Ночное кино Пессл Мариша

– Помоги, а? – сказал я.

Мальчишка скосил глаза вправо, почесал щеку:

– Ну да, она была нарушение.

– Что-что она была?

Он опять зазвенел стаканами.

– Нарушение безопасности недели три назад. Внизу ее фотка висит.

– А что случилось?

– Простите. Я не могу. Меня в говне утопят, если…

– Вопрос жизни и смерти.

Парень снова испуганно захлопал глазами. Ему бы разносить газеты или командовать бойскаутами, а не в этом заведении ишачить. Я выудил из кармана еще сотню, потянулся за черной барной ложкой и уронил купюру к его ногам.

Он нагнулся, подобрал купюру и принялся сортировать красные салфетки, помеченные одиноким черным «О» – если приглядеться, не буквой, а открытым ртом – кричащим ртом.

– Она атаковала гостя, – тихонько бормотнул парнишка.

– Атаковала?

– Ну, типа, напала на него. Я так слыхал.

– Каким образом?

Распространяться он не захотел – или сам не знал.

– На какого гостя?

Он опасливо глянул на Гарри, взял полотенце и потер стойку.

– Зовут Паук.

– Как-как?

Он пожал плечами:

– Кликуха такая.

Его слова любопытным образом подействовали на женщину. Все это время она потягивала коктейль, не обращая на нас внимания, но теперь развернулась на табурете и попыталась сфокусировать на мне затуманенные глаза.

Парнишка серебряными щипцами восполнял убыток мараскиновых вишен в хрустальной вазе на стойке. Вишни, как ни странно, были совершенно черны, до самых черенков, и сплошь парные близнецы.

– А на самом деле как его зовут? – спросил я, непринужденно прикладываясь к стакану.

Он покачал головой. Не знает.

– Сегодня он здесь? Можешь показать?

Он нервно облизнулся, открыл было рот, но, увидев что-то за моим плечом, схватил пустую коробку и, опустив очи долу, удрал за дверь, под защиту тосканских красот.

Интересно, что его спугнуло.

Сквозь толпу, взглядом приклеившись к губастой женщине в лиловом, шагал немолодой мужчина с шипастой седой шевелюрой. Подошел, нагнулся, что-то шепнул ей на ухо.

Женщина в панике вздернула голову. Он схватил ее за голый локоть и рывком стащил с табурета – коктейль пролился и оставил на платье уродливую темную рану. Женщина обиженно забормотала что-то на иностранном языке – за музыкой я не расслышал. Затем она кинулась прочь, пробилась сквозь толпу в центральном салоне, одолела лестницу и слиняла в один из темных проходов.

Я отвернулся к стойке и глотнул скотча, не обращая внимания на мужика, хотя он теперь сверлил взглядом меня.

– Мне кажется, мы не знакомы, – заметил он.

51

– Вам не кажется, – ответил я.

– Давайте это исправим.

– Я гость Фадиля.

Он опешил. Наверняка менеджер клуба. Дорогой костюм, беспроводная гарнитура, выкаченная грудь – типичный неуверенный в себе коротышка, добившийся власти. Он уже готов был отчалить, но, оглядев меня с головы до ног, заметил следы соли на брюках и насупился:

– Откуда вы знаете мистера Бурдажа?

– Поинтересуйтесь у него.

– Пройдемте со мной, будьте любезны.

– Я бы хотел допить.

– Пройдемте со мной, или у нас будут серьезные неприятности.

Я оглядел его со скучающим негодованием:

– Уверены?

– А как по-вашему?

Я пожал плечами, неторопливо допил скотч и встал.

– Вам же хуже, – сказал я.

Если это его хоть чуть-чуть осадило, виду он не подал: деревянно шагнул к ступеням, уводящим в центральный салон, и оглянулся.

Это добром не кончится. Я пошел следом и в толпе испытал еще один неприятный приступ головокружения. Точно, споткнувшись об реальность, нырнул в другое измерение. Очевидно, стены-обманки расписывались с расчетом на созерцание отсюда, потому что все они виделись теперь очень четко. Прибрежные города кипели жизнью. Поля с подсолнухами рябили на ветру, и над ними распахивалась воронья стая, невластная, впрочем, улететь. Сотрясались бромелиевые в джунглях, крался некий темный зверь. Над парапетом извивалась змея. Даже пульсация музыки набрасывалась на меня со всех сторон. Я взаправду чувствовал, как шею обжигает солнце. Мы проталкивались в тесноте, среди костюмов и галстуков, девушек, мальчиков в платьях – не из ткани, похоже, а из рыбьей чешуи, – и сквозь музыку я улавливал обрывки разговоров: «прийти сюда», «иногда», «я согласен», «водные лыжи».

Надо взять себя в руки и двигаться к выходу – срочно. Направлялись мы, видимо, к одному из этих темных ходов в стене, и будь я проклят, если пойду за мужиком туда, где мне переломают ноги, а то и что похуже.

Глаза метались по стенам атриума в поисках двери в кладовую, но она затерялась в блеске декораций.

Менеджер снова поджидал меня, сверкая глазами. Какой-то высокий блондин постучал его по плечу – поздоровался, стиснул руку.

Я подходить не стал. А вот, пожалуй, и мой шанс.

Блондин представил менеджеру своего друга. Менеджер оторвал взгляд от меня, а я развернулся на сто восемьдесят, ринулся прочь в гущу толпы и нечаянно врезался в спину официанту. Тот не удержал коктейль, и бокал разлетелся вдребезги на полу.

Я поднажал, пряча глаза. Все женщины на шпильках, ногти на ногах выкрашены черным и заострены, как диковинные шипы. А затем отметил неуместную деталь: грязные белые «конверсы». На официанте.

Хоппер.

Он вырядился в униформу из кладовой. Раскачивая серебряным подносом, по-хозяйски бродил среди гостей. Я пристроился рядом.

– Мне пора валить. Меня вычислили.

Он кивнул:

– Пошли.

Мы свернули влево, поработали локтями в толчее и сбежали по мраморным ступеням. Хоппер неторопливо направился к крошащейся каменной стене, которая опоясывала весь зал.

Зримой двери в ней не было. Хоппер ладонью нажал на лицо прилегшей женской статуи, покрытой мхом.

Двери не появилось. Нахмурившись, он потыкал в растрескавшиеся руки, ноги, голые ступни. Клятая дверь не отворялась.

Я оглянулся.

За нами из салона беспокойно наблюдали двое гостей. Один помахал официанту.

Появился менеджер. Он рьяно толкался в толпе, что-то шепча в гарнитуру и глазами сканируя периметр атриума.

Вот-вот меня засечет.

– Не получится побыстрее? – прошептал я.

– Я только что отсюда вышел, честное слово.

Я шагнул ближе, пощупал стену, а Хоппер принялся лапать другую прилегшую статую. Нажал ей на руки, на лицо, груди, глаза, и, слава тебе господи, она вдруг подалась, открыв нормальную прямоугольную дверь в длинный коридор с белыми стенами, оранжевым линолеумом и двойными дверями из нержавейки в самом конце.

Мы кинулись туда со всех ног.

– А говорил, что нас выпрут из-за меня, – бросил Хоппер через плечо.

– Побочный эффект получения важной информации.

– Да ну? Это какой же?

– Александра вломилась сюда несколько недель назад. Напала на члена клуба по кличке Паук. Мастерство не пропьешь.

– Паук? А по-нормальному его как звать?

– Не выяснил.

Сквозь распашные двери мы влетели в ресторанную кухню. Жизнь там била ключом: суетились повара в белом, бурлили котлы, пахло мясом и чесноком. Кое-кто озадаченно глянул, как мы с Хоппером, не сбавляя хода, несемся мимо столов, плит со скворчащими сковородами, сервировочных тележек и подносов с десертами.

Через другие распашные двери мы выбежали в другой пустой коридор.

Хоппер ткнул пальцем и пропыхтел:

– До самого конца, направо, дверь во двор.

Я рванул было туда, но затормозил, когда он за мной не последовал.

– Остаешься?

Он уже возвращался в кухню.

– Я только начал.

– Поосторожнее там. И спасибо, что жопу мою прикрыл.

Он ухмыльнулся:

– Она еще голая.

52

В конце я свернул направо к запасному выходу. Из репродуктора заверещала сирена.

Менеджер сообщил о нарушении безопасности.

Я толкнул дверь и выскочил наружу.

За дверью оказалась освещенная погрузочная площадка – на дороге толчея грузовиков и два черных «кадиллака-эскалейд». На ящике покуривал одинокий официант. Когда я небрежно прошествовал мимо, он улыбнулся. Я сбежал по ступенькам и зашагал по каменистой дорожке вдоль боковой стены.

Тут у нас, видимо, восточная сторона.

Я свернул за угол и застыл.

Передо мной был парадный вход в особняк – под прихотливой колоннадой порт-кошера толкутся охранники в черном. Перед входом припарковался серебристый «рейнджровер», заднее стекло опущено – кто бы там ни был, его искали в списках гостей. Подъездная дорога изгибалась влево, в густой лес – вероятно, на север, к шоссе Олд-Монток, прочь отсюда, на волю. Еще левее за деревьями виднелись газон и довольно набитая парковка.

Там я не выберусь. Охранников явно предупредили: они рассыпались и пошли внутрь. Один обернулся, махнул другому – и они направились ко мне.

Я попятился и кинулся бежать, снова миновал погрузочную площадку и курящего официанта. Когда я промчался мимо, он вскочил и что-то крикнул; я свернул за нежданно подвернувшееся крыло особняка, где все окна были темны, но, честное слово, на миг – может, ветер в кустах – расслышал глухой, протяжный человеческий стон.

Да блин. Не сбавляя темпа, по кустам, по клумбам я бросился на задний двор, опять свернул.

И опять застыл.

Газон на задах был залит светом. Вокруг патио и бассейна роились охранники – двое рассматривали лестницу Дюшана.

Я опять развернулся, глянул через плечо. Топот охранников надвигался.

Я протиснулся мимо гор мусорных мешков, вскарабкался на каменный парапет, перебежал травяную полосу, влетел в высокую живую изгородь и ломанулся напрямик в густые ветви – все равно что продираться сквозь туго сплетенный невод. Пригнувшись, я полз, руками ломая сучья.

Позади, перекрикивая рев океана, кто-то завопил.

Я пробился через изгородь и встал.

Очутился я, вопреки надеждам, не в соседнем заднем дворе, а на обширной пустоши – ни домов, ни газонов, лишь темнота и путаница кустов мне по плечо, напролом не пройдешь. Вдоль изгороди – здесь заросли были пожиже, на ощупь остролист или розовые кусты, – я крадучись двинулся к океану.

Надо найти другую лестницу на пляж. На утес налетал шквальный ветер с Атлантики. Я нестойко побрел по краю, но вскоре уверился, что других лестниц нет.

Тут, наверное, заповедник. Я попал. На многие мили ни лестниц, ни домов.

Я оглянулся. Изгородь тряслась, ее штурмовали черные силуэты. Лучи фонариков шарили в сучковатом кустарнике и неуклонно приближались ко мне.

Не отстают. Наверное, менеджер объявил джихад по мою душу.

Я подполз к самому обрыву. Утес был не отвесный, но крутой и весь утыкан кустами. Уцепившись за ветки, я пополз ногами вперед, вызвав небольшой сель. Фонарики уже ощупывали растительность у меня над головой, крики тонули в грохоте волн. Я спиной вжался в скалу, подождал, когда охранники пройдут, и двинулся дальше; кустики выдирались из скалы, я заскользил в свободном падении, потом ухватился за пристойно крепкий корень.

Я выбрался на скалу над пляжем.

Прилив. Пляжа не осталось – только пятифутовые волны вскипали и пятились, обнажая каменистые зубья под обрывом, а затем вновь налетали кувырком, яростно стучась в скалы.

Я подождал, поглядел наверх. Вроде никого.

Спасен. Им идиотизма не хватит лезть за мной сюда.

Но едва я пришел к этому выводу, два темных силуэта склонились надо мной и заорали.

Ощупью я съехал на какие-то валуны. Пополз между ними к западу – волны отступили, надо поторапливаться. Далеко впереди над водой показался ломкий скелет лестницы Дюшана.

Я полз. На вершине утеса замелькали фонарики – они обшаривали береговую линию, и лучи носились по скалам, грозя коснуться меня.

Поджидают. Луч меня отыскал.

Сквозь рокот волн донеслись крики. Я поднажал и не удивился бы, если бы по камням зарикошетили пули.

Под лестницей я для пущей устойчивости заклинил ботинки между камней и задрал голову. Один охранник вздумал спускаться, вся конструкция ходила ходуном. Я вцепился в самую прогнившую перекладину и не без труда ее отодрал, а вместе с ней отвалился большой кусок перил. Все это я зашвырнул в воду и двинулся по камням, до нитки промокнув под очередной атакой океана.

Снова оглянулся.

Под охранником обломились ступени выше тех, что демонтировал я, и теперь он цеплялся за скалу, ожидая подмоги. Я зашагал дальше, прикинул риск на коварном участке, где толком не за что было уцепиться, успел допустить мысль о том, что, возможно, все-таки выкручусь, и тут на скалы налетела высоченная волна.

Пальцы разжались. Я упал навзничь, в ушах оглушительно загрохотало, меня перевернуло вверх тормашками, и я наглотался соленой воды. Ловя ртом воздух, еле-еле вынырнул, но другая волна надвинулась, оттащила меня и швырнула к утесам. Отчаянно брыкаясь, я грохнулся о валун и, давясь, умудрился на него вскарабкаться.

Глаза жгло. Я был один в узенькой бухточке. Сидел на валуне и ждал охранников.

Никто не пришел.

Когда небо засеребрилось, я различил на пляже полоску песка. Спрыгнул и припустил трусцой, миновал безмолвные кондоминиумы, пробежал деревянный забор в Китобойном, и в конце концов в расфокусе бледного утра мне предстал пустынный переулок.

Я затормозил и вытаращился.

Моя машина исчезла.

Недоумевая, я пошел к Эмерсон-стрит, в кафе «Морская гавань». На парковке машины тоже не обнаружилось – только серебристый пикап и «субару». В кафе не было ни души, кроме старика в дальней кабинке и рыжей официантки, которая, навалившись на стойку, читала журнал.

– Что, ваше судно разбилось в шторм? – поинтересовалась она, когда я приблизился.

– Я ищу девушку. Блондинка. Зеленое платье. Она тут была?

Официантка улыбнулась – узнала:

– Нора, что ль?

– Она самая.

– Ну да, была тут.

– И куда, блин, делась?

– Без понятия. Встала и ушла с час назад.

Я сел на барный табурет и, по-прежнему истекая морской водой, стащил с себя куртку.

– Кофе, яичница из трех яиц, сильно не прожаривать, бекон, тост, апельсиновый сок.

Официантка исчезла за распашными дверями. Вернувшись с кофе, тяжело вздохнула, скрестила руки на груди:

– Ей позвонил парень какой-то. Она страшно разволновалась и убежала.

Я глотнул кофе, поглядел на нее.

– На мобильный позвонил?

– Да нет. Мобильные здесь фигово ловят. Одно деление. Позвонил в кафе, попросил ее по имени. Вы, я так понимаю, папаша ее? За ней приехали? – Не дожидаясь ответа, она со знанием дела кивнула. – Прям не знаю, как отцы с этим мирятся. Девчонки вечно за плохими парнями бегают. Плюс интернет, а там маньяки пристают только так.

Вскоре – хвала небесам – подоспел завтрак.

В кафе забрела пара-тройка местных, но Хоппера и Норы не видать.

Доев, я им позвонил – как ни удивительно, мой мобильный пережил купание, – но официантка не соврала: связи не было. Я позвонил с аппарата у кассы, но по обоим номерам услышал лишь долгие гудки, а затем меня сбросило на голосовую почту.

В поезде 9:45 Лонг-Айлендской железной дороги, который повез меня назад к цивилизации – если, конечно, про Манхэттен можно сказать так, – я отрубился, не успели мы отъехать от перрона.

53

В город я прибыл уже за полдень. Ни Хоппер, ни Нора не проявлялись. Я на такси вернулся на Перри-стрит. У Норы были ключи, – может, не смогла дозвониться и вернулась домой одна? Но квартира пустовала, автоответчик хранил молчание.

Я принял душ, думал еще поспать, но был слишком взвинчен, слишком издергался – и злился.

Они бросили генерала умирать на поле брани. Или что-то случилось? Тревожиться некогда – мобильный зажужжал, напоминая, что сегодня в 18:00 Пег Мартин, снимавшаяся в «Изоляторе 3», выгуливает собаку в Вашингтон-Сквер-парке. Почти неделя прошла с тех пор, как Бекман подарил мне эту зацепку.

Я насыпал Септиму корма и из архивной коробки выудил интервью, которое Пег Мартин в 1995 году дала «Проныре». После «Роллинг Стоуна» 1977 года то был единственный раз, когда кто-то из участников съемочной группы откровенно говорил о работе с Кордовой.

У Кордовы Пег Мартин снялась в семнадцать, значит теперь ей тридцать пять.

Я погуглил ее и получил несколько кадров из «Изолятора 3». В фильме у Мартин всего три сцены – зернистая версия одной из них нашлась на «Ю-Тьюбе». Пег играла Вивиан Джин, одну из ночных уборщиц в офисе юридической конторы «Милтон, Бауэрс и Рид», – в какой-то момент она уходит на черную лестницу, и больше мы ее не видим. Перед тем как исчезнуть, она произносит: «Ученые ищут пришельцев в космосе, а пришельцы уже среди нас. Пришельцы, которые прикидываются людьми. Они нас давно завоевали». Говорит она о муже, который ее бьет, о том, какими чудовищами порой оборачиваются те, кого мы любим. Любопытно, что в интервью она описывает Кордову именно этой репликой.

Судя по IMDb, снявшись в «Обретенной славе» «Эйч-би-о» – римейке «Это случилось однажды ночью»[54], закрытом после первого сезона, – Пег Мартин сыграла с Джеффом Голдблюмом в вестерне «Эй-би-си-ТВ» «Пыль столбом». После 1996 года – ни одной роли. Никакой текущей информации, никаких данных о том, чем она занимается. Впрочем, Бекман, кажется, упоминал, что она сидела на героине, – может, потому и кинокарьера ее оказалась коротка.

Я глянул на часы: почти пять. Пора. Но если одинокий, весь из себя дружелюбный мужчина ни с того ни с сего забредет в парк и примется засыпать Пег Мартин вопросами, сирены тревоги разорутся почем зря.

Мне нужна подсадная утка.

54

– Миссис Куинси позвонила и предупредила, что зайдете вы, – объявила Дороти, скептически разглядывая меня поверх очков. – Но не на полчаса раньше. У Саманты прослушивание в «Щелкунчик».

Седовласая царица Дороти железной рукой правила Манхэттенской балетной школой. При каждой нашей встрече Дороти вела себя так, будто я сбежал из ГУЛАГа.

– Ладно, но у нас бронь в «Плазе» – папа с дочерью желают выпить чаю.

– Если вы уведете ее сейчас, она выпадет из конкурса на куклу герра Дроссельмейера. И даже на бал может не попасть.

– Да ладно вам, Дороти. Сэм должна попасть на бал. Какой же бал без Сэм?

Дороти со вздохом уступила:

– Проходите.

Я подмигнул ей и направился в танцзал, скрипя половицами. Синтия – о чудо! – разрешила мне пару часов провести с Сэм – компенсировать отложенный визит. Я не стал уточнять, чем мы будем заниматься в эти часы, но, как бы ни сложилось с Пег Мартин, Сэм понравится собачья площадка, а потом я накормлю ее ужином и мороженым во «Вдохновении 3».

Дочь я разглядел в глубине солнечной студии. В стайке других пятилетних Сэм танцевала под грохот Чайковского. Все прыгали, задрав руки над головой. Я считаю, Сэм готова к Большому театру: гимнастический купальник, алый, как огненный мухоед, белые колготки, балетки и пачка. Она стояла впереди и смотрела, как балетмейстерша демонстрирует па.

Я постучал в стекло.

Дети застыли. Балетмейстерша выгнула шею и царственно воззрилась на меня.

– Да, сэр? Что вам угодно?

Я ступил в зал:

– Я за Самантой.

55

Темнело, но в Вашингтон-Сквер-парке кишмя кишели студенты, скейтбордисты и влюбленные парочки. Вокруг брейк-дансера с магнитолой из восьмидесятых собралась толпа. Женщины осекались на полуслове и в ослеплении завороженного восторга сияли, глядя, как Сэм ловко скачет мимо, крепко уцепившись за мою руку. Дщерь моя согласилась надеть черное пальто и розовый рюкзак с Рапунцель, но не пожелала снять пачку, колготки и балетки.

– Она очень славная тетя, – сообщил я. – Мы с ней пару минут поболтаем, погладим ее собаку. Идет?

Сэм кивнула и откинула с лица золотые локоны.

– У тебя рука болит? – спросила она.

Руки я сильно изрезал, ползая по скалам.

– Не переживай. Твой папаша крут. Расскажи-ка лучше про маму. Все работает в галерее?

Сэм поразмыслила.

– Маме нелегко со Сью.

– Менеджером. Они все время бодаются. А твой отчим?

– Брюс? – уточнила она.

Отлично. Он по-прежнему имя собственное, как и я. Слава богу, он не стал папой.

– Он самый. Комиссия по ценным бумагам еще не приступила к расследованию? Может, были аресты за инсайдерскую торговлю? Ты уж не таи.

Сэм покосилась на меня:

– У Брюса пузо.

– Это мама так сказала?

Сэм кивнула и повисла у меня на локте.

– Мама дает ему зеленый сок, и Брюс ложится спать голодным.

Ага. Старина Куинси поднабрал пару фунтов и ныне терзаем достославной соковой очистительной диетой. Жизнь моя засияла яркими красками.

– А про меня мама упоминает?

Сэм еще подумала и кивнула.

– Правда? И что говорит?

– Тебе нужна серьезная помощь. – Она даже изобразила фарисейские интонации Синтии. – Ты летаешь на катушке и сносишь малолетнюю шараду.

Слетел, значит, с катушек. Сношаю малолетнюю шалаву. Надо было сменить тему после пуза.

Я подхватил Сэм на руки – мы уже добрались до ограды собачьей площадки у южной границы парка. Внутри не протолкнуться от шумных псин и их безмолвных хозяев, которые маячили поодаль, точно властолюбивые родители юных звезд, и нервно наблюдали, вооружившись поводками, мячиками, совками для какашек и угощением.

– Так, заинька. Мы ищем большую черную собаку и рыжую даму лет тридцати пяти. Как увидишь, не шуми. Пальцем не показывать, не кричать. Держать себя в руках. Все понятно?

Сэм кивнула и заозиралась. Потом пронзительно взвизгнула и пнула меня. Скорчила рожицу, ткнула пальцем – но только мизинчиком.

– Видишь их?

Она опять кивнула.

И точно – в дальнем углу сидела костлявая рыжая женщина, а на скамейке подле нее сгорбился старый черный лабрадор.