разбил оконное стекло.).

— Оно у меня туточки, под креслом, — гнул свое старик, пока Тиффани вытирала остатки пены с его подбородка. — Будь добра, Мэри, посмотри, все ли на месте?

Ну конечно. Этот ритуал повторялся каждый день.

Шкатулка была на месте, и деньги тоже. Заткачик каждый раз о них спрашивал. Денег в шкатулке не прибавлялось и не убавлялось.

— А про какие два пенса перевозчику он говорил? — спросила Тиффани по пути домой.

— Господин Заткачик еще помнит старые погребальные обычаи, — объяснила тетушка Вровень. — Некоторые верят, что после того, как умрешь, надо пересечь Реку Смерти, а для этого — заплатить перевозчику. В наши дни люди об этом как-то не беспокоятся. Возможно, теперь там построили мост.

— Он все время говорит про… собственные похороны.

— Что ж, для него это важно. У стариков бывает такой пунктик. Им страшно подумать, что люди скажут: он, мол, был таким нищим, что и за собственные похороны заплатить не смог. Господин Заткачик умер бы со стыда, если бы у него не было денег на похороны.

— Он такой одинокий, просто ужас. Надо бы что-нибудь с этим делать, — сказала Тиффани.

— Верно, — согласилась тетушка Вровень. — Вот мы и делаем. Да еще вдова Тусси, добрая душа, присматривает за ним.

— Да, но ведь не мы должны этим заниматься, — сказала Тиффани.

— А кто же? — поинтересовалась старшая ведьма.

— Ну, например, сын, о котором он все время толкует.

— Тоби? Он уже лет пятнадцать как на тот свет отправился. А Мэри, дочь старика, и вовсе молоденькой померла. Господин Заткачик очень близорук, но прошлое ему видится ближе, чем оно есть.

— Это несправедливо, то, как с ним обошлась жизнь, — только и смогла сказать Тиффани.

— Жизнь не может быть справедливой или нет. Жизнь — это просто жизнь: то, что с нами происходит, и то, что мы делаем сами.

— А вы не могли бы помочь ему волшебством? — спросила Тиффани.

— Да, я это и делаю. Слежу, чтобы он не страдал от боли, — сказала госпожа Вровень.

— С помощью трав, а не магии!

— И тем не менее это тоже волшебство. Если ты знаешь что-то, чего не знают другие, это и есть магия.

Тиффани чувствовала, что проигрывает спор, но упрямо сказала:

— Вы ведь прекрасно поняли, что я имею в виду!

— А, ты имеешь в виду — вернуть ему молодость и наполнить его дом золотом по самую крышу? Нет. Мы, ведьмы, этим не занимаемся.

— Мы лишь следим, чтобы у одинокого старика всегда было горячее на обед, и подрезаем ему ногти? — спросила Тиффани не без сарказма.

— Да, так и есть, — кивнула госпожа Вровень. — Мы делаем, что можем. Ведьмовское ремесло сводится по большей части к самым обычным вещам. Госпожа Ветровоск сказала, тебе важно к этому привыкнуть.

— А вы всегда ее слушаетесь? — спросила Тиффани.

— Я прислушиваюсь к ее словам, — холодно ответила тетушка Вровень.

— Тогда получается, госпожа Ветровоск — самая главная ведьма?

— О нет! — Тетушка пришла в ужас от этой мысли. — Не бывает главных ведьм. Это противоречит самому духу ведьмовства! Все ведьмы равны!

— Ну, понятно, — сказала Тиффани.

— Кроме того, — добавила тетушка Вровень, — госпожа Ветровоск никогда бы такого не позволила.

Из домов на Меловых холмах вдруг стали пропадать вещи. И не какие-то там яйца или цыплята. Развешанная на просушку одежда исчезла прямо с веревок. Пара башмаков загадочным образом испарилась из-под кровати Носача Держихлева, самого древнего старика в деревне.

— И ведь чертовски хорошие башмаки были, — жаловался он. — Бывалоча, выйдешь из пивной, так надо их только в сторону дома развернуть, а дальше они сами дойдут и меня донесут. А теперь вот смылись и шляпу с собой в бега прихватили. Только-только она стала в самый раз по мне, мягкая такая, обвислая…

Пара штанов и пальто пропали с крюка в доме у Мелко Беса, который разводил хорьков. Вместе с пальто исчезла и пара хорьков, обитавших во внутренних карманах. И кто, скажите на милость, ухитрился забраться через окно в спальню Клема Дойнса и сбрить ему во сне бороду, такую длинную, что Клем затыкал ее за пояс? Воры ни единого волоска не оставили. Пришлось бедняге ходить, замотавшись шарфом по самый нос, чтобы не пугать дам видом своего голого розового подбородка.

Люди сошлись на том, что это все ведьмы виноваты. Многие повесили на окна побольше веревочных оберегов.

Однако…

Там, где зеленые склоны Меловых холмов спускаются вниз и переходят в равнину, на самом краю растут густые заросли ежевики и боярышника. Обычно в них звенят лишь птичьи голоса, но в этот день посреди зарослей звенели ругательства.

— Раскудрыть! Зырь, куды копытсы тычешь, ты, расхиляй!

— А я-то что? Мне-тo кудыть? Коленьем быть — не мед те ишачий!

— Это вам-тo не мед, чувырлы лентястые? А вы сюдыть, в башмаксы запуститесь! Энтот староперд Держихлев сто лет копытсы свойные не мыл! Буб-бум, как оно тут штырит?

— Штырит те? А в кармансы не хо-хо? Те хори, штоб их переплющило, до ветров наружу не вылазили, ядрен твой черепок!

— Раскудрыть! А ну кыкс затыкнули пасти, тупари дебелые!

— Ах тыке? Че, решил, раз ты в балде, так шибко бум-бум? Да для нас, внижних, ты токо лишний вес, вот!

— Ах-ха! Локти верно грят! Где бы ты был, ежли б мы тя не таскали тудым-сюдым? Хто ты ваще тако?

— Я-то? Я — Явор Заядло мак-Фигль, как вы все бум-бум на раз-два! И я сыт по горлы вашеей братией!

— Ну, Явор, тута и правда малость тесновасто!

— И хнытьем из пузов я тож сыт по горлы!

— Уважаемые!

Это был голос Жаба. Никому другому в голову бы не пришло так обратиться к Нак-мак-Фиглям.

— Уважаемые! Время не ждет. Повозка скоро будет здесь. Вы ни в коем случае не должны пропустить ее!

— Мы не готовски, Жаб! Мы ходим, как дроворуб без костьев, которому до тубзи невтерпеж! — ответил голос, чуть более писклявый, чем остальные.

— Ничего, главное, что вы ходите. Этого достаточно. Удачи вам, господа.

Со стороны просвета в зарослях, откуда открывался вид на дорогу, раздался крик:

— Повозка с холма съезживает!

— Ребя, по местам! — гаркнул Явор Заядло. — Слышь, Жаб, зырь по-за Джинни! Ей нужон кто-то с котелком на плечах, пока меня не бу! А ну, чучундры позорные, поперли! Или дыкс, или кирдыкс! Вы бум-бум, че делать! Кто на вервевах — майна-вира! Встаем!

Кусты зашевелились.

— Агась! Зады готовски?

— Готовски, Явор!

— Коленьи? Коленьи! Эй, коленьи!!!

— Готовски, Явор, но…

— Ступы?

— Готовски!

Кусты зашевелились снова.

— Лады! И помним: лев-прав, лев-прав! Зады, коленьи, ступы топе! Вы, в башмаксах, попружинистей! Все готовы? И — все разом! Прем!

Господин Крабохват, возчик, ничего такого не ожидал. Он просто ехал себе, глядя в пустоту, и думал о том, как вернется домой, и тут из кустов на дорогу вывалилось нечто. Выглядело оно как человек — точнее, оно было чуть больше похоже на человека, чем на что-либо еще. Вот только с коленями у этого… человека что-то было не так: он шел, как будто они были связаны веревкой.

Однако возчик не слишком долго размышлял над этими странностями, потому что незнакомец рассеянно помахивал рукой, и в этой одетой в перчатку руке сверкало золото.

С точки зрения господина Крабохвата, это разом снимало все вопросы насчет незнакомца. Конечно же, он никакой не бродяга, как можно было бы подумать, а напротив, почтенный господин, волею судьбы оказавшийся в затруднительных обстоятельствах, и святой долг возчика — прийти на помощь путешественнику в беде.

Господин Крабохват натянул поводья, и телега остановилась.

Лица как такового у незнакомца не было. Между обвислыми полями старой шляпы и поднятым воротником пальто виднелась только борода, зато уж бороды-то было в избытке. И откуда-то из глубин этой бороды раздался голос:

— Цытьцытьцытьцыть! А ну кыкс все затыкнулись, когды я грю! Кхм. Добрового тебе дня, мой старый добровый старина возчик! Ежли ты подвезнешь нас… меня туды, куды ты езжаешь, я даду тебе от эту золоту монету!

Странный незнакомец сделал несколько неуверенных шагов и сунул монету под нос господину Крабохвату.

