Воплощение страсти, или Красота – большое испытание Шилова Юлия
Перед глазами стоял Макс. Знала бы я раньше, что встречу его, ни за что бы не стала заниматься проституцией… Глупо, если да кабы… Нет, Макс прав, прав… «Проститутку нельзя полюбить», потому что она грязная. Это клеймо на всю жизнь.
Я подошла к телефону и набрала номер Макса.
Я и сама не знала, зачем мне это. Наверное, на что-то надеялась. А может быть, и нет.
Когда в трубке послышался голос Макса, я заплакала.
– Макс, это я, – сквозь рыдания вырвалось у меня.
– Лена?
– А разве тебе может позвонить другая девушка?
– Нет. Я никому не давал этого телефона, кроме тебя. Я имею в виду девушек.
– Я просто хотела сказать, Макс, что мне плохо без тебя. – Я была близка к истерике.
– Лена, я ещё не созрел для того, чтобы встретиться с тобой.
– И как долго ты будешь созревать?
– Не знаю. Не нужно меня торопить.
– Тогда ответь мне на один вопрос. Ты меня любишь?
– Я не могу тебе этого сказать.
– Но почему?
– Не спрашивай меня об этом.
– Макс, но ведь ты же говорил, что любишь меня… А когда человек любит по-настоящему, он плюет на условности. Разве мы не можем начать всё сначала? Неужели я не заслуживаю прощения, Макс?
– Я не знаю, Лена. Мне очень плохо. Мне больно от того, что я о тебе узнал.
В трубке послышались частые гудки, и я поняла, что прощения не будет. Глотая слёзы, я положила трубку.
Глядя на оставленную Заком визитку, я вдруг подумала, что, пожалуй, воспользуюсь его предложением.
Другого такого шанса у меня больше не будет. Поеду в Грецию – говорят, красивая страна, и я там, кстати, ещё ни разу не была, – слуплю двадцатку баксов, продам московскую квартиру, подыщу себе что-нибудь подходящее в другом городе – чем, например, плох Питер? – открою там собственное дело и заживу припеваючи. О моём прошлом, надеюсь, никто никогда не узнает, в Питере и своих проституток полно, а там, глядишь, личная жизнь как-нибудь да наладится. Если уж нет мне прощения от Макса, то и не надо. Единственное, мне нужны деньги. Без них у меня ничего не получится.
А чтобы их заработать, придётся опять-таки переступить через себя. В последний раз – и всё.
Заку я позвонила ночью. Выслушав поток долго не прекращавшейся брани (как выяснилось, он спал), я сказала, что согласна, положила трубку и разрыдалась.
Затем, постояв под душем, постепенно успокоилась.
В конце концов, ничего страшного не произошло.
Деньги не пахнут, перетерплю как-нибудь. Зато потом поставлю жирный крест на унизительном для женщины ремесле.
Чем займусь? Ну, например, стану владелицей престижного косметического салона. Фитнес-клуб – тоже неплохо. С моими-то способностями не пропаду.
Через три дня Зак привёз мне по всем правилам оформленный загранпаспорт (старый давно уже был просрочен) и билеты на самолёт. Вылет из Шереметьева в девять тридцать утра, послезавтра. За всё это время Макс ни разу мне не позвонил. Ни разу… По ночам, во сне, я слышала его голос. «Лена, – нежно говорил он, – я не могу без тебя. Я готов забыть о твоём прошлом. Давай поженимся». «Давай», – с радостью соглашалась я и в клочья рвала злополучный билет. Но… Но наяву этого не произошло.
Вещей у меня набралось немного. В основном хорошее нижнее белье (двадцать комплектов – на каждую ночь), пара платьев (одно из них вечернее), бриджи и несколько разноцветных топов.
Косметика, духи, презервативы – кажется, всё.
Закрыв дорожную сумку, я не выдержала и подошла к телефону. «Аппарат абонента выключен…»
Слушать дальше не имело смысла. Тысяча долларов за ночь – деньги вполне приличные, ради них стоит попотеть.
Встретились мы в аэропорту. Три нарядные девушки и похожий на сморщенную обезьяну Зак.
Он оценивающе посмотрел на меня и с довольным видом сложил в колечко большой и указательный пальцы.
– Ты, Ленусик, как всегда, на высоте. Думаю, греческие дяди будут от тебя в восторге.
Я недовольно поморщилась и отвернулась от него.
