Шляпа, полная неба Пратчетт Терри

— Нды? — отозвался Явор. — А много ты бум-бум гоннаглов, что шкандыбарили сквозь каргины сны?

— Э… никогда о таком не слышал, — признался Билли.

— Ну дыкс, знатца, ты уже бум-бум побольше, чем все эти разумники. — Явор улыбнулся юноше. — Покажь все, на что ты приспособен, Билли. Большего не надыть.

Билли выглянул за дверь кибитки, глубоко вздохнул и выдал:

— Тогда я сказанул бы, что мал-мал грамазда карга прятается где-то здесь вблизи, как зверек, за которым охотятся, господин Явор. Это место — малая чуточка ее памяти, дом ее бабки, убежище. Я сказанул бы, что мы теперь в самой душе ее, в самой ее сердцевинке. В той частичке нашей карги, которая осталась ею. И мне страшно за нее. До зеленых чертиков страшно.

— С чегой?

— А ты сам погляди на тени, господин Явор, — предложил Билли. — Солнце все ниже.

— Ну дыкс солнце — оно завсехда…

Билли покачал головой:

— Нае, господин Явор. Ты ни бум-бум! Это ж не солнце грамаздого миру. Это солнце ее души.

Фигли посмотрели на солнце, на тени и снова на Билли. Гоннагл стоял, отважно выпятив челюсть, но его трясло.

— Когда наступнет ночь, ей Смерть придет? — спросил Явор Заядло.

— Бывает что и похуже Смерти. Роевник захватит ее всю, с головы до ног…

— Не бывать такому нипочем! — заорал Явор так громко, что Билли попятился. — Она могуча мал-мал красавка! Она Кральку отделала одной-единой скевародской!

Ой-как-мал Билли нервно сглотнул. Он согласился бы на что угодно, лишь бы не перечить Явору Заядло в эту минуту. Но продолжал стоять на своем:

— Звиняй, господин Явор, но тогда при ней было железо и она стояла на своей земле. А теперь она далеко-далеко от дому. И когда роевник найдет это место, он навалится и будет жать на него, пока ничего не остатнется. И тогда придет ночь, и…

— Я оченно звиняюсь, Явор. У меня идея.

Это был Туп Вулли. Все повернулись к нему. Вулли в отчаянии ломал руки.

— У тебя идея? — переспросил Явор.

— Ах-ха. И если я ее сказану, ты токо не гри, что это не-по-до-ба-юс-че, лады?

Явор Заядло тяжело вздохнул:

— Лады, Вулли, вот те зуб, не сказану.

— Ну дык вот… — заговорил Туп Вулли, нервно сплетая и расплетая пальцы. — Это ж еено место, ах-ха? Ееный дерн, еена земля. Дыкс, ежли она тута врага не одолеет, то хде тогды?

— Но он не явится сюда к ней, — возразил Билли. — Ему оно не надыть. Она будет слабнуть, слабнуть, и это место просто исчезнет.

— Ох, раскудрыть, — простонал Туп Вулли. — Но идея-то была хороша, а? Пусть и не вышло ниче.

Явор Заядло его уже не слушал. Он пристально разглядывал холмы вокруг пастушьей кибитки. «Голова нужна, не токо штоб бодать нале-напра», — сказала Джинни.

— Туп Вулли дело сказанул, — тихо проговорил он. — Эт’ еено место. Этая земля у ней в сердце. Здесь вражина ее тронуть не могет. Здесь у ней есть сила. Но если она не заборет чудище, эт’ место станет ей турьмой. Она будет сидеть тута и зырить, будто в мал-мал оконце темницы, как ее жизнь летит кошаксу под хвост, как ее ненавидят и пужаются. Дык от: мы приволочим вражину сюдыть, как бы он ни упирался, а тута ему и кирдыкс придет!

Фигли разразились ликующими криками. Они толком не поняли, о чем говорит Явор, но звучало оно хорошо.

— А как? — только и спросил Билли.

