Тысяча и одна ночь Эпосы, легенды и сказания

– Ты похож на рыбу, – заметил один из юношей: – выскочив из воды, она умирает.

– О Аладин! – сказали ему гости. – Доблесть купеческих сынов заключается в путешествии с целью приобретения.

Эти слова привели Аладина в ярость, и он ушел тотчас же от своих юных гостей и, сев на мула, поехал домой. Мать, увидав его в слезах и вне себя от досады, сказала ему:

– О чем это ты плачешь, сын мой?

– Все купеческие сынки, – отвечал он, – упрекали меня и говорили ммне, что доблесть купеческих сынов заключается в путешествиях с целью приобретения золотых и серебряных денег.

– О сын мой, – сказала ему мать, – так ты хочешь путешествовать?

– Хочу, – отвечал он.

– Куда же ты хочешь ехать?

– В Багдад, потому что там можно получить двойную цену на товар.

– О сын мой! – продолжала мать. – Отец твой очень богат, но если он не купит тебе товаров на свои деньги, то я куплю тебе на свои.

– Тот подарок хорош, который дарится немедленно, и если ты желаешь оказать мне внимание, то теперь оно будет как раз кстати.

Она позвала рабов и послала их к укладчикам товаров, и, открыв кладовые, достала оттуда тканей, которых навязали десять тюков.

Между тем отец его, осмотревшись и не видя сына в саду, спросил у присутствующих, где он, и узнал, что Аладин сел на мула и отправился домой; он тоже сел на мула и поехал за ним. Въехав во двор, он увидал уложенные вьюки и спросил, что это значит. Жена его рассказала ему о том, как купеческие сыновья отнеслись к их Аладину, на что купец сказал Аладину:

– О сын мой! Путешествие в чужие края достойно проклятия, так как апостол сказал: счастлив тот, кто не покидает своей родины, и старики говорят: воздержись от поездок хотя бы за милю от дому. Неужели ты твердо решился ехать и не откажешься от своего намерения?

– Я хочу ехать в Багдад с товарами, – отвечал он, – или же сниму свою одежду и оденусь дервишем, чтобы бродить из страны в страну.

– Я не нахожусь ни в нужде, ни в опале, – отвечал ему отец, – а напротив того, я человек очень богатый. – Он показал ему целые груды товаров и прибавил: – У меня имеются и ткани, и товары, годные для всякой страны. – Он показал ему сорок тюков, и на каждом тюке была обозначена цена в тысячу червонцев. – О сын мой, – продолжал он, – возьми эти сорок тюков и десять тюков, подаренных тебе твоей матерью, и отправляйся с Богом! Только я боюсь на твоем пути одного леса по названию Львиный лес, долины по названию Собачья, так как в этих двух местах людей убивают без сожаления.

– Кто же убивает, отец? – спросил Аладин.

– Бедуин, – отвечал отец, – грабитель больших дорог, которого зовут Эджланом.

– Спасти от всего может Господь, – отвечал сын, – если Он определил мне остаться живым, то со мной ничего не случится.

Они с отцом, сев на мулов, поехали на торг вьючного скота, где как раз слезал с мула укладчик, который, поцеловав руку купеческому старшине, сказал ему:

– Клянусь Аллахом, о господин мой, ты давно не доставлял мне работы по твоим торговым делам.

– Всему свое время, – отвечал ему старшина. – Вот, укладчик, мой сын, и он желает путешествовать.

– Господь сохранит его тебе, – отвечал укладчик.

Старшина условился с укладчиком в цене и просил его быть отцом его сына.

– Вот возьми себе сто червонцев, – прибавил он, вручая укладчику деньги.

После этого он купил шестьдесят мулов и покров святому, погребенному в Каире и считающемуся покровителем путешественников.

– О, сын мой, – сказал он Аладину, – в мое отсутствие укладчик этот будет занимать место отца твоего, и ты должен повиноваться ему.