Не обращая на меня внимания, он давал наставления стоящим рядом девушкам:
– Ну, малышки мои, будьте умничками! В аэропорту вас встретит мой напарник и отвезёт по назначению. Вернётесь в Москву, с каждой из вас по бутылке хорошего коньяка. Как-никак, а это я устроил вам такой роскошный круиз.
– Ну ты, Зак, мастак заливать, – засмеялась одна из девушек. – Можно подумать, ты нас за просто так в Грецию отправляешь. Ещё неизвестно, сколько тебе лично перепадёт. Наверное, штук по пятнадцать за каждую. Так что коньяк по прилёте с тебя.
– Девочки, зачем считать чужие деньги? – широко улыбнулся Зак. – Где вы ещё по штуке за ночь слупите? Да и условия работы у вас – обзавидуешься. Накормят, напоят, подарки подарят, а если повезёт, так и замуж выйдете. Ведь столько таких случаев… Я, может, вашу личную жизнь устрою…
– А ты за нашу личную жизнь не переживай, – не выдержала я. – Ты лучше обеспечь нам хорошую охрану и нормальные условия труда. А дальше мы сами разберёмся. Нас учить не надо.
– Леночка, в том, что ты настоящая профессионалка, я ни минуты не сомневался. – Зак по-отечески похлопал меня по плечу и посмотрел на часы. – Ну что, девочки, пора.
В самолёте рядом со мной села высокая эффектная блондинка по имени Света. Достав из пакета банки с джин-тоником, она протянула одну мне. Я сделала глоток и заинтересованно посмотрела на свою спутницу.
– Света, а ты давно с Заком работаешь?
– Ой, даже не помню. Наверное, лет пять, не меньше.
– А ты уверена, что он нас не подставит? Ведь мы летим по туристической визе, а она заканчивается ровно через пять дней.
– Ну и что? Я и раньше так летала. До сих пор никаких проколов не было. Все на высшем уровне. Рабочую визу долго получать, а я не могу разбазаривать время. Мне деньги нужны. У меня двое маленьких детей.
– У тебя есть дети?! – чуть не подпрыгнула я.
– Конечно, и они хотят есть. Один уже в школу пошёл, а другой в садике пока.
– И с кем они сейчас?
– С отцом, с кем же ещё?
– Ты замужем? – Удивлению моему не было предела.
– Да, и уже десять лет, – с гордостью ответила Света. – Я рано замуж вышла.
– А твой муж знает, чем ты занимаешься?
– Лена, ты какие-то странные вопросы задаёшь. Как ребёнок, ей-богу! – Света одним глотком допила джин и отдала пустую банку стюардессе. – Чем мужик меньше знает, тем спокойнее спит. Сама подумай, лёг бы он в одну постель с проституткой? Я имею в виду семейную, супружескую постель. Для мужа я работаю в турагентстве. Летаю по всему миру с туристическими группами. Бабки заколачиваю большие, но они и отдачи требуют. С детьми, например, у меня нет возможности сидеть.
– И он ни о чём не догадывается?
– А о чём он должен догадываться, если я, мать двоих детей, тащу на себе весь дом? И при такой-то жизни я успела ещё и второго ребёнка родить! Правда, с ним теперь больше муж занимается, но на то он и безработный.
– А почему он не приехал тебя провожать?
– Потому что у нас договор: он никогда не будет лезть в мою работу.
– Света, но разве так бывает?
– Бывает. Я тому живой пример. Вон, видишь, Оксана через проход сидит? У неё муж прекрасно знает, чем она занимается.
– И как он к этому относится?
– Спокойно. Если Оксана не принесёт в клювике тысячу-другую, то и маленькой дочке не на что будет купить молоко. Она же в доме главный кормилец. Мужу столько за год не заработать. Вот он и закрыл на это глаза. А сам он обыкновенный неудачник. Куда ни устроится, отовсюду выгоняют, или такие копейки платят – курам на смех. А Оксана пашет как лошадь. И квартиру купила, и машину, и хату нормально обставила. Как тут не закрыть глаза.
– А как же они потом спят?
– Нормально спят. У них любовь.
– Света, а почему твой муж не работает?
– А зачем? На нём дети, стирка, уборка. Ему работы хватает. Он у меня раньше инженером был, вроде и получал неплохо. А потом в стране такая неразбериха началась. Кто сумел, тот и перестроился. А мой не смог. Он у меня честный, коммерцией, а проще говоря – спекуляцией, заниматься не может. Вот мне и пришлось выходить на промысел. Сначала одна крутилась по-тихому, а потом познакомилась с Заком. Тут-то всё и закрутилось. Помню, я на первые деньги цветной телевизор купила, так муж от счастья даже заплакал. Радости не было предела. Потом у нас видик появился, потом компьютер – ребёнку в игрушки играть. А через пару лет я квартиру по полной программе упаковала, ни к чему не придерёшься. Мужу говорю, что, мол, фирма у нас такая богатая, ничего для своих сотрудников не жалеет.
– А ему не кажется странным, что ты получаешь намного больше, чем человек, работающий в туристическом бизнесе?
– Он мне лишних вопросов не задаёт. Да и что их задавать, если я дважды в год вывожу всю семью на Канары.
– Получается, твой хорошо пристроился!
– Он не пристроился. Он при детях. А с ними знаешь, сколько хлопот? В школу отведи, уроки выучи, горшок вынеси, только успевай поворачиваться. На меня надеяться нечего, я постоянно в разъездах. Месяц назад в Объединённых Эмиратах побывала. Привезла приличные бабки. Как раз на домик в Подмосковье хватило. Хороший домик, кирпичный, навороченный. Муж собирается красивый сад разбить, огород посадить. В общем, осенью начнём потихоньку заниматься. Кстати, а ты как пробилась в нашу группу?
– Меня Зак пригласил. Я с ним несколько лет назад работала.
– Считай, тебе повезло, подружка. В нашу группу пробиться – всё равно что конкурс красоты выиграть. Бабки-то нормальные платят. Я даже на второго решилась. Правда, и этот вопрос пришлось с Заком обсуждать. Он как зверь рычал: поправишься после родов – уволю. Но я за считаные дни себя в порядок привела. Как только течка кончилась – сразу на работу вышла. Мне всегда хотелось иметь двоих детей. Почему бы и не иметь, если финансовое положение позволяет?
– И много ты уже налетала?
– Много. В основном на Восток и юг. В Японии была, в Кувейте, в Саудовской Аравии. За десять дней десяточку баксов я всегда сколачивала. А вот Оксана в прошлый раз тридцатку слупила. Умница девка, раскрутила своего миллионера по полной программе. Впрочем, для миллионера разве это деньги? Я рада, что в Грецию летим. Потрудиться там, правда, придётся. Двадцать дней не вылазить из постели – это не каждая выдержит. Да, кстати, Оксана помимо тридцатки приволокла от арабов видеокамеру и классный музыкальный центр.
– Послушай, как тебе удаётся столько лет обманывать мужа?
– А куда мне деваться? Он же совсем ни на что не способен. Пока я молода, хороша собой, я должна скопить капитал. А затем всё брошу к чертовой матери и займусь семьёй.
– Света, а если бы ты встретила обеспеченного мужчину, который позволил бы тебе сидеть дома и заниматься детьми, ты бы всё бросила?
– Конечно, – тяжело вздохнула моя собеседница. – Ты даже не представляешь, как мне всё это надоело. Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик. Только где сейчас такого встретишь? Мало-мальски нормальные мужики давным-давно заняты. Остались только недоумки какие-то. Я в этой жизни только на себя надеюсь. Понадеешься на мужика – останешься без штанов.
Я отвернулась к иллюминатору и устало закрыла глаза. Судьбы у нас со Светкой разные, но в то же время похожи как две капли воды. Возможно, в этом виноваты мы сами, но, скорее всего, наша дурацкая система, которая заставляет человека выживать, не оставляя ему никакого выбора.
Глава 15
В Афинах нас встретил улыбчивый, похожий на скромного клерка парень лет примерно тридцати с небольшим, одетый в светлый, слегка помятый костюм, кажется, из льна – жара в тот день стояла невыносимая, – и без лишних слов, не разрешив даже заглянуть в маленький бар, чтобы попить воды, торопливо препроводил в микроавтобус, за рулем которого сидел пожилой усатый грек в полосатой футболке, прилипшей к потной спине.
Попетляв по узким, залитым полуденным солнцем улочкам, мы выехали на пригородное шоссе и вскоре остановились у небольшого уютного на вид двухэтажного отеля, утопающего в тени деревьев.
– «Порто Рио», – прочитала я название. – Разве мы здесь будем жить?
– Тоже мне, туристка нашлась, – усмехнулась Светлана. – Жить мы будем у клиентов, а здесь только вещи оставим. Правильно я поняла? – повернулась она к «клерку».
– Правильно, правильно, – закивал тот, отбирая у нас паспорта. – Отработаете – вернётесь сюда. Бабки получите в аэропорту, перед вылетом. Двадцать кусков, как договаривались. Ну, идите переоденьтесь и спускайтесь в ресторан.
Накормили нас вкусно и обильно. Свежая зелень, овощи, мясо на шпажках, холодная минеральная вода, только что выжатый апельсиновый сок. Вина не давали – встреча с клиентами намечалась через два часа.
О «смотринах» даже вспоминать не хочется, но для тех, кто интересуется интимными подробностями, всё-таки расскажу: попросили раздеться догола, выстроили в ряд и запустили в комнату заказчиков – как видите, никакой романтики.
Больше всего повезло Светлане. Её кавалер хотя и не тянул на Сильвестра Сталлоне, но и на Квазимодо тоже не походил. Мне же досталось такое… Знала бы, не поехала, ей-богу! Но выбирать, однако, не приходилось.
Да и камушки, сверкавшие на коротеньких, поросших волосами пальцах, говорили о многом.
Грек увёз меня на свою виллу и мочалил до самого утра. Желаний у него было хоть отбавляй. И стоя, и сидя, и в зад, и в рот… А что делать?
«Желание клиента для вас закон», – напутствовал нас перед отлётом Зак. Вознаграждение было соответствующим. За несколько дней я слупила пару колечек с бриллиантами, симпатичные серёжки и толстую золотую цепь пятьсот восемьдесят пятой пробы. В Москве эту дребедень можно будет выгодно продать. Самое страшное началось через неделю. Едва проснувшись, грек заставил меня надеть на голое тело белый кружевной фартучек и, вручив веник, приказал подмести пол в его спальне.
– Ниже, ниже наклоняйся, – пуская слюни, командовал он, наблюдая за мной жадными глазами.
Потом он вскочил и, тряся толстыми телесами, подбежал к резному комоду, который обычно запирал на ключ. В верхнем ящике лежали металлические наручники, плётки и прочие прибамбасы, предназначенные для экстремального секса.
Садист, поняла я и испуганно забилась в угол.
Грек вытащил из ящика тонкую кожаную плетку и принялся меня избивать. От боли и унижения я закричала, стараясь прикрыть голову и лицо руками. Но это ещё больше раззадорило грека. Он бил меня до тех пор, пока я не потеряла сознание.
Очнулась я на кровати и уже без фартука. На животе, плечах, руках вздулись багровые рубцы.
Простыня подо мной была мокрой от крови. Грек стоял совершенно голый и громко смеялся, оттягивая не по фигуре длинный пенис.
– О нет, нет, только не это, – взмолилась я и попыталась встать.
– Лежать, – рявкнул грек и навалился на меня всей тушей.
И так повторялось несколько раз. Наконец он устал и, довольный, откинулся на испачканную моей кровью подушку.
– Ты хороший девочка. Ты умеешь работать. Возьми полотенце и вытри кровь, иначе я захочу ещё. Запах крови меня возбуждает.
Услышав последние слова, я вскочила с кровати и по грудь замоталась в полотенце. Раны были такими глубокими, что полотенце за считаные секунды пропиталось кровью.
– Мне больно, больно, – испуганно прошептала я.
– Давай трахнемся ещё раз, и я позову к тебе врача.
– Но мне плохо.
– Ах, плохо, – засмеялся грек. – Ничего, потерпишь, за такие деньги можно потерпеть. Сейчас я поколочу тебя железным прутиком, а ты покричи погромче. Мне нравятся женские крики. Они возбуждают даже больше, чем вид крови. – Грек встал с кровати и выразительно посмотрел на комод. – Видишь тот ящичек? Он там лежит. – Из открытого рта, как у безумного, потекли слюни. Чёрные глазки навыкате быстро заморгали. – На нём сохранилась кровь твоей предшественницы. Она была покрепче тебя.
Нет, только не это… Я не вынесу истязаний, я умру…
В изголовье кровати, на широкой полке, предназначенной для всяких мелочей, стояла красивая статуэтка из мрамора. Стройная, хорошо развитая девушка в лёгкой коротенькой тунике, накинутой на обнажённое тело. Длинные ноги перетянуты ремешками сандалий. За спиной колчан со стрелами. В руках – лук. Лицо воительницы. Амазонка… Это судьба! Схватив статуэтку обеими руками, я размахнулась и, прикусив губу до крови, с силой опустила её на уродливую голову своего мучителя. Получай, ублюдок! На тебе, на, на!
За первым ударом последовал второй, за вторым – третий. Движимая злостью и обидой, я не могла остановиться, хотя понимала прекрасно, что грек уже мёртв. Остекленевшие чёрные глаза безразлично смотрели в потолок. Волосы, слипшиеся от крови, торчали в разные стороны, как иголки у старого ежа. Толстый язык вывалился из раскрытого рта. Пенис торчал по-прежнему. Наверное, это протез…
Господи, о чём это я? В доме полно прислуги. У ворот – вооружённая охрана. Теперь мне не выбраться отсюда, не выбраться никогда. Макс… Как же ты далеко. Макс… Ладно, не время ещё раскисать. Надо бы одеться для порядка. Больно-то как…
Кровь, везде кровь… Трусики, бриджи, топ… Голова как кружится… Сумочка, моя сумочка… Что это в ней? Кольца? Серёжки? Не нужны они мне, не возьму… Забирай обратно своё добро, садист чёртов!
Высыпав содержимое сумочки на грудь мёртвого грека, я собрала последние силы, на подгибающихся ногах вышла из спальни и потеряла сознание.
Карета «скорой помощи» доставила меня в тюремный лазарет. Зарешёченное окно не оставляло ни малейшей надежды на побег. Впрочем, мечтать о побеге было бы глупо. Паспорта нет, из одежды одна рубашка с проставленным на ней крупным фиолетовым номером: 478. Я – убийца. Убийца… Слово-то какое зловещее… Ничего, надо привыкать… Греческие законы я, конечно, не знаю, но, думаю, выбор невелик. Пожизненное – раз, вышка – два. Вот и весь сказ. Я бы, наверное, предпочла второе. Зачем мне, спрашивается, жить? Макса я не увижу никогда и даже не смогу услышать по телефону его голос. Ладно уж, пусть сажают на электрический стул.
Было бы словом с кем перекинуться на прощанье…
На соседней кровати под капельницей лежала молодая девушка. Курносый нос, волосы русые, как у меня.
Нет, она не гречанка, это определённо. Но кто? Русская?
Полячка? Она-то сюда как загремела?
Размышления мои прервала вошедшая в палату медсестра. Ну и мымра! Специально, что ли, таких в тюрьму набирают? Посмотрев на меня, мымра удовлетворённо кивнула и, растянув тонкие губы в жалкое подобие улыбки, сделала кому-то приглашающий жест. Так, начинается, невольно подобралась я. Следователя, наверное, прислали. А может, консул пришёл?
Вместо консула, распространяя запах дорогих сигарет и хорошего одеколона, в палату вошли двое мужчин. Один из них в полицейской форме, другой – в штатском. Прежде всего мне подсунули какие-то бумаги, и я, не читая, подписала их.
Удовлетворённо хмыкнув, полицейский положил их в кожаную папку и сел на придвинутый мымрой стул.
– Нам удалось предположительно установить вашу фамилию, имя и отчество, – на ломаном русском языке сказал мужчина в штатском. – Хотелось бы уточнить дополнительно цель вашего визита.
Опустив глаза, я промолчала.
– Известно ли вам, кого именно вы убили? – продолжил допрос переводчик.
Мымра и ему предложила сесть.
– Конечно, известно, – криво ухмыльнулась я. – Сексуального извращенца.
Переводчик что-то сказал полицейскому, и тот записал это в свой блокнот.
– Какие у вас были отношения? – вновь спросил переводчик.
– Он платил мне за секс.
– Вы русская проститутка?
– Да, я русская проститутка, – спокойно ответила я.
– И сколько он вам платил?
– Тысячу долларов за ночь. Остальное перепадало моему сутенёру.
Мужчины удивлённо переглянулись и быстро залопотали по-гречески. «Впечатлениями обмениваются, гады», – равнодушно подумала я и отвернулась к окну.
– А зачем вы его убили? – прозвучал следующий вопрос.
– Зачем? А что бы вы сделали на моём месте? Он накинулся на меня с кулаками, а я стала защищаться. И знаете, я получала от этого наслаждение. Ни сожаления, ни угрызений совести я не испытывала.
– Вы сделали это осознанно или в состоянии аффекта?
– Я сделала это осознанно.
– Дрянь, ты даже не представляешь, какого влиятельного человека ты убила!
Переводчик вскочил со стула и отвесил мне звонкую пощёчину.
– Да пошёл ты, – только и ответила я.
Больше в тот день меня не тревожили. После допроса другая медсестра, молодая и приятная на вид, принесла мне поесть. Вот уж не знаю, как кормят в российских тюрьмах, но здешний обед мне понравился.
Большой кусок золотистого рыбного филе со слабым привкусом лимонного сока, горстка поджаренной во фритюре картошки, свежие огурчики, сладкий компот.
К этому прилагалась горстка разноцветных таблеток, которые немедленно последовали в раковину – буду я пить всякую дрянь!
Девушка на соседней кровати по-прежнему лежала без движения. А может, она умерла? – испугалась я и, поспешно вскочив, схватила её за тонкое запястье, пытаясь нащупать пульс. Нет, жива вроде… Руки холодные, исколотые, на предплечьях едва заметные синячки…
Наркоманка, выходит… Повидала я таких на своём веку.
Даже сама одно время пробовала дурь, но остановилась вовремя, к счастью. Жалко: девчонка молодая, красивая… Попалась, скорее всего, за сбыт наркоты.
Постояв немного у зарешёченного окна, я растянулась поверх суконного одеяла и, закрыв глаза, стала думать о Максе. Теперь-то он никогда не узнает, что со мной приключилось. А если бы узнал? Взорвал бы, наверное, эту тюрьму к чёртовой матери. Он такой, он может… Перевернувшись на бок, я уснула.
Разбудил меня удушливый запах дыма. В палате было темно, но сквозь щели двери слабо просвечивал колеблющийся красноватый свет. Сомнений не оставалось, в коридоре что-то горело.
Но ведь в этом чаду можно задохнуться! Медсестра, охранники – где же они все?
Зажимая нос, я выглянула в коридор. Охраны у дверей не было. Откуда-то снизу доносились громкие крики, кажется, раздавались какие-то команды. Справа, со стороны лестницы, стеной наступал огонь. До него оставалось метров пять, не больше. Шаловливые язычки пламени, совсем не страшные на вид, были ещё ближе.
Бежать, бежать немедленно! А как же соседка? Девчонка лежит в беспамятстве. Кто ей поможет, кто?
Подскочив к кровати наркоманки, я сбросила её на пол и волоком, задыхаясь и кашляя в ядовитом дыму, потащила к выходу. Огромная стена огня с ревом и свистом, достойным курьерского поезда, неслась прямо на меня. Единственный путь к отступлению был безнадёжно отрезан.
Глава 16
Где я? В раю? Ага, попаду я туда, как же… Тело болит невыносимо. А ещё говорят, что покойники ничего не чувствуют. Вам бы такое «не чувствуют»!
Жжёт, везде жжёт… Жжёт? Ну да, я же горела.
В тюремном лазарете начался пожар. Я попыталась вытащить из палаты свою соседку, но замешкалась и попала в самое пекло. Значит, меня всё-таки спасли… Ах, ах, какое гуманное отношение к заключённым! Дорого им моё лечение обойдётся…
Бинтов намотали с километр, не меньше, из носа трубки какие-то торчат… Представляю, на кого я теперь буду похожа. Видела я однажды по телевизору обожженную девушку. Не лицо – сплошная рана. Руки – у Фредди Крюгера и то симпатичней. Лучше уж залезть на крышу и сигануть оттуда вниз. Впрочем, мне и так не жить. Я ведь убийца…
У-бий-ца… Нет, мне это слово определённо нравится.
Я уже начала к нему привыкать. А девчонка та, моя соседка, наверное, погибла. Выходит, ей повезло больше, чем мне. Она ведь даже в себя не пришла. Раз – и к праотцам. Счастливая! Глотать-то как больно, гортань чужой кажется, как будто наждачной бумагой по ней прошлись.
А может, я теперь и говорить не смогу? А, какая разница!
Молчать и то лучше, чем отвечать на унизительные вопросы здешних служителей Фемиды. Размахался ручонками, переводчик несчастный…
Знает же, что за меня и заступиться некому. Максим остался в России, в Москве. Больше мы с ним никогда не увидимся. Безнадёжно-то как: никогда. Подвёл меня, Танька, твой дружок, ох как подвёл… Хотя… Горькая правда дорожку найдёт. Не Толик, так другой бы сказал. Мало ли у меня было клиентов…
Слух мой внезапно уловил чьи-то лёгкие шаги. Девушка. Медсестра, конечно. Лет восемнадцать – двадцать, не больше. Странно, что такая хорошенькая согласилась работать в тюремном лазарете.
Посмотрев на меня, девушка эмоционально всплеснула руками и, обращаясь к кому-то, кто стоял, по-видимому, у дверей в коридоре, что-то громко закричала.
Топот бегущих ног – и за её спиной появилась пожилая седоволосая женщина с удивительно добрым лицом. Одета со вкусом, в ушах – бриллиантовые серёжки. И запах – восхитительный запах французских духов!
– Доченька моя, – по-русски запричитала она, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. – Ты узнаёшь меня? Это я, твоя мама. Ну зачем ты, глупенькая, уехала из дома? И что тебе не жилось в родном Питере? Ведь мы с папой ни в чём тебе не отказывали! И дались тебе эти наркотики! Ничего, милая, мы тебе всё прощаем. Ты у нас поправишься. Ты будешь самая красивая девочка на свете!
Я отупело смотрела на женщину, стараясь понять, что она говорит. Дочка, наркотики, Питер…
Кажется, она принимает меня за свою дочь.
– Машенька, девочка моя, ты только держись. Как только врачи разрешат, я увезу тебя в Россию. У нас там ожоговые центры, говорят, неплохие. А если понадобится, мы поедем в Америку и там тобой займутся лучшие специалисты.
Бедная, как она убивается… Если бы не эта дурацкая трубка, торчащая из моего рта, я бы сказала ей, что она, к сожалению, ошибается, но…
– Не волнуйся, дочушка моя золотая. – Женщина достала платок и смахнула слёзы. – Ты поправишься, обязательно поправишься. Мы с папой сделаем всё возможное, для того чтобы ты стала прежней. Папочка тебя ждёт не дождётся и не будет ругать. Ой, да что же это я! – спохватилась она и достала из сумочки сотовый. – Надо же папочке сообщить, что ты жива!
– Виталик! – закричала она ещё громче, улыбаясь сквозь слёзы. – Наша девочка нашлась. Я её опознала. Что? По глазам, да. Глазки у нашей Машеньки такие красивые, такие глубокие – ни у кого таких нет! Материнское сердце обмануть трудно, ты и сам знаешь об этом. Полицейские проверили чудом сохранившуюся картотеку и с уверенностью подтвердили, что наша Машенька лежала именно в этом тюремном лазарете. Что? Да-да. Она находилась в наркотической коме. Господи, и как только она осталась жива? Хвала всевышнему за то, что он её не отнял. Ну а об остальном поговорим потом. Пока, целую тебя. Папочка с нетерпением ждёт твоего возвращения, – сказала она, уже даже не пытаясь вытирать слёзы, заливавшие её доброе лицо. – Просто он сейчас не может приехать. Ты же знаешь, у него много дел.
Когда женщина встала и направилась к выходу, мне захотелось немедленно посрывать с себя все трубки и закричать во весь голос, что она, увы, ошибается – я не её дочь. Её дочь Маша, судя по всему, лежала в одной палате со мной, на соседней кровати, рядом, когда начался этот страшный пожар, что она была без сознания и, скорее всего, погибла, раз уж так получилось, что её, Машу, Марию, наркоманку с исколотыми руками, совсем ещё молоденькую курносую девчонку, принимают за меня – Лену. Проститутку из Москвы…
Из пересохшей гортани не вылетело ни звука.
Даже головой я не могла помотать.
Женщина оглянулась в дверях, махнула мне рукой на прощанье и вышла.
На следующий день она пришла опять. Потом она поселилась в моей палате. Ночью спала на диванчике, который принесли специально для неё.
Хотя, ой, не знаю, спала ли она вообще. Когда я открывала глаза, вышвырнутая страшной болью из зыбкой полудремоты, она постоянно находилась рядом со мной. Держала меня за руку, успокаивала, говорила что-то ласковое, улыбаясь сквозь слёзы. Я так привыкла к ней, что в душе называла её мамой. Если бы я могла говорить, я бы и вслух назвала её так, но… Говорить я по-прежнему не могла.
В Греции я провела примерно полгода. Бинты с меня так и не сняли. Что было под ними, я не видела, так как перевязки делали под наркозом. Со слов моей новой мамы я давно уже знала, что лечение будет продолжено в Штатах. В один прекрасный день меня осторожно переложили на носилки и на машине отправили в аэропорт. Затем – многочасовой перелёт, подробности которого я не запомнила, так как под завязку была накачана спасительным морфием, и – Вашингтонский ожоговый центр, на который возлагались особые надежды. Впрочем, надежды возлагала мама, а я – не знаю.
К боли телесной за это время я привыкла, но душевная боль оказалась куда более мучительной. Во-первых, я страшилась увидеть себя с уродливым, стянутым коллоидными рубцами лицом. Кому я буду нужна в таком обличье? Ну а во-вторых, я, конечно, боялась, что мой невольный обман (проклятая гортань! – если бы не она, я бы рассказала всю правду в самом начале!) будет раскрыт. Я не Маша, я – Лена. Машина мама рано или поздно догадается об этом. Догадается и откажется от меня. Это-то и будет, пожалуй, самым страшным испытанием для меня.
В Вашингтоне я перенесла несколько операций. Наконец с меня сняли бинты. Скосив глаза, я первым делом посмотрела на руки. Боже… Лучше бы я их не видела. Если руки такие, то что же с моим лицом?
К зеркалу я осмелилась подойти лишь спустя два дня.
Так я и думала – рубцы, везде рубцы. Рот от уха до уха, как у лягушки. Нос провалился почти полностью. Узкие глаза-щелочки скошены к вискам, ресницы, брови отсутствуют, волос на голове нет. Покачнувшись, я упала в обморок.
– Машенька, дочушка моя, – как сквозь вату, долетел до меня мамин плач. – Ручки-то какие холодные! Доктор, сделайте что-нибудь! Машенька, Маша, ты слышишь меня, родная? – Резкий запах нашатыря заставил открыть глаза. – Ягодка моя, как ты меня напугала! Машенька, это только начало. Отдохнёшь немного, наберёшься сил, и тебя опять прооперируют. Организм молодой, справится. Мы с папой никаких денег не пожалеем, чтобы вернуть тебе красоту!
Я попыталась поцеловать мамину руку. Но у меня ничего не получилось. Тогда я прижала её к своей щеке и, успокоенная, замерла.
Глава 17
Ранней весной мы с мамой наконец покинули Вашингтон и вернулись в Россию. В аэропорту Пулково нас встретил папа. Хотя нет, «папа» – так, наверное, будет правильнее. Седоволосый подтянутый мужчина в длинном кашемировом пальто. Глаза серые, властные. За спиной два телохранителя. Ну, этот-то точно усомнится в том, что я его дочь… Хотя если это и произойдёт, то не здесь, позже. Лицо моё почти полностью прикрыто платком. На обезображенный лоб низко нахлобучена широкополая шляпа, специально купленная мамой для дальнего перелёта. По всему видно, разоблачение мне пока не грозит.
Не заезжая домой, мы поехали в госпиталь.
Там меня ожидала отдельная палата-люкс. Холодильник, телевизор, море цветов. Забыв о своём уродстве, я на минуту почувствовала себя счастливой.
– Машенька, кто старое помянет, тому глаз вон, – целуя меня, сказал папа. – Я всё для тебя, дочка, сделаю. Заставлю здешних эскулапов вылепить из тебя Галатею. Не сделают – на месте пристрелю!
Кто такая Галатея, я, честно говоря, не знала, но мне всё равно было приятно. Меня любили, меня жалели, мне хотели помочь. Ну, не мне – Маше. Но пока я об этом никому не скажу. А может, и не скажу вовсе.
В один из дней, когда мама отлучилась куда-то ненадолго, я попыталась позвонить Максу. Его телефон я помнила наизусть.
– Да, – коротко ответил он и насторожённо замолчал.
Я покрепче прижала трубку к уху, стиснув зубы, чтобы не разреветься.
– Простите, вас не слышно, – сказал Макс и отключился.
Говорить я так и не научилась. Хотя уже могла произносить отдельные звуки. Каждый день со мной занимался специально приглашённый логопед. Он ставил передо мной зеркальце и заставлял часами отрабатывать движения губ. Постепенно артикуляция восстановилась. Когда я впервые сказала «мама», растягивая по-детски гласные, моя благодетельница прослезилась.
– Ма-ма, ма-ма, – без конца повторяла я, искренне желая сделать ей приятное. Мне и самой было приятно. Я бы хотела иметь такую маму, как эта милая женщина.
В госпитале мне несколько раз пересаживали донорскую кожу. Какая-то часть отторгалась, и всё приходилось начинать сначала, но большая – прижилась. Лицо моё изменилось. Рубцы стали не такими заметными, а некоторые исчезли совсем.
Рот уменьшился, появились губы. Нос стал курносым, как у Маши. Мама часто приносила её фотографии. По ним меня, наверное, и лепили. Получалось, конечно, не совсем похоже, но – тьфу, тьфу, тьфу – очень даже ничего.
Читать бесплатно другие книги:
