Шляпа, полная неба Пратчетт Терри

— Петулия!

— Эмм…

— Нет, правда, ты могла бы хотя бы попытаться! Честное слово, я не понимаю, что с вами со всеми происходит!

«А я понимаю, — подумала Тиффани. — Ты как бестолковая овчарка, которая только пугает овец.

Ты не даешь им времени сделать то, чего ты от них добиваешься. А когда они что-то делают как надо, ты не даешь им это понять. Только лаешь и лаешь все время».

Петулия прикусила язык и не могла больше выдавить ни слова.

Аннаграмма положила книгу на бревно рядом с собой.

— Что ж, момент безнадежно упущен, — сказала она. — Теперь уже все равно, можно и чаю выпить, Петулия. Да поскорее.

Петулия с облегчением схватила чайник. Все немного успокоились.

Тиффани пригляделась к книге. На обложке значилось:

Летиция Увёртка, ведьма

Высшая Магийа

— «Магийа»? — спросила Тиффани. — Через «Й»?

— Это специально, — сказала Аннаграмма. — Госпожа Увёртка говорит, если мы хотим сдвинуться с мертвой точки, необходимо отличать подлинную высшую магиЙу от ее низкой повседневной разновидности.

— От повседневной разновидности магии? — не поняла Тиффани.

— Именно так. Все это бормотание по кустам — не для нас. Мы признаем только подобающе освященные круги и записанные на бумаге заклинания.

Нам нужна надлежащая иерархия, а то когда все колдуют кто во что горазд, это никуда не годится. Настоящие волшебные палочки, а не какие-то корявые прутья. Профессионализм и почет. И никаких бородавок. Вот единственный путь к успеху.

— Я думаю… — начала Тиффани.

— Что ты думаешь — меня не особенно волнует, ведь ты пока ничего не знаешь, — резко оборвала ее Аннаграмма и повернулась к остальным: — Я надеюсь, у вас хотя бы есть что показать на Испытаниях?

Девочки закивали и забормотали, что да, есть.

— Петулия, с чем собираешься выступить ты? — спросила Аннаграмма.

— С поросячьим фокусом, — робко сказала ведьмочка.

— Хорошо. Он у тебя почти достойно получается, — произнесла Аннаграмма и принялась допрашивать одну девочку за другой и кивать, услышав ответ. Наконец она дошла до Тиффани. — «Нежная Нелли»? — предположила она, и девочки опять захихикали.

— А о каких Испытаниях речь? — спросила Тиффани. — Тетушка Вровень как-то их упоминала, но я не знаю, что это вообще такое.

Аннаграмма в очередной раз протяжно, на показ, вздохнула:

— Расскажи ей, Петулия.

Запинаясь, эммкая и то и дело испуганно поглядывая на Аннаграмму, Петулия объяснила, что такое Испытания Ведьм*. На Испытания, эмм, собираются ведьмы со всех уголков гор, чтобы повидать старых друзей, обменяться последними новостями и, эмм, слухами. Обычные люди тоже могут прийти, во время Испытаний всегда устраивают ярмарку и, эмм, показывают всякие представления.

Испытания — это, эмм, большой праздник для всей округи. А ближе к вечеру ведьмы, которые, эмм, хотят, могут показать, что они научились делать с помощью магии. Очень много, эмм, народу приходит посмотреть.

Тиффани подумала, что Испытания, должно быть, в чем-то похожи на Овчарочьи Смотры, только без овчарок и овец. В этом году Испытания будут проходить в деревушке под названием Крутой Утес, отсюда рукой подать.

— А победительница получает приз? — спросила Тиффани.

— Эмм, конечно, нет, — сказала Петулия. — Испытания устраивают просто для того, чтобы все могли вдоволь повеселиться, чтобы поддержать дух всеобщего брат… эмм, сестринства.

— Ха! — фыркнула Аннаграмма. — Даже у нее хватит ума не поверить в это. И вообще, на Испытаниях все решено заранее, они сплошной обман. Все опять будут хлопать этой госпоже Ветровоск. Она всегда побеждает, что бы ни делала. А все потому, что умеет людям головы задурить. Заставляет их думать то, что ей нужно. Против волшебника она не продержалась бы и пяти минут — они-то настоящей магией занимаются! И одевается она как пугало огородное! Вот из-за таких невежественных старух, как она, наше ремесло до сих пор не шагнуло в будущее — госпожа Увёртка пишет об этом в первой главе своей книги.

У одной-двух девочек сделался испуганный вид. Петулия даже тревожно оглянулась через плечо.

— Эмм, говорят, она поразительные вещи делает, Аннаграмма, — сказала она. — А еще, эмм, говорят, она может видеть и слышать, что происходит за много миль от нее…

— Да, люди так говорят, — согласилась Аннаграмма. — Потому что боятся ее. Она всех запугала! Она только это и умеет: запугивать людей и морочить им головы. Вот вам старое ведьмовство во всей красе! Лично я считаю, этак недолго и до пряничных домиков докатиться. Говорят, она уже наполовину выжила из ума…

— Мне она вовсе не показалась полоумной.

— Это еще кто сказал? — рявкнула Аннаграмма.

Все посмотрели на Тиффани, и она пожалела, что не смогла промолчать. Но теперь отступать было некуда.

— Она просто довольно старая и строгая, — сказала Тиффани. — Но держится вполне… вежливо. И не хихикает.

— Ты с ней встречалась?

— Да.

— И она с тобой говорила, да? — прорычала Аннаграмма. — И когда же, до или после того, как ты одолела Королеву эльфов?

— Сразу после, — ответила Тиффани. У нее не было никакого опыта в подобных перепалках. — Госпожа Ветровоск тогда прилетела на метле, — добавила она. — Я говорю правду.

— Ну конечно, — мрачно улыбнулась Аннаграмма. — Она, наверное, явилась поздравить тебя с победой?

— Не совсем, — сказала Тиффани. — Она, похоже, была довольна, но точно сказать не могу.

А потом она сделала страшную, страшную глупость. Такую страшную, что даже много лет спустя, когда что-то напоминало ей о том вечере, она принималась мысленно напевать «ля-ля-ля», лишь бы заглушить стыд.

Она сказала:

— А потом она дала мне эту шляпу.

И все девочки, как одна, спросили:

— Какую еще шляпу?

Петулия проводила ее обратно до домика тетушки, а по пути очень старалась утешить, мол, она-то ей верит… Но Тиффани понимала, что Петулия говорит это просто по доброте душевной. Тетушка Вровень пыталась что-то сказать, но Тиффани бегом поднялась в свою комнату, закрылась на засов, скинула башмаки и бросилась на кровать, накрыв голову подушкой, хоть это и не помогло ей заглушить смех, звучащий в ушах.

Она слышала, как тетушка и Петулия о чем-то тихо поговорили, потом за Петулией закрылась дверь.

Спустя какое-то время рядом зашебуршало — башмаки Тиффани проползли по полу и аккуратно разместились под кроватью. Освальд стоял на страже порядка, что бы ни случилось.

Спустя еще какое-то время смех в голове поутих, однако Тиффани знала, что всегда будет его слышать.

Она могла протянуть руку и пощупать шляпу. По крайней мере, раньше могла. Умозрительную шляпу на своей самой настоящей голове. Но никто этой шляпы не видел. А Петулия даже протянула руку и помахала ею над головой Тиффани, обнаружив, что шляпы и правда нет.

А хуже всего — хотя трудно сказать, что хуже, так невыносимо унизительно было все произошедшее, — хуже всего Тиффани пришлось, когда Аннаграмма сказала: «Не надо, не смейтесь над ней. Нельзя быть такими бессердечными. Она просто дурочка, вот и все. Я ведь говорила, что эта старуха морочит людям головы!»

Разум Тиффани — тот обычный разум, который есть у всех, — в отчаянии носился по кругу, перебирая одни и те же мысли. Задний Ум ничего не мог сделать, застряв на тихом островке посреди бури. И только Дальний Умысел, чей голос был едва слышен, напомнил: Даже если твой мир окончательно и навсегда рухнул и ему уже ничем не помочь, даже если ничто, ничто на всем белом свете не может тебя утешить, было бы неплохо услышать, как кто-то поднимается по лестнице, чтобы принести немного супа…

Дальний Умысел поднял Тиффани с постели, заставил подойти к двери и, завладев ее рукой, отодвинул засов. После этого он позволил ей снова рухнуть на кровать.

Через несколько минут половицы на лестничной площадке скрипнули. Приятно убедиться, что ты не ошиблась.

Тетушка Вровень постучалась, выждала немного для приличия и вошла. Тиффани услышала, как на столик опустился поднос, потом кровать под ней прогнулась, когда старушка присела рядом.

— Я всегда говорила, что Петулия — способная девочка, — сказала она. — Когда-нибудь из нее получится отличная деревенская ведьма, которая будет приносить пользу людям.

Тиффани ничего не ответила.

— Она рассказала мне, что произошло, — продолжала тетушка. — Мисс Тик не говорила мне про шляпу, но я бы на твоем месте ей и не рассказала. Подарить тебе такую шляпу было вполне в духе госпожи Ветровоск… Знаешь, иногда, если поговорить о своем горе, на душе становится легче.

Еще одна порция гробового молчания в ответ.

— На самом деле это не слишком помогает, — сказала тетушка. — Но я ведь ведьма, а значит, ужасно любопытная, и мне нестрепимо хочется узнать побольше.

Это тоже не возымело никакого действия. Тетушка Вровень со вздохом поднялась на ноги.

— Я оставлю суп, но имей в виду: когда он остынет, Освальд захочет забрать миску.

Она вышла и спустилась вниз.

Пять минут в комнате все оставалось без движения, потом раздалось еле слышное дребезжание: суп двинулся в обратный путь.

Рука Тиффани змеей метнулась к столику и вцепилась в поднос. Даже когда твой обычный разум (он же Здравый Смысл) и Задний Ум парализованы горем, кто-то ведь должен вспомнить о том, что ты весь день ничего не ела.

Когда Освальд наконец умчал прочь опустевшую миску, Тиффани осталась лежать в темноте, глядя в пустоту.

Последние несколько дней ее внимание занимала новизна этих чужих краев, но теперь жестокий смех словно прорубил трещину в этой ненадежной защите, и новизна утекла туда, а на ее место хлынула тоска по дому.

Тиффани скучала по звукам, овцам и тишине холмов. Она скучала по виду из окна своей комнаты: темным, едва различимым очертаниям холмов на фоне звездного неба. Она скучала… по частичке себя.

Но они посмеялись над ней. «Какую шляпу?» — спросили они и засмеялись еще громче, когда она подняла руку, чтобы коснуться невидимых полей, а ее рука нащупала лишь пустоту…

Восемнадцать месяцев Тиффани прикасалась к ней каждый день, а теперь шляпа исчезла. И путанку сплести у нее не получается. И платье у нее зеленое, а все остальные ходят в черном. А Аннаграмма еще и щеголяет множеством украшений, черных и серебряных. И все, все девочки принесли с собой свои путанки, очень красивые. И ничего, что толку от них никакого!

«Может, я вовсе никакая не ведьма, — думала Тиффани. — Да, я одолела Королеву, потому что мне помогли маленькие синекожие человечки и память о матушке Болен, но, возможно, волшебство тут ни при чем».

Теперь она и представить не могла, как это сделала. Тиффани тогда почувствовала, что какая-то ее часть уходит вниз, просачивается сквозь подошвы башмаков, в землю холмов, в глубь веков — и возвращается гневным ревом, от которого содрогнулось небо:

…Как смеешь ты вторгаться в мой мир, мой край, мою жизнь…

Но разве умозрительная шляпа хоть раз чем-то помогла? Может, старая ведьма просто одурачила Тиффани, внушив, что шляпа существует. Может, она и правда не совсем в своем уме, как говорит Аннаграмма, и не понимает, что к чему. Может, Тиффани лучше вернуться домой и делать «Нежную Нелли» до конца своих дней…

Тиффани перекатилась, сползла с кровати и распахнула чемодан. Достала грубую шкатулку, открыла ее в темноте и сжала в руке счастливый камушек.

Она надеялась почувствовать что-то, какую-то искорку, вроде дружеского поглаживания. Но не почувствовала ничего. Только шершавость с одной стороны, гладкость на месте скола и острую грань между ними. И клок овечьей шерсти тоже не помог, лишь руки от него стали пахнуть овцами и пуще прежнего захотелось домой, а на душе стало еще тяжелее.

Всхлип был такой тихий, что услышать его можно было бы только вблизи. Он был легкий, но летел на крыльях душевной боли. Тиффани отчаянно, мучительно хотелось услышать свист ветра в траве холмов, почувствовать слои веков под ногами. Ей необходимо было вновь ощутить то, что она ощущала всю свою жизнь: что она стоит на земле, на которой Болены живут уже тысячи лет. Ей не хватало голубых бабочек, и овечьего блеяния, и мягкого стука копыт по траве, и огромных пустых небес.

Дома, если ей было грустно, Тиффани всегда могла подняться по склону туда, где остались четыре ржавых колеса и пузатая печка. Стоило посидеть там немного, и любая тоска уходила.

Но теперь она так далеко оттуда. Слишком далеко. Ее переполняет ужасное, невыносимое горе, а излить его некуда. И это неправильно.

А где же магия? Ну да, конечно, ей говорили, что надо терпеливо обучаться основам ремесла, но много ли ведьмовства в ее повседневных делах? Тиффани усердно училась, очень старалась, и что? Кем она стала? Хорошей девочкой, у которой всегда наготове парочка снадобий и притирок. Человеком, на которого можно положиться. Совсем как тетушка Вровень.

А Тиффани думала… А кстати, что она думала? Наверное, что ее ждет серьезная ведьмовская работа, всякие там полеты на метле, чары и заклинания, и она будет отважно, но не зазнаваясь, стоять на страже добра, защищать мир от сил тьмы, ну и помогать бедным, конечно, ведь у нее доброе сердце. Но когда она рисовала себе эту картинку, бедняки в ней не страдали особо неприятными недугами, а носы их детишек не были настолько сопливыми. И уж точно в этой картинке не было никаких ногтей господина Заткачика. А то ведь некоторые обрезки норовили бумерангом вернуться обратно!

Во время полетов на метле Тиффани тошнило. Каждый раз. И путанки у нее не получались. Если так дальше пойдет, она всю жизнь будет ухаживать за людьми, которые, честно говоря, могли бы и сами о себе позаботиться. Ни тебе магии, ни тебе полетов, ни тебе тайн… знай только стриги ногти и вытирай сопли.

Тиффани была частью холмов. Каждый день она говорила им, что они такое. А они в ответ говорили ей, кто она такая. Но здесь и сейчас она больше не слышала их.

За окном пошел дождь, довольно сильный. Где-то далеко зарокотал гром.

А как бы поступила на месте Тиффани матушка Болен? Тиффани знала ответ, пусть даже отчаяние завернуло ее в свои крылья.

Матушка Болен никогда не сдавалась. Она всю ночь не смыкала глаз, разыскивая заблудившихся ягнят…

Тиффани еще немного полежала, глядя в пустоту, потом зажгла свечу и спустила ноги с кровати. То, что пришло ей на ум, не могло ждать до утра.

Она вспомнила фокус, который помогал ей увидеть шляпу. Если быстро помахать рукой позади тульи, рука слегка расплывалась, словно свет чуть задерживался, проходя сквозь невидимую ткань.

Шляпа ведь не могла исчезнуть…

Так, света от свечи должно хватить, чтобы ее увидеть… Если шляпа на месте, то все в порядке, и не важно, кто там что себе думает…

Тиффани встала на середину коврика. За окном горы прочертила вспышка молнии. Тиффани закрыла глаза.

Ветви яблонь в саду бешено раскачивались на ветру, ловцы снов и обереги звенели и громыхали…

— Меня видно, — сказала она.

Мир вдруг погрузился в полную, абсолютную тишину. Раньше такого не происходило. Тиффани на цыпочках отошла, обернулась и открыла глаза.

Вот она стоит, и шляпа на ней, такая же ясно различимая, как и всегда…

Вдруг Тиффани перед ней, девочка в зеленом платье, открыла глаза и сказала:

— Мы видим тебя. Теперь мы — это ты.

Тиффани попыталась крикнуть: «Меня не видно!», но ей нечем было кричать, у нее не было тела и не было рта.

Молния ударила где-то рядом. Окно распахнулось. Огонь свечи взметнулся фонтаном и погас.

А потом остались только тьма и шорох дождя.

Глава 6

РОИТЕЛЬ

Гром перекатывался над Меловыми холмами.

Джинни бережно открыла сверток, который мать дала ей в тот день, когда Джинни настала пора покинуть свой дом на Долгом озере. Это был традиционный дар, каждая юная кельда получает его от матери, навсегда оставляя родной курган. Кельда не может вернуться домой. Кельда ведь и есть дом.

И дар, который она берет с собой, — память.

В свертке лежали треугольный кусок выдубленной овечьей кожи, три деревянных колышка, тонкая веревка, скрученная из волокна крапивных стеблей, очень маленькая кожаная фляга и молоток.

Джинни знала, что делать, — мать на ее глазах проделывала это много раз. Молоток нужен, чтобы забить колышки вокруг очага, где огонь едва тлеет. Веревка — чтобы привязать углы кожаного треугольника к кольям. Кожа чуть провиснет над огнем, ровно настолько, чтобы удержать воду из маленького ведерка, которое Джинни собственноручно наполнила из глубокого колодца.

Опустившись на колени возле очага, она подождала, когда вода начнет просачиваться в самом низком месте и капать в очаг, и тогда подбросила дров.

Джинни знала, что за ней наблюдает множество глаз. Фигли притаились на темных галереях вокруг и над ней. Они смотрят, но ни один не решится приблизиться к кельде, пока она кипятит кожаный котел. Они скорее согласятся отрубить себе ногу. То, что делала сейчас Джинни, было чистейшими таинствиями.

Когда-то, задолго до того, как люди научились плавить медь и железо, ведьмовские котлы именно так и выглядели. Со стороны это казалось магией — как можно кипятить воду в куске кожи? На самом деле это просто, главное — заметить, что воды не осталось, прежде чем кожа задымится.

Когда над котлом стал подниматься пар, Джинни потушила огонь и добавила в воду содержимое маленькой кожаной фляги. Там, во фляге, была малая толика воды из котла ее матери. Эта вода и передавалась от матери к дочери с самого начала времен.

Когда вода в котле немного остыла, Джинни взяла чашку, зачерпнула и выпила. Затаившиеся в темноте Фигли тихонько ахнули.

Джинни легла, закрыла глаза и стала ждать. Ничего не происходило, только гром сотрясал землю и молнии раз за разом на миг высвечивали чернобелый мир.

А потом, так плавно и мягко, что она не успела понять, что все уже началось, прошлое настигло ее. Вокруг Джинни стояли все кельды, сколько их было до нее: мама, бабушки, их матери — и так далее, в глубь веков, вплоть до тех дней, когда еще не было ни одной кельды, чтобы помнить. Вокруг Джинни распахнулась их общая память — ее носили и передавали из рук в руки много поколений, местами она потерлась и затуманилась, но возраст ее был возрастом гор.

Само по себе это не было секретом для Фиглей. Но только кельды знали подлинное таинствие: река памяти на самом деле не река. Это море.

Все кельды, что еще не появились на свет, однажды станут частью общей памяти. Придет ночь, и каждая из них ляжет возле своего котла, чтобы на несколько минут влиться в вечное море. И если прислушаться к воспоминаниям нерожденных кельд об их прошлом, можно вспомнить свое будущее…

Чтобы расслышать их тихие голоса, нужны навык и умение, а Джинни пока не хватало опыта, но что-то разобрать удалось.

И в тот миг, когда молния опять сделала мир черно-белым, она резко, как подброшенная, села на полу пещеры.

— Роевник сыскнул ее! — прошептала Джинни. — Ой-еи, пропащая ее головушка!

Когда Тиффани проснулась, коврик на полу был насквозь мокрым от дождя. В окно сочился жидкий солнечный свет.

Она встала и закрыла окно. Несколько листьев успело залететь в комнату.

Ну ладно…

Это был не сон. Точно не сон. Что-то… странное случилось с ней. Кончики пальцев покалывало. Тиффани чувствовала себя какой-то другой. Но, прислушавшись к себе, поняла, что это новое состояние ей нравится. Да, все хорошо. Ночью ей было до ужаса плохо, а сейчас… она полна жизни!

Нет, она просто счастлива. Она больше не станет плыть по течению. Она начнет сама распоряжаться своей жизнью! Старый призыв «Проснись и пой!» проснулся и запел в ее сердце.

Зеленое платье промокло, и по-хорошему надо было бы его постирать. В комоде лежало старое, голубое платье, но Тиффани чувствовала, что для сегодняшнего дня оно почему-то не подходит. Придется обойтись зеленым, пока она не обзаведется новым платьем.

Она начала обуваться, но замерла и уставилась на свои старые башмаки. Нет, они тоже не годятся. Тиффани достала из чемодана новые, блестящие, и надела их.

Тетушку Вровень она нашла в саду — обе ее половины, все еще в ночных рубашках, печально подбирали разбросанные по земле останки ловца снов и опавшие яблоки. Даже некоторые садовые скульптуры были разбиты вдребезги, однако гипсовые гномы с их безумными ухмылками, к несчастью, уцелели.

Тетушка Вровень откинула волосы, упавшие на один из ее лбов, и сказала:

— Очень, очень странная история. Все обереги как будто взорвались. И даже все дыряво-памятные камни разрядились. Ты ночью ничего не заметила?

— Нет, тетушка Вровень, — промямлила Тиффани.

— И все старые путанки в мастерской разнесло в клочья! Надо же, они ведь были просто украшениями, в них и силы-то почти не осталось. Это что должно было случиться…

Обе половины тетушки уставились на Тиффани. Сама тетушка, должно быть, полагала, что смотрит пытливо и с хитрецой, но выглядело это так, словно у нее не все дома.

— Мне кажется, в этой буре была капелька магии. Надеюсь, вы с девочками ничего… не начудили вчера?

— Нет, тетушка Вровень. По-моему, они вообще не слишком умные.

— Я почему спрашиваю — видишь ли, Освальд исчез. Он крайне чувствителен к магическому напряжению в атмосфере.

Тиффани не сразу поняла, о чем она говорит. А когда поняла, то воскликнула:

— Но он ведь никогда никуда не уходил!

— Да, на моей памяти — ни разу! — подтвердила тетушка.

— А вы пробовали положить ложку в отделение для ножей?

— Пробовала! Ни шороха, ни стука.

— А бросить огрызок яблока? Освальд всегда…

— Это я первым делом попробовала!

— А соль с сахаром?

Тетушка задумалась.

— Нет, не пыталась. — Она вдруг просияла. — Он это просто обожает, ни за что не сможет удержаться и объявится, правда?

Тиффани нашла большой мешочек сахара и еще один — соли и высыпала оба в миску. А потом как следует перемешала мелкие белые кристаллы.

Она изобрела эту уловку, чтобы Освальду было чем заняться, пока они с тетушкой готовят еду. И до сих пор уловка отлично работала. Освальд мог с наслаждением раскладывать крупинки соли и сахара по мешкам до самого вечера. Но теперь смесь лежала в миске, будто никакого Освальда и в помине не было.

— Ох… Ладно, я пойду посмотрю во всех комнатах, — огорченно сказала тетушка Вровень.

Как будто это поможет отыскать невидимое существо!

— А ты сходи проведай коз, хорошо? — попросила она. — А потом мы вместе попытаемся вспомнить, как стирать белье.

Тиффани выпустила коз из сарая. Обычно Черная Мэг сразу же запрыгивала на помост для дойки и выжидательно косилась на Тиффани, словно хвасталась: «А я придумала новую подлость!»

Но сегодня все было иначе. Когда Тиффани открыла дверь сарая, козы стояли, сбившись в кучку, в самом дальнем и темном углу. Они тряслись от страха, тяжело дышали, раздувая ноздри, а когда Тиффани подошла ближе, кинулись врассыпную. Она сумела-таки ухватить Черную Мэг за ошейник и поволокла наружу, к помосту для дойки. Коза упиралась и вырывалась. На помост она поднялась только потому, что иначе ей оторвало бы голову. Там Мэг остановилась, но продолжала пыхтеть и блеять.

Тиффани сердито уставилась на козу. Она чувствовала внутри какой-то беспокойный зуд, словно кости чесались. Хотелось… сделать что-то значительное, залезть на самую высокую гору, подпрыгнуть до неба, обежать весь мир по кругу. И она подумала: «Ну что за глупость! Каждый мой день начинается с состязания: чья воля сильнее, моя или этой скотины?»

Ладно, пора показать ей, кто здесь главный…

Тиффани взяла метлу, которой подметали сарай для дойки. Козьи глаза-щелочки распахнулись от страха, и — БАЦ!

Метла ударила по помосту. Тиффани промахнулась не нарочно. Она хотела врезать козе от всей души, как злобная тварь того заслуживала, но ручка метлы будто по собственной воле дернулась в ее руке.

Тиффани снова занесла метлу, но поняла, что в этом уже нет необходимости: Мэг правильно поняла ее взгляд и удар по помосту и вся съежилась.

— Хватит с меня твоих игр! — прикрикнула Тиффани.

Коза стояла неподвижно, как деревянная. Тиффани подоила ее, отнесла ведро в молочню, записала на грифельной доске у двери, сколько вышло молока, и перелила молоко в большую лохань.

Остальные козы были почти такие же вредные, как Мэг, но стадо учится быстро.

Однако сегодняшний удой был всего три галлона[12] — очень мало с десяти коз. Тиффани без особого интереса записала цифры на доске и задумалась, поигрывая мелом. Зачем она все это делает? Еще вчера у нее была куча идей насчет новых экспериментальных сыров, но теперь она понимала, что сыры — это глупость.

Зачем она вообще торчит здесь, занимается скучными домашними делами и помогает людям, которые даже не пробуют сами о себе позаботиться? А ведь она могла бы… все на свете!

Она опустила глаза на чисто выскобленный деревянный стол.

Кто-то написал это мелом на столешнице. И рука Тиффани до сих пор сжимала кусочек мела…

— Милая, к тебе Петулия пришла! — тетушка Вровень объявилась у нее за спиной, в дверях молочни.

Тиффани поспешно поставила на надпись ведро для дойки и с виноватым видом обернулась.

— Что? Зачем еще?

— Должно быть, ей просто захотелось убедиться, что с тобой все в порядке, — сказала тетушка Вровень, внимательно глядя на Тиффани.

Печальная толстушка появилась на пороге. Свою остроконечную шляпу она крутила в руках.

— Эмм, я просто подумала, что надо бы заскочить посмотреть, как ты, эмм, поживаешь… — глухо пробубнила она, глядя Тиффани прямо в башмаки. — Эмм, знаешь, я думаю, на самом деле никто не хотел тебя, эмм, обидеть…

— Ты глуповатая и толстая, — сказала Тиффани. Ей достаточно было только взглянуть в это круглое розовое лицо, и она уже знала о Петулии все. — Ты до сих пор не рассталась с игрушечным медвежонком _{помогите} и веришь в фей.

Она захлопнула дверь молочни у девочки перед носом и уставилась на бадьи с молоком и сыром так, будто видела их впервые.

Ей хорошо удаются сыры. Это первое, что вспоминают люди, когда видят ее: Тиффани Болен, шатенка, ей еще Хорошо Удаются Сыры. Но теперь молочня выглядела чужой и незнакомой.

Тиффани зло стиснула зубы. Девочка, Которой Хорошо Удаются Сыры. Неужели это все, чего она хочет? Из всех возможных дорог в жизни она выбрала именно эту? Стать человеком, которому можно спокойно доверить возню с кислым молоком? Она что, собирается весь день тут торчать, отскабливать мраморные доски, мыть ведра и… эту штуковину с тонкой проволокой, как ее там…

…доску для резки сыра…

…эту доску для резки сыра? Неужели она правда мечтает всю жизнь заниматься…

Стоп.

— Кто здесь? — окликнула Тиффани. — Кто только что сказал про доску для сыра?

Она пристально оглядела молочню, словно кто-то мог спрятаться за бадьями и пучками сушеных трав. Нет, это точно не Освальд. Он ведь исчез, да и вообще никогда не объяснялся словами.

Тиффани сняла со стола ведро, плюнула на руку и стерла написанное мелом

…Точнее, попыталась стереть. Но ее правая рука вцепилась в край стола и не отпускала, как Тиффани ни старалась. Она махнула левой рукой, опрокинула ведро, молоко залило буквы… и правая рука вмиг разжалась.

Дверь резко распахнулась. На пороге стояла тетушка Вровень в полном составе. Когда она становилась вот так бок о бок с собой, это всегда означало, что она хочет поведать что-то, как ей кажется, важное.

— Должна сказать тебе, Тиффани, я считаю, что…

— …ты очень нехорошо обошлась с Петулией. Она…

— …ушла вся в слезах.

Она присмотрелась к Тиффани и сменила тон:

— С тобой все хорошо, деточка?

Тиффани содрогнулась:

— Э… да. Все нормально. Как-то странно себя чувствую. Слышала голос в голове. Уже прошло.

Тетушка Вровень пристально вгляделась в нее, склонив головы к плечам — одну к правому, другую к левому.

— Ну, смотри, если ты уверена… Я уже переоделась. Скоро выходим. У нас сегодня много работы.

— Много работы, — еле ворочая языком, повторила Тиффани.

— Ну да. Во-первых, повидать Шлепвика с его ногой, а еще заглянуть к Злюкли, у них малыш заболел, и я уже целую неделю не ходила в Бурли-днище, а еще, дай-ка подумать, господин Чибис опять жалуется на Гнус, и надо бы перемолвиться парой слов с госпожой Склонни и приготовить обед старому Заткачику… Пожалуй, я лучше сделаю это дома и сбегаю отнесу ему. Ах да, госпоже Фрамуге скоро рожать, и незамужней Запини тоже — опять. Это будет непростой день. Трудно все успеть, ох как трудно…

Тиффани подумала: «Глупая ты курица, стоишь тут и переживаешь, что не можешь дать всем все, что они хотят! Думаешь, это вообще возможно? Эти жадные, тупые, ленивые мерзавцы вечно чего-то хотят! Малыш Злюкли! У его мамаши одиннадцать детей, станет одним меньше, никто и не заметит!

А старик Заткачик вообще давно мертв! Просто не хочет признавать это. Да они и благодарят-то тебя только затем, чтобы ты пришла снова. Это не благодарность, это страховка!»

Страницы: «« « 345678910 » ... »»