Он пришел вместе с мулами и молодыми погонщиками, и на следующий вечер в доме у них было прочтение Корана, а утром старшина дал своему сыну тысячу червонцев, сказав:

– Когда ты будешь в Багдаде, то продавай ткани, если за них будут давать хорошую цену, а если требования большого на них не будет, то живи на эти червонцы.

Они нагрузили мулов, простились, и путешественники выехали из города. Ехали они по долам и пустыням, пока не подъехали к Дамаску, а из Дамаска стали пробираться в Алеппо, и не останавливались до тех пор, пока до Багдада не осталось всего одного дня пути. Но тем не менее они продолжали двигаться и спустились в долину, где Аладин пожелал остановиться, но укладчик сказал ему:

– Здесь не останавливайся, а продолжай двигаться, и торопись добраться до места: может быть, мы сможем въехать в Багдад, прежде чем запрут городские ворота. Горожане отворяют их не ранее солнечного восхода, боясь, чтобы еретики не взяли города и не побросали священные книги в Тигр.

– О отец мой, – отвечал Аладин, – я прибыл в этот город не с торговыми долями, а для того, чтобы повеселиться.

– О сын мой, – возразил ему укладчик, – я боюсь как за тебя, так и за твои товары.

– Скажи мне, ты слуга или господин? – крикнул ему Аладин. – Я хочу войти в Багдад утром, для того чтобы горожане могли видеть мои товары и меня.

– Делай, как знаешь, – отвечал ему укладчик, и Аладин приказал развьючить мулов, что и было исполнено. Им раскинули палатки, и они отдыхали до полуночи.

Аладин, выйдя из палатки, увидал, что вдали что-то сверкает.

– Скажи мне, укладчик, – спросил он, – что это там сверкает?

Укладчик, внимательно посмотрел и увидал, что на некотором расстоянии сверкали пики и мечи бедуинов. Это действительно оказались арабы под предводительством шейха Эджлана Абу-Наиба. Приблизившись и увидав груз, они сказали:

– Какая удачная ночь!

Услыхав этот возглас, укладчик крикнул:

– Убирайтесь, подлые арабы!

Но Абу-Наиб так ударил его пикой в грудь, что та вышла у него из спины, отчего он упал у дверей палатки.

– Убирайтесь, подлые арабы! – крикнул после этого водоносец.

Один из арабов ударил его мечом по плечу и так сильно, что он упал пораженный. Все это совершилось в глазах стоявшего тут Аладина. Арабы окружили караван, убили прислугу Аладина, не пощадив ни единого человека, после чего они навьючили мулов и уехали. Аладин же подумал, что его мул и одежда могут его выдать и дать повод убить его, поэтому он снял с себя все, оставив только рубашку и штаны, и положил одежду на мула. Затем, увидав в дверях палатки лужу крови, он обвалялся в ней и так выпачкался, что его можно было принять за убитого.

Между тем атаман арабов, Эджлан, говорил своим людям:

– Скажите мне, арабы, шел ли этот караван из Египта или из Багдада?

– Он шел из Египта в Багдад, – отвечали ему.

– Ну, так вернитесь на место побоища, – прибавил он, – потому что мне думается, что хозяина каравана мы не убили.

Они вернулись на место побоища и стали добивать раненых, пока не добрались до Аладина. Он лежал между убитыми, и арабы, подъехав к нему, сказали:

– Ты притворяешься убитым!

Один из бедуинов поднял свою пику и хотел проколоть его.

– Спаси меня, чудотворец! – и в ту же минуту увидел, как чья-то рука отвела пику от его груди на грудь лежавшего подле убитого укладчика, после чего арабы погнали навьюченных мулов и удалились.

Оглянувшись и увидав, что хищные птицы улетали со своей добычей, Аладин встал и побежал. Но вдруг бедуин Абу-Наиб говорит своим товарищам:

– Я видел там, вдали, точно что-то мелькнуло.