— Ну от надыть тебе было спросануть! — расстроился Явор Заядло. — Я так хорошо извилинами удумал, а тута нате…

Он обернулся — от двери, где-то наверху, донеслось тихое царапанье.

Поверх полустершихся старых пометок у них на глазах появилась новая надпись мелом, словно ее вывела невидимая рука.

— Буковы, — сказал Явор Заядло. — Она пытается нам чтой-то сказануть…

— Да, там написано…

— Я сам бум-бум, что тама нашкрябано! — запальчиво крикнул Явор Заядло. — Я это читание одолею! Тама накшрябано… — Он присмотрелся к надписи. — Тыке, попервая букова круглая, как солнце, потом букова кыкс две подковы у палки, потому букова-гребень, букова-четыре, потом сидячий верзун с грамаздым пузом, за ним идучий жиряк, дальше дырка, «пробел» по-ученому, за ней три столба в заборе, гребень опять, верзун с грамаздой балдой, букова как старая луна, двойная повиселица, сидячий верзун с пузом, а ниже опять стара луна, верзун идет и рукой махает, калитка с косой поперечиной, ворота, снова калитка, домишко на ножках, крыша домишки, верзун с балдой, ниже две подковы у палки, гребень, стара луна, гребень с глазьями, гора, верзун с грамаздым пузом зырит в стену, калитка с загогулей наверхах, пробел, верзун идет, рукой махает, крыша домишки, ворота, калитка, двойная повиселица, ишшо крыша, калитка с прямой поперечиной, все!

Он отошел на шаг и горделиво упер руки в боки:

— О как! Ну, показнул я, как читить надо, а?

Воины приветственно заорали и немного похлопали.

Ой-как-мал Билли посмотрел на слова на двери:

Потом снова посмотрел на Большого Человека и пригляделся к выражению его лица.

— Ах-ха, ты велик-могуч, господин Явор, — сказал гоннагл. — Все, как ты сказанул: овечья шерсть, скипидар и табак «Веселый капитан».

— Ы, да все разом кто хошь могет, — отмахнулся Явор Заядло. — А вот букову за буковой забороть — то настоящее читание. И самая хитроумность — скумекснуть, что оно все кучей означевывает.

— И что же? — спросил Ой-как-мал Билли.

— А то, гоннагл, что мы щас бум тырить!

Фигли радостно заорали. Они не очень поспевали за происходящим, но уж это-то слово им было вполне понятно.

— И это бу таковый тыркс, что всем тырксам тыркс! — добавил Явор Заядло к их пущему восторгу. — Туп Вулли!

— Тутова!

— Бушь за главного! Мозговьев у тебя, братец, меньше, чем у мал-мал козявицы, зато в тырксе с тобой никому не сравняться! Добудьте шкрипидару, свеженной овечьей шерсти и махорки «Веселый капытан»! Тащите все грамаздой карге с двумя тушками! Пусть даст роевнику его на понюх! Тогда это все добро враз бу здесь! И ну кык живо, одна нога тута, друга — тама, солнце-то низится. Тырьте у самого Времени, ясно? Че неясно?

Туп Вулли поднял руку, выставив вверх указательный палец.

— Явор, оно таки обыдно было, когда ты сказанул, что мозговьев у меня меньше, чем у мал-мал козявицы…

Явор Заядло задумался, но лишь на мгновение:

— Ах-ха, Туп Вулли, ты правый. Неповежливо было так грить. Эт’ меня мал-мал занесло, и мне уже оченно за то жаль. И вот что я тебе сказану прямо в глазья: Туп Вулли, у тя таки наберется мозговьев точь-в-точь как у мал-мал козявицы, и я шлифану морду любому чувырле, хто вякснет, будтова оно не так!

Физиономия Тупа Вулли расплылась вширь в довольной ухмылке, но тут же снова сморщилась от очередной мысли.

— Но ты ведь за главенного, Явор! — сказал Вулли.

— В сей раз нае, Вулли, — сказал Явор Заядло. — Я остатнусь тута. Я нетвердо верю, что ты справнешься с этим тырксом и не профукаешь все дело, как в прошлые семь-на-десять разов.