Монета была немаленькая. И золотая, в чем не возникало никаких сомнений. До этого дня она мирно лежала в погребальном кургане, обжитом Нак-мак-Фиглями. Как ни удивительно, пикеты не питают особого интереса к золоту — точнее, теряют интерес, стоит им его украсть. Золото ведь не выпьешь и не съешь. У себя в пещере они использовали монеты и блюда большей частью для того, чтобы добавить света — золото так красиво отражало огоньки свечей. А теперь Фигли решили прихватить немного с собой, рассудив, что дома от этого не убудет.

Возчик уставился на монету во все глаза. Она стоила дороже, чем все, что он видел в жизни.

— Прошу, господин… — пролепетал он. — Будь любезен, запрыгивай в телегу сзади, там место есть.

— О, вот и ладушки, — ответил бородач-загадка, немного помолчав. — Погодь, тут нужон верный мал-мал подход… Так, граблы, на раз-два хвате за борта! А ты, лев-нога этак бочком… Раскудрыть! А сгибаться хто бу? Сгибайсь, грю! А ну кыкс! — Бородатое лицо повернулось к возчику: — Извиняй. Эти коленьи завсехда меня не слухаются.

— Не говори, куда это годится, — слабым голосом поддержал беседу господин Крабохват. — Мои тоже на сырость ноют почем зря. Я их гусиным жиром мажу.

— Вот же ж я доберусь до этих коленьев, я им так насмажу, что век не забуднут! — прорычал бородач.

За спиной у возчика раздались стук и тихая ругань, и наконец загадочный незнакомец устроился на телеге.

— Ехсай давай! Не весь же день тут стоповать! — донесся его голос. — А вам, коленьи, я зады надеру! Из-за вас я топс-топс как малакуча препинаков! А ну, лезайте в пузы, а заместо вас пусть пара верных коленьев спустится!

Возчик тронул с места и попробовал монету на зуб. На золотом диске зуб оставил след — значит, металл был невероятно чистым, а пассажир — очень, очень богатым. В сложившихся обстоятельствах это имело немалое значение.

— А не могешь ты ехсать мал-мал бырей, мой старый добровый старина? — спросил незнакомец спустя некоторое время.

— Прости, господин, не могу, — ответил возчик. — Видишь все эти коробки и ящики? Нельзя, чтобы яйца побились, а яблоки помялись, а еще там добрый груз горшков с…

Сзади раздалась череда стуков, звяков и громыханий, а также один мощный плюх, в точности такой, какой издает полная коробка яиц, выброшенная на дорогу.

— Ну, теперь могем быр-бырей ехсать? — спросил голос.

— Эй, погоди, это же был мой… — начал господин Крабохват.

— А вот у меня ишшо така-сяка монетка для тебя, а?

На плечо возчика опустилась тяжелая и пахучая рука в перчатке, сжимающая еще одну золотую монету. Монета стоила вдесятеро больше, чем весь груз.

— Ну что ж… — проговорил возчик, осторожно принимая ее. — В пути ведь всякое может случиться, верно?

— Ах-ха, и ишшо как случнется, ежли бушь телепаты как черепакс, — подтвердил голос. — Нам… тойсь мне дозарезу надыть быр-бырей в эти вашие горы!

— О, для этого тебе нужен дилижанс, а не моя телега, господин, — сказал возчик, подхлестнув лошадь, чтобы шла рысью.

— Дилыжамс? Это что ишшо тако?

— Это повозка, на которую надо сесть, чтобы добраться в горы, добрый господин. В Дверубахи он останавливается, добрый господин. Я тебя дотуда довезу, а дальше я не езжу, добрый господин. Только сегодня ты все равно уже на дилижанс не поспеешь.

— Эт’ ишшо почему?

— Мне надо заехать в другие деревни, добрый господин, это долгий путь, а дилижанс по средам идет рано, а телега моя быстрее ехать не может, вот и…

— Ежли мы… тойсь, ежли я упущу этот дилыжамс, я тебе такую фейкину мать спокажу, что родна мама не признает! — прорычал пассажир. — Но ежли мы, тойсь я таки споспею, я даду тебе ишшо пять таких-себе кругляксов!

Господин Крабохват набрал полную грудь воздуха и гаркнул:

— Но! Пошел! Поживей, Генри!!!

Как бы там ни было, размышляла Тиффани, то, чем занимаются ведьмы, это все равно что работа. Скучная работа. Тетушка Вровень и на метле-то нечасто летает.

Это немного удручало девочку. Как-то все оказалось уж слишком благообразно: просто будь хорошей и всем помогай. Нет, конечно, это лучше, чем если бы все оказалось слишком злобнообразно, но капелька чего-нибудь захватывающего не повредила бы. А то, по словам тетушки Вровень, выходило, что главное в магии — не использовать магию.

И как раз не использовать магию у Тиффани получалось удручающе хорошо. А вот волшебство, даже самое простое, давалось трудно.