Один из арабов тотчас же вернулся и увидал бежавшего Аладина, которому он крикнул:

– Не беги, мы все равно догоним тебя.

Араб кулаком ударил по своей лошади, и та прибавила шагу. Аладин видел перед собою пруд и подле него цистерну, и потому он тотчас же опустился туда и лег у окна, как будто бы спящий.

– Покровитель, чудотворец, – прошептал он, – покрой меня своим неприкосновенным покровом.

Он слышал, как бедуин остановился у цистерны и протянул руку в окно, чтобы схватить его.

– Святая Пефизеха, спаси меня! – взмолился Аладин.

И вдруг выполз скорпион и ужалил бедуина в руку.

– Арабы, сюда! – закричал бедуин. – Меня ужалили!

Он упал с лошади, а поскакавшие товарищи снова подсадили его и спросили:

– Что с тобой случилось?

– Меня ужалил скорпион.

После этого арабы скрылись вместе с караваном.

А Аладин выспался в окне цистерны. Затем встал и пошел в Багдад. Когда он проходил по улицам, собаки лаяли на него, а вечером, проходя мимо мечети, он увидал отворенную дверь и, войдя в нее, спрятался. Вдруг он заметил приближавшуюся к нему свиту, внимательно посмотрев, ясно различил два фонаря в руках двух черных рабов, которые шли перед двумя купцами. Один из купцов был пожилой человек, весьма приятной наружности, а другой – молодой человек, говоривший своему спутнику:

– Аллахом умоляю тебя, отдай мне снова мою двоюродную сестру, твою дочь.

– Не предупреждал ли я тебя много раз, – отвечал старик, – чтобы ты не говорил беспрестанно о разводе?

В это время старик посмотрел направо и увидал Аладина, выглянувшего, как ясный месяц.

– Мир над тобою! – сказал ему купец.

Аладин ответил на его приветствие, а старик спросил у него, кто он такой.

– Я Аладин, сын Шемс-Эд-Дина, купеческого старшины города Каира, – отвечал он. – Я просил отца моего дать мне товаров, и он приготовил мне пятьдесят тюков и дал мне десять тысяч червонцев, и ехал, пока не добрался до Львиного леса, где арабы напали на меня и отобрали у меня деньги и товары, и я вошел в город, не зная, где мне провести ночь, и, увидав мечеть, вошел сюда.

– О сын мой, – сказал ему старик, – что скажешь ты, если я дам тебе тысячу червонцев и одежду, стоящую тоже тысячу червонцев?

– За что, – спросил Аладин, – хочешь ты мне дать все это, дядюшка?

– Вот этот молодой человек, – отвечал он, – что идет со мною, сын моего брата, и у отца его нет других сыновей, кроме него; а у меня вот никого, кроме дочери Зубейдех Эль-Однехи. Она очень хороша собою и миловидна, и я выдал ее за него. Он ее любит, но она ненавидит его, он же стал грозить разводом, и жена его, услыхав это, тотчас же развелась с ним. Зять засылал ко мне всех знакомых, прося меня вернуть ее к нему, но я сказал ему, что это возможно, только если она выйдет за второго мужа, с которым тоже разведется. Мы порешили подыскать ей второго мужа, чужестранца, для того чтобы никто не мог упрекнуть его в таком браке. Так как ты чужестранец, то идем с нами составить свадебный контракт, а завтра ты с ней разведешься, и мы дадим тебе обещанное.

Аладин, выслушав его, подумал: «Лучше сделать то, что он желает, чем проводить ночи в переулках и сенях».

Он дошел с обоими купцами к кади. Кади, увидав его, почувствовал к нему сострадание и сказал отцу молодой женщины:

– Вам что угодно?

– Мы хотим, – отвечал старики, – взять этого молодого человека в подставные мужья дочери; но напишем условие с указанием, что ему вперед отдано приданое в десять тысяч червонцев; и если завтра утром он разведется с ней, то мы дадим ему одежду в тысячу червонцев и мула в такую же цену и тысячу червонцев наличными, если же он не разведется, то заплатит мне десять тысяч червонцев.

Таким образом, они заключили условие, и отец молодой жены взял расписку. Он одел Аладина в хорошее платье и пошел с ним к дому дочери, где поставил его у дверей, а сам вошел в дом и сказал ей:

– Получи расписку в своем приданом, так как я выдал тебя замуж за красивого молодого человека по имени Аладин Абу-Шамат, сегодня считай себя его женой.

Он отдал ей расписку и ушел.

У прежнего мужа Зубейдех была няня, часто посещавшая ее. Няню эту он очень любил и обратился к ней со следующей просьбой:

– Матушка, если Зубейдех, дочь моего дяди, увидит этого красивого молодого человека, то потом она не допустит меня к себе, поэтому я прошу тебя употребить какое-нибудь средство и разлучить их.

– Юностью твоей клянусь, – отвечала она, – я не допущу его до нее.

Она подошла к Аладину и сказала ему:

– О сын мой, я хочу дать тебе совет ради самого Бога (да святится имя Его), послушайся меня, не ходи к своей молодой жене, а оставь ее в покое одну.

– Это почему? – спросил он.

– А потому, что все тело ее покрыто язвами, и я боюсь, что такой красавец, как ты, может заразиться.

– Да мне она и не нужна, – сказал он.

Затем она пошла к молодой женщине и обратилась к ней с такими же предостережениями, с какими обращалась к Аладину, и Зубейдех отвечала ей:

– Мне он вовсе не нужен, и я не хочу с ним видеться, а утром он может идти своей дорогой.

Она позвала рабыню и приказала ей снести молодому человеку поужинать. Рабыня исполнила ее приказание и, поставив перед Аладином стол, подала ему ужин. Он поел и потом прочел приятным голосом молитвы, а молодая жена, послушав его, нашла, что таким голосом в семье Давида, вероятно, пелись псалмы.

– Да накажет Аллах, – проговорила она, – ту старуху, которая сказала мне, что тело его покрыто язвами. Человек больной не может так хорошо петь. Наверно, она наклеветала на него.

Взяв лютню индейской работы, она настроила ее и запела таким голосом, который мог устыдить птиц в поднебесье, следующие стихи:

Услыхав пение, он пропел в ответ следующее:

И после этого любовь Зубейдех усилилась, и она приподняла драпировку, а Аладин, увидав ее, сказал следующие стихи:

Она, грациозно раскачиваясь, подошла к нему, но он сказал ей:

– Отойди от меня, а то заразишь.

Она распахнула свою грудь и показала, что она бела, как серебро, но затем сказала:

– Ты отойди от меня, потому что ты в проказе и можешь заразить меня.

– Кто это тебе сказал, что у меня проказа? – спросил он.

– Мне сказала это старуха, – отвечала она.

– И мне тоже сказала старуха, что ты вся в язвах, – проговорил Аладин и, засучив рукава, показал, что тело его было как чистое серебро.

После этого она приняла его как мужа.

– Увы! – сказал он ей на следующее утро, – как счастье недолговечно! Налетят вороны и унесут его.

– Что слова эти означают? – спросила она.

– О госпожа моя, мне остается пробыть с тобою всего один час.

– Это почему?

– Отец твой, – продолжал он, – написал на меня обязательство, в силу которого я должен выдать твое приданое в десять тысяч червонцев, и если я не достану его сегодня, то меня посадят в дом кади. Теперь я не в состоянии отдать и полушки, а не только десять тысяч червонцев.

– О господин мой, – сказала ему жена, – разве брачные узы не у тебя в руках?

– У меня, – отвечал он, – но ведь у меня нет ничего за душой.