Фигли дружно застонали.

— Позырьте на солнце, вы! — крикнул Явор Заядло. — Мы тут болтунствуем, а оно низится! Кто-то должон остатнуться с ней! А то ишшо кто сказанет, будтова мы бросили ее помирать одну! А теперь вперед, чучундры, а то я вам тылы мечом так вышлепаю, что век жратс стоя бу!

Он вскинул меч и зарычал. Воины поспешили исчезнуть.

Тогда Явор Заядло осторожно положил меч, сел на приступку у двери и стал смотреть на солнце.

Так прошло какое-то время. Потом он заметил кое-что еще…

Хэмиш-летун с сомнением оглядел помело тетушки Вровень. Метла висела в нескольких футах над землей и не вызывала у него доверия.

Он подтянул заплечный мешок с парашютом. Хотя на самом деле это был не парашют, а скорее паратрус, потому что он сделал его из лучших выходных панталончиков Тиффани, чисто выстиранных. И хотя они были в цветочек, ничто не могло вернее спасти Фигля от перспективы разбиться всмятку, чем это приспособление. И у Хэмиша было такое чувство, что оно (точнее, они) скоро ему пригодятся.

— Она ж без перьев, — пожаловался он.

— Нет временей на препираки! — рявкнул Туп Вулли. — Время тикс-такс, а ты — един средь нас, кто бум-бум в летаньи!

— Подметальник не про летанье! — возразил Хэмиш. — Он про магию-чудию! У него даже крылсов нету! Я в таковом ни бум-бум!

Грамазд Йан тем временем перекинул бечевку через ручку и полез на метлу. Остальные последовали за ним.

— И вообсче, как ей правют-то?! — не унимался Хэмиш.

— А как ты с птахсами управляешься? — спросил Туп Вулли.

— Да лехко! Просто вес мал-мал сдвигиваешь и…

— Да ладныть, по лету раскумексаешь, что там к чему, — перебил Туп Вулли. — Не могет быть, чтоб летанье было трудновастым делом. Даже утки летают, а они ж напрочь безмозговые!

Дальше спорить было бессмысленно, и пару минут спустя Хэмиш уже осторожно шел по ручке, подбираясь поближе к концу. Остальные расселись на прутьях и беззаботно болтали.

К прутьям был крепко-накрепко привязан узел, состоявший, как могло показаться, из старого тряпья и палок. Сверху из него торчали помятая шляпа и борода.

Из-за веса узла и Фиглей метла, по крайней мере, сильно наклонилась в нужную сторону, и конец черенка был направлен в просвет между ветками яблонь. Хэмиш глубоко вздохнул, надвинул выпуклые летные очки на глаза и положил ладонь на отполированный до блеска участок прямо перед собой.

Метла плавно полетела вперед. Фигли одобрительно заорали.

— Ну вишь? Я грил, все бу типсы-топсы! — осклабился Туп Вулли. — А мал-мал побырей могешь?

Хэмиш осторожно прикоснулся к отпалированному черенку снова.

Метла дернулась, на миг зависла неподвижно, а потом ракетой устремилась вверх, оставив за собой шлейф из звуков, очень похожих на:

— Аааааааааааааррррррррррррррррррггггхххххххххххххххх!

В безмолвном мире Тиффани Явор Заядло снова взял в руки меч и крадучись двинулся сквозь траву.

Там что-то шевелилось, что-то маленькое.

Это оказался крохотный колючий куст, который рос так быстро, что можно было видеть, как вытягиваются его побеги. Тень куста плясала на траве.

Явор Заядло внимательно уставился на растение. Его появление должно было что-то значить. Явор смотрел и смотрел. Маленький кустишко и так быстро растет…

А потом он вспомнил, что рассказывала ему в детстве старая кельда.