– Дело это уладить легко, и ничего не бойся, господин мой, а вот теперь возьми эти сто червонцев. Если бы у меня было больше, то я дала бы тебе сколько угодно. Но теперь я не могу дать ничего, потому что отец мой из любви к сыну своего брата, перевел на него все свое состояние, отданное мне, и взял даже все мои драгоценности. Когда же они пришлют к тебе служителя кади, и отец мой вместе с кади скажут тебе, чтобы ты развелся, то ты отвечай им: по каким это законам человек, женившийся вечером, должен разводиться утром? После этого ты поцелуй руку у кади и дай ему денег и точно так же поцелуй руку у каждого служителя и одари всех по десяти червонцев. И все они будут за тебя, и если они тебя спросят, почему ты не хочешь развестись с женою и получить тысячу червонцев и мула и одежду, согласно условию, то ты отвечай им: каждый волосок на голове ее дороже для меня тысячи червонцев, и я никогда не разведусь с ней, и не надо мне ни одежды и ничего другого. Если же кади скажет тебе, чтобы ты выплатил приданое, ты отвечай, что теперь выплатить ты не можешь. И поверь, что кади и служители его будут к тебе милостивы и дадут тебе отсрочку.

Как раз во время этого разговора служитель кади постучался к ним в дверь. Аладин тотчас же вышел к нему, и служитель сказал:

– Тесть твой требует тебя.

Аладин дали ему пять червонцев, сказав:

– О, служитель, скажи мне, по каким законами человек, женившийся вечером, должен разводиться утром?

– Мы ни в каком случае не одобряем этого, – отвечал ему служитель, – и если ты не сведущ в наших законах, то я готов быть твоим защитником.

Они пошли в суд, а кади сказал Аладину:

– Почему ты не хочешь разводиться и получить обещанного тебе?

Аладин подошел к кади, поцеловал ему руку и вложил в нее пятьдесят червонцев.

– Господин кади, – сказал он ему, – по какому закону человек, женившийся вечером, должен разводиться, против своей воли, утром?

– Развод против воли, – отвечал кади, – не допускается никаким мусульманским законом.

– Если ты не дашь развода, – заметил тесть его, – то отдай мне десять тысяч червонцев.

– Дай мне три дня сроку, – сказал ему Аладин.

– Трех дней тебе будет мало, – вмешался кади, – тебе дадут десять дней.

Они на этом порешили, обязав его или отдать через десять дней приданое, или развестись.

Выслушали это условие, он ушел от них и, купив мяса, рису, масла и другого съестного, вернулся домой, и, пройдя к жене, рассказал ей все, что с ним случилось.

– Ночью случаются чудеса, – отвечала она, – и божественно одарен был тот, кто сказал:

Она встала, приготовила кушанье, принесла стол, и они поели, выпили и развеселились, после чего Аладин просил ее сыграть ему что-нибудь. Она взяла лютню и заиграла так, что камень пошел бы танцевать.

В то время как они веселились таким образом, послышался стук в дверь.

– Встань, – сказала она ему, – и посмотри, кто там. Он сошел вниз и, отворив дверь, увидал четырех дервишей, стоявших перед дверью.

– Что вам надо? – спросил он.

– Господин мой, – отвечал один из незнакомых дервишей, – пища души нашей заключается в музыке и в поэтических наслаждениях, и мы желали бы провести здесь эту ночь до самого утра, а тебя наградит за это сам Господь (да святится имя Его!). Мы страстно любим музыку, и мы ведь знаем наизусть целые оды и лирические песни.

– Мне надо посоветоваться, – отвечал Аладин.

Он вошел в дом и сообщил все хозяйке.

– Отвори им дверь, – сказала она.

Он отворил им дверь, принял их, усадил и угостил. Но от угощения они отказались, и один из дервишей сказал ему:

– О господин наш, поистине мы не столько желаем насытить свою плоть, сколько усладить свой слух пением, и божественно одарен тот, кто сказал:

– Мы только что слышали у тебя в доме чудные звуки музыки, которые с приходом нашим прекратились, и нам хочется знать, играла ли это черная или белая рабыня, или сама госпожа?

– Это играла моя жена, – отвечал Аладин. Он рассказал им все, что с ним случилось, и прибавил: – Тесть мой обязал меня заплатить десять тысяч червонцев приданого, и сроку мне дано десять дней.

На это один из дервишей отвечал ему:

– Не печалься и надейся на судьбу, я шейх дервишей, и у меня под началом состоят сорок дервишей, и я соберу для тебя десять тысяч червонцев, и ты отдашь приданое своему тестю. Попроси жену сыграть нам какую-нибудь пьесу и повесели нас. Музыка заменяет некоторым людями пищу, а иных она излечивает, а иных охлаждает.

Под видом этих четырех дервишей по городу ходили халиф Гарун-Эр-Рашид, визирь Джафар-Эль-Бармеки, Абу-Иувас-Эль-Гасан и Месрур – палачи. Они вышли из дворца, потому что на халифа напала тоска, и он сказал визирю:

– О визирь, мне очень хочется пройтись по городу, так как меня одолевает тоска.

Они оделись дервишами и пошли в город, а проходя мимо дома Аладина, услыхали музыку и захотели войти. Ночь эту они провели весело и хорошо, рассказывая друг другу различные истории, а утром халиф положил под коврик для молитвы сто червонцев и, простившись с Аладином, ушел со своими товарищами во дворец.

Когда молодая приподняла коврик и увидела червонцы, она сказала мужу:

– Возьми эти деньги, найденные мною под ковриком. Их положили туда без нашего ведома дервиши.

Аладин взял деньги и, отправившись на рынок, купил мяса, рису, масла и всего, что нужно. Вечером он зажег свечи и сказал жене:

– А ведь дервиши не принесли обещанных десяти тысяч червонцев, но ведь они люди бедные.

Как раз во время этого разговора дервиши постучались в дверь, и жена сказала:

– Пойди и отвори им.

Он отворили дверь, и когда они вошли, то спросил у них, принесли ли они обещанные десять тысяч червонцев?

– Мы не могли достать такой суммы, – отвечали они, – но ты не бойся; если угодно будет Богу (да святится имя Его!), то завтра мы похлопочем о тебе, а теперь нам хотелось бы усладить свои сердца хорошей музыкой; музыку мы очень любим.

Зубейдех сыграла им на лютне так хорошо, что заставила бы запрыгать и камень. Они весело и хорошо провели эту ночь в приятных разговорах. Когда наступило утро, халиф снова положил сто червонцев под ковер и, простившись с Аладином, ушел со своими товарищами.

Таким образом прошло девять дней, и халиф каждую ночь клал под ковер по сто червонцев, пока не наступила десятая ночь, и в эту ночь они совсем не пришли, и вот по какой причине: халиф послал сказать одному богатому купцу:

– Приготовь для меня пятьдесят тюков тканей таких, какие приходят из Каира, каждый тюк в тысячу червонцев, и напиши на них цену, и достань мне раба абиссинца.

Купец приготовил для него все, что было им заказано, после чего халиф дали рабу золотой таз и рукомойник, и еще подарок, и пятидесяь тюков, и написал письмо как будто от имени Шемс-Эд-Дина, купеческого старшины города Каира, отца Аладина, и сказал рабу:

– Возьми эти тюки и вещи и отправляйся в квартал, где находится дом купеческого старшины, и спроси: где тут мой хозяин Аладин Абу-Шамат? Тогда тебе укажут его дом.

Раб взял тюки и вещи и пошел, как приказал ему халиф.

Между тем бывший муж Зубейдех пришел к ее отцу и сказал ему:

– Идем к Аладину и заставим его развестись с твоей дочерью.

Отец пошел с ним к Аладину, но, подойдя к дому, они увидели пятьдесят мулов, навьюченных пятьюдесятью тюками с тканями, под присмотром черного раба, приехавшего на муле.

– Чьи это тюки? – спросили они у него.

– Моего господина Аладина Абу-Шамата, – отвечал он. – Отец его приготовил ему товары и послал его в Багдад, но на него напали арабы и ограбили его совершенно. Весть об этом дошла до его отца, и поэтому он послал меня к нему с новыми товарами. Кроме того, он послал со мною мула, нагруженного пятьюдесятью тысячами червонцев, и мешок с одеждой, стоящей весьма дорого, и, кроме того, послал соболью шубу и золотой таз и рукомойник.

Услыхав это, тесть Аладина сказал ему:

– Этот человек мой зять, и я покажу вам к нему дорогу.

И в то время как Аладин сидел в страшном горе, он услыхали стук в двери и сказал:

– О Зубейдех, Аллах всеведущ! Но, кажется, отец твой послал ко мне служителя от кади или от вали.

– Спустись вниз, – отвечала она, – и посмотри, кто там.

Он спустился, и отворил дверь, и увидел своего тестя, купеческого старшину, отца своей жены, и тут же увидел черного раба верхом на муле. Раб, спрыгнув с мула, подошел и поцеловал ему руку.

– Что тебе надо? – спросил у него Аладин.

– Я раб моего господина Аладина Абу-Шамата, сына Шемс-Эд-Дина, купеческого старшины в Египте, – отвечал раб, – и отец его послал меня к нему с этими вещами и письмом.

Он передал письмо, и Аладин, развернув его, стал читать следующее.

После различных приветствий, почтительных поклонов от Шемс-Эд-Дина сыну его Аладину Абу-Шамату он писал: «Знай, о сын мой, что весть об избиении твоих людей и о похищении всего твоего достояния дошла до меня, и я посылаю тебе вместо похищенных вещей пятьдесят тюков египетских товаров, одежду, соболью шубу и золотой таз и рукомойник. Ничего не бойся, потому что в богатстве у тебя недостатка не будет, о сын мой, и горе не коснется тебя. И мать твоя, и все домашние здоровы и веселы и много тебе кланяются. Кроме того, до меня дошел слух, что тебя сделали подставными мужем госпожи Зубейдех Эль-Удаех и положили на тебя обязательство внести десять тысяч червонцев приданого. Вследствие этого я посылаю тебе пятьдесят тысяч червонцев через раба Селима».

Лишь только Аладин прочел письмо, он тотчас же взял тюки и, взглянув на тестя, сказал:

– Отец, получи десять тысяч червонцев, сумму приданого твоей дочери Зубейдех, возьми тоже тюки и продавай товары, а барыши бери себе, только верни мне их стоимость.

– Нет, клянусь Аллахом, я не возьму ничего, – отвечал он, – что же касается до приданого дочери, то ты можешь условиться относительно его со своей женой.

Аладин и тесть его вошли в дом вслед за внесенными товарами.

– О, отец мой, – вскричала Зубейдех, – кому же принадлежат эти товары?

– Аладину, твоему мужу, – отвечал он, – отец его послал их ему вместо тех, что у него отняли арабы; кроме того, он послал ему пятьдесят тысяч червонцев, мешок с платьем, соболью шубу, мула и золотой таз к рукомойнику. Относительно же своего приданого ты можешь распорядиться сама, как знаешь.

Аладин, открыв сундуки, вынул сумму ее приданого.

– Дядюшка, – вскричал бывший муж Зубейдех, – заставь Аладина развестись с женой.

– Нет, это теперь сделать нельзя, – отвечал старики, – так как брачное условие у него в руках.

Услыхав это, племянник его ушел в полном отчаянии и, придя домой, лег в постель и умер.

Аладин же, приняв товары, пошел на рынок и, купив все, что нужно для еды и питья, как покупал в предыдущее дни, вернулся и сказал жене:

– А эти-то лгуны-дервиши дали обещание и нарушили его.

– Ты сын купеческого старшины, – отвечала она, – да и то не мог дать и полушки. Так можно ли обвинять бедных дервишей?

– Господь (да святится имя Его!), – заметили Аладин, – дал нам