Было время, когда всю землю покрывал лес, непроходимый и темный. Потом явились люди и срубили деревья. И солнце дотянулось до земли. На вырубках стала расти трава. Верзуны привели овец, овцы стали есть траву — и молодые побеги деревьев! И дремучие леса умерли. В них было мало жизни — какая это жизнь, когда за твоей спиной стеной стоят гигантские стволы. Там было темно, как на дне морском, листья в вышине забирали себе весь свет. Иногда раздавались грохот падающего дерева или легкое постукивание, когда белка роняла желудь и он скакал, ударяясь о ветки вниз, во мрак. Но в основном там было жарко и тихо. Там, где лес редел и заканчивался, обитало множество существ. В сердце же чащи обитали только деревья.

Но луга, с их сотнями трав и цветов, с птицами и насекомыми, жили солнцем. Кому, как не Нак-мак-Фиглям, при их природной близости к земле, было знать: то, что издалека кажется зеленой пустыней, на самом деле — маленькие кишащие жизнью джунгли.

— Ах так! — закричал Явор Заядло. — Вот, знатца, что ты затеял! Ну так этот нумер у тя не пройдет!

Он взмахнул мечом, срубив верткий побег под корень, и отступил. И тут же рывком обернулся — за спиной раздался вкрадчивый шорох.

Два новых ростка уже разворачивали листья, третий пробивался рядом. Оглядев луг, Явор увидел, как сотни, тысячи крошечных деревьев присоединились к гонке в высоту.

Явор Заядло боялся, боялся до самых печенок. Но он широко ухмыльнулся. Самое милое дело для любого Фигля — это когда, куда ни врежь, попадешь по врагу.

Солнце садилось, тени росли, луга умирали.

Явор ринулся в бой.

Аааааааааааааррррррррррррррррррггггхххххххххххххххх!

Тому, как Фигли добывали источники нужного запаха, нашлось несколько свидетелей (не считая множества сов и летучих мышей, которых сбила, оставив беспомощно крутиться в воздухе, метла под управлением банды маленьких синих человечков).

Одним из этих свидетелей был Девяносто Пятый, баран из стада некоего фермера, не отличавшегося избытком воображения. Девяносто Пятый помнил только, как сначала в ночи раздался какой-то шум, потом что-то потянуло его за шерсть на спине. Это было такое необычное и глубокое переживание, что Девяносто Пятый вновь вернулся мыслями к траве.

Аааааааааааааррррррррррррррррррггггхххххххххххххххх!

Еще одним свидетелем стала Милдред Трамбоу, семилетняя дочь фермера, которому принадлежал Девяносто Пятый. Много лет спустя она рассказала своим внукам, как однажды ночью взяла свечу, спустилась на кухню попить воды — и услышала шум в шкафчике под раковиной.

— Это были такие тоненькие голосочки, знаете, и один из них сказал: «Эй, Вулли эт’ пить низзя, на бутыли же «ЙАД» написано!» А другой голос ответил: «Ах-ха, гоннагл, они завсехда шкрябют всяко-тако, когда хотют пугануть и не дать кому промочнуть горло!» А первый ему: «Вулли, это крысиный яд!» А второй: «Ото ж и лады, я-то не крыкса!» Тогда я подошла и открыла шкафчик — и что бы вы думали? Там оказалось полным-полно маленьких человечков — эльфов! Они уставились на меня, а я на них. А потом один из них говорит: «Эй, грамазда мал-малюха, эт’ мы те просто снимся!» И все остальные закивали: да, мол, они просто снятся! А тот, что заговорил первым, добавил: «Ну и раз ужо мы те снимся, мож, сказанешь нам, хде тута шкипидар водится, а?» Я сказала, что скипидар у нас хранится в сарае. А маленький человечек тогда сказал: «Нды? Ну, тадыть мы драпс-драпс. А ты, грамазда мал-малюха, топс-топс взад дрыхсы, и вот те на память от мал-мал волшебенных человечеков!» И через мгновение под раковиной уже никого не было!

Внуки слушали ее, разинув рот.

— А что они тебе дали, ба? — спросил один из них.

— Вот что! — Милдред показала серебряную ложку. — И знаете, что самое удивительное? Она оказалась точь-в-точь как мамины серебряные ложки, которые исчезли неведомо куда в ту же ночь! Я ее с тех пор храню, как сокровище!

Потрясенные внуки некоторое время переваривали услышанное. Потом кто-то спросил:

— Ба, а какие они были, эти эльфы?

Бабушка Милдред надолго задумалась.

— Гораздо уродливее, чем их обычно представляют, — сказала она наконец. — И гораздо более вонючие. А как только они исчезли, раздался такой звук, вроде…

Аааааааааааааррррррррррррррррррггггхххххххххххххххх!

Посетители «Королевских ног» (владелец пивной заметил, что в округе слишком много заведений под названием «Королевская голова» или «Королевские руки», и занял свободную нишу), заслышав шум снаружи, оторвались от выпивки и посмотрели на дверь.

Через минуту-другую дверь резко распахнулась.

— Добровой вам ночи, милостивые верзуны! — прокаркала фигура, объявившаяся на пороге.

В пивной повисла тишина. Смахивающий на огородное пугало незнакомец заковылял через зал. Ноги его не слушались, и когда он наконец добрался до стойки, то с облегчением вцепился в нее и осел на колени.

— Мал-мал капельку твоего самолучшего виски, мой старый добровый старина трактиршик! — раздалось откуда-то из-под его шляпы.

— Сдается, ты на сегодня уже выпил достаточно, друг, — ответил бармен, нащупывая под прилавком дубинку для особых клиентов.

— Ты кого названул «друг», паря? — взревел незнакомец, пытаясь подняться на ноги. — Да ты нарываешься, ыть! И вовсе я не достатно выжрал, а то кык бы у меня все эти деньговины ишшо остатлись, ы?

Рука странного посетителя нырнула в карман пальто, рывком выскочила обратно и тяжело упала на стойку. Старинные золотые монеты раскатились во все стороны, из рукава выпала пара серебряных ложек.

В баре стало тише прежнего. Десятки глаз жадно отслеживали траекторию блестящих кругляшей, которые падали со стойки и катились по полу.

— И унчию «Веселого капытану», — добавил незнакомец.

— О, конечно, сэр, — ответил бармен. Его с детства приучили с уважением относиться к золотым монетам.

Он пошарил под стойкой, и лицо его огорченно вытянулось.

— Очень жаль, сэр, но «Веселый капитан» у нас закончился. Его, знаете ли, многие берут… Но у нас много других…

Посетитель, не дослушав его, обернулся к залу:

— Горстю золота тому чувырле, хто первым дадет мне трубочку «Веселого капытану»! — проорал он.

В зале случился ажиотаж. Столы посдвигались, стулья попадали.

«Пугало» схватило первую попавшуюся трубку и швырнуло монеты в зал. Среди посетителей немедленно завязалась драка, а странный незнакомец вновь повернулся к стойке:

— Налей-ка мне напослед мал-мал капелю виски, трактиршик! Никакенных висков, Грамазд Иан! Как те не стыдно! Эй, ноги, а ну кык цыть! От мал-мал капели виски ниче нам не бу! Нды? А с какенных пор ты у нас Большой Человек, ы? Ты, чучундра синяя, Явор на нас надежится! Ах-ха, и он бы тоже понадежился на капелю виски!

Люди в баре перестали отталкивать друг друга в попытках первыми добраться до золота, выпрямились и уставились на незнакомца, который с ног до головы ушел в спор с самим собой.

— А мне на все равно! Я балда, мне и решать, ясно? Буду я ишшо всяких коленьев слушать! А я грил те, Вулли, не надо сюдыть ходить! Нам завсехда непросто из пивнух выбираться! Знатца, так: мы, ноги, не бу стоять и зырить, как балда там нахрюксивается! Оченно оно нам хотелось!

Тут, к ужасу собравшихся, вся нижняя половина незнакомца развернулась и поковыляла к двери. Верхняя часть повалилась вперед, вцепилась в стойку, крикнула:

— Ну, мож, хоть мал-мало крепкожарено-парено яйко? — и… отвалилась.

Ноги сделали еще несколько шагов и рухнули на пол.

И в наступившей гробовой тишине тоненький голосок откуда-то из штанов завопил:

— Раскудрыть! Драпс-драпс!

В воздухе мелькнуло что-то слишком быстрое, чтобы разглядеть, хлопнула дверь…

Спустя какое-то время кто-то из посетителей с опаской подошел к груде одежды и палок, оставшейся на полу, и осторожно потыкал ее. Шляпа откатилась в сторону, заставив смельчака отскочить.

Перчатка, все еще цеплявшаяся за стойку, упала на пол с пронзительно-громким «шлеп!».

— Давайте посмотрим на это так… — предложил бармен. — Не знаю, что это было, но его тут больше нет, а карманы-то остались…

Снаружи раздалось:

Аааааааааааааррррррррррррррррррггггхххххххххххххххх!

Метла вонзилась в соломенную крышу тетушкиного домика и осталась торчать. Фигли посыпались с нее, не переставая мутузить друг друга.

Дерущимся и пинающимся внутри себя клубком они вкатились в дом, целеустремленной братоубийственной войной проскакали вверх по лестнице и осели лягающейся и бодающейся грудой в комнате Тиффани, где к ним из чисто спортивного интереса присоединились те, кто оставался охранять девочку и тетушку Вровень.

Постепенно до охваченных боевым азартом Фиглей дошло, что рядом раздается звук. Пронзительный визг мышиной волынки резал воздух, как клинок. Замерли руки, сжимавшиеся на чужом горле, остановились занесенные для ударов кулаки, застыли нацелившиеся пнуть ноги.

Слезы катились по лицу маленького гоннагла Билли. Он играл «Цветики-цветочки», самую печальную песню на свете. Она была о доме, о маме, о прекрасных временах, что больше не вернутся, о тех, кто ушел навсегда. Фигли перестали колошматить друг друга и уставились себе под ноги, а скорбная мелодия пела о них, об измене и предательстве, о не сдержанных обещаниях…

— Позор! — крикнул Ой-как-мал Билли Мордаст, выпустив мундштук визжали. — Позор вам! Предатели! Изменщики! Позор на ваши головы и на дом ваш! В ту самую минуту, когда вашая карга сражается за свою душу… Неужли у вас совсем нет чести? — Он уронил на пол визжаль, и она жалобно застонала в тишине. — Глаза б мои не глядели! Вы позорите само солнце, что светит на вас! Вы позорите кельду, что родила вас! Предатели! Чувырлы поганые! Чем я заслужил, что судьба привела меня в эту шайку негодяйскую?* Драться хотите? Так деритесь со мной! Ах-ха, кто первый? И пусть из моих костей смастрячат арфу, если я не закину этого мерзуна на дно морское, не заброшу его на луну, не заставлю его проскакать через саму преисподнюю в ежовом седле! Ибо гнев мой силен, как та буря, что стирает горы в песок! Ну, кто из вас выйдет спротив меня?

Грамазд Иан в испуге попятился, когда гоннагл встал перед ним, хотя и был раза в три крупнее Билли. Ни один Фигль не решался и пальцем пошевелить, опасаясь за свою жизнь. Гоннаглы воистину страшны в гневе. Они умеют разить словом, как мечом.

Туп Вулли, робко шаркая, выступил вперед.

— Я понимаю, что тебя так огорчнуло, гоннагл, — сказал он. — Эт’ все я виноватый, я был туп. Надо было мне памятовать про нас и пивнухи.

У него был такой убитый вид, что Ой-как-мал Билли Мордаст немного смягчился. Но гоннагл все равно заговорил весьма прохладным тоном, ведь гнев такой силы мигом не обуздаешь.

— Хорошо. Оставим этот разговор, раз так. Но не забудем, ясно?

Он указал на лежащую на полу Тиффани, которая, казалось, мирно спала.

— А теперь давайте сюда шерсть, табак и скипидар, быро. Кто-нибудь, откупорьте скипидар и намочите мал-мал тряпицу. И чтоб никто, никто, я сказал, не вздумал его пить.

Фигли сломя голову кинулись выполнять приказ. Раздался треск — это оторвали «мал-мал тряпицу» от подола тетушкиного платья.

— Ладно, — сказал Билли. — Теперь ты, Туп Вулли, возьми шерсть, тряпицу и табак и положи их мал-мал грамаздой карге на грудь, чтоб она их унюхала.

— Но как же ж она унюхнет, когда она дрыхс как жмуркс? — спросил Туп Вулли.

— Нос никогда не спит, — сказал Билли без выражения.

Три источника запахов пастушьей кибитки были с благоговением расположены у самого подбородка Тиффани.

— Теперь бум ждать, — сказал Ой-как-мал Билли Мордаст. — Ждать и надеяться.

В комнате, где лежали без чувств две ведьмы и толпились Фигли, было жарко. Понадобилось совсем немного времени, чтобы запахи овечьей шерсти, скипидара и табака смешались и заполнили воздух…

Ноздри Тиффани дрогнули.

Нос неплохо соображает. У него хорошая память — более чем хорошая. Запах может так погрузить в прошлое, что и захлебнуться недолго. Мозг не в состоянии этому помешать. Мозг тут вообще ни при чем. Роитель мог поработить разум, но не мог ничего поделать с желудком, который выворачивается наизнанку в полете на метле. А уж с носом — и подавно…

Запахи овечьей шерсти, скипидара и табака «Веселый капитан» способны унести мысли и разум далеко-далеко, туда, где тихо и тепло, и нечего бояться, и никто не сделает тебе ничего плохого…

Роитель открыл глаза и огляделся.

— Пастушья кибитка? — удивился он.

В распахнутую дверь лился красный закатный свет. Деревья разрослись, и лучам приходилось пробиваться сквозь кроны. Те деревца, что успели вытянуться к небу, отбрасывали длинные тени, и заходящее солнце светило, словно сквозь решетку. Однако на маленьком пятачке вокруг кибитки кто-то срубил все побеги.

— Это твоя уловка, — сказал роитель. — Ничего у тебя не выйдет. Мы и есть ты. Мы думаем, как ты. Мы даже лучше тебя умеем думать, как ты.

Ничего не произошло.

Роитель очнулся в облике Тиффани, только ростом немного выше, потому что Тиффани считала себя немного выше, чем была на самом деле. Роитель вышел из кибитки и ступил на траву пастбища.

— Уже поздно, — произнес он в тишине. — Посмотри на тени! Это место вот-вот перестанет существовать. Нам незачем спасаться бегством. Скоро все это станет частью нас. Все, чем ты могла бы быть. Ты гордишься своим маленьким клочком земли. А мы помним время, когда еще не было миров! Мы… то есть ты могла бы преображать все, что вздумается, одним мановением руки. Сделать, чтобы все было правильно или неправильно, и самой решать, что правильно, а что нет. Ты станешь бессмертной!

— Тогда чего ты переполохнулся со страху, чувырла грамаздая? — раздался голос у него за спиной.

Роитель на миг потерял форму — за какую-то долю секунды он успел принять и отвергнуть облик многих существ. Мелькнула чешуя, плавники, зубы, остроконечная шляпа, когти… И вот он снова стал улыбающейся Тиффани.

— О, Явор Заядло, мы так рады тебя видеть, — проговорил он. — Не мог бы ты помочь нам…

— Меня на мяк-мяк не проведнешь! — заорал Явор Заядло, яростно подпрыгивая на месте. — А то я не зырю, что ты роевник! Раскудрыть, от щас как дам те мал-мала люлей!

Роитель принял облик льва с громадными зубами и зарычал на Фигля.

— Ах, ты такс? — взвизгнул Явор Заядло. — А ну-ка, постой тута!

Он пробежал несколько шагов и исчез.

Роитель снова превратился в Тиффани.

— Твой маленький друг сбежал, — сказал он. — Ну, выходи! Выходи же! Что нас бояться? Мы — это ты. А ты ведь не хочешь быть как все — бессловесные животные, глупые короли, жадные волшебники. Вместе мы…

Явор Заядло вернулся, а с ним и… ну, в общем, все.

— Ты не могешь помереть, — заорал он, — зато мы могем сделать так, чтоб ты пожалел об этом!

И Фигли ринулись в драку.

Фигли маленькие, а их противники, как правило, значительно больше, и это дает пикетам преимущество. Маленького и быстрого врага трудно достать. Роитель вихрем вился по траве, рыча и вопя, постоянно меняя облик. Мечи пикетов отскакивали от чешуи, лбы бились о клыки — чтобы отразить каждый удар, он катался по земле, превращаясь в тех, кем был когда-то. Но Фиглей нелегко убить. Если Фигля отшвырнуть — он как ни в чем не бывало снова бросается в бой, если на него наступить — он вскакивает, а от клыков и когтей они с легкостью уворачиваются. Они дрались…

И тут земля задрожала так внезапно, что даже роитель не устоял на ногах. Пастушья кибитка заскрипела и стала погружаться в дерн, который расступился вокруг нее, словно сделался вдруг мягким, как масло. Деревья задрожали и стали валиться друг на друга, как если бы кто-то подрубил их корни глубоко в земле.

А сама земля… поднималась.

Скатившись со ставшего вдруг слишком крутым склона, Фигли уставились на холмы, вздымающиеся к самому небу. И с каждым мгновением становилось все яснее, чем они были на самом деле.

На фоне темного неба воздвиглись гигантская голова, плечи, грудь… Фигура, лежавшая под зеленеющими лугами, фигура, чьи руки и ноги образовывали холмы и долины, приняла сидячее положение. Она двигалась с тектонической медлительностью гигантской каменной толщи, миллионы тонн холмов трещали и смещались вокруг. То, что казалось двумя вытянутыми курганами, оказалось скрещенными на груди руками, и теперь эти руки распрямились.

Огромная пятерня, каждый палец которой был больше дома, протянулась вниз и подхватила роителя.

Где-то далеко-далеко раздались три глухих удара. Похоже, звук доносился не из этого мира. Фигли, столпившиеся на холме, который на самом деле был коленом сидящей девочки, не обратили на него внимания.

— Она говорит земле, что она такое, а земля говорит ей, кто она такая, — произнес Ой-как-мал Билли, обливаясь слезами. — Я не смогу сложить об этом песню! Мне не хватит уменья!

— Эт’ мал-мал грамаздой карге снится, что она — холмы, или холмам снится, что они — мал-мал грамазда карга?* — спросил Туп Вулли.

— Оба враз, мож, — предположил Явор Заядло.

Исполинская рука сжалась в кулак и вздрогнула.

— Но роевника ведь не убить! — сказал Туп Вулли.

— Ах-ха, но вышвыркснуть все ж можно, — сказал Явор Заядло. — Там снаружи мал-мал грамаздый мир. На месте роевника я б рванул когтей куды подальше и к нашеей карге уж не совался!

Снова раздались три удара, на сей раз громче.

— Кажися, — продолжал Явор, — пора нам драпс-драпс.

Кто-то с силой стучал в дверь тетушки Вровень.

Тук. Тук. Тук.

Глава 9

ДУША И СЕРДЦЕ

Тиффани открыла глаза, вспомнила и подумала: это мне приснилось или было на самом деле?

А следующей ее мыслью было: а как я могу быть уверена, что я — это я? А что, если я — не я, а мне кажется, что я? Откуда мне знать, я — это я или не я? И кто та я, которая задается этим вопросом? Это я или не я сейчас все это думаю? А вдруг не я?

— Я ни бум-бум, — раздался голос у нее над ухом. — Это из этих, вопросов с приподвывихом, ах-ха?

Это был Туп Вулли. Он сидел на ее подушке.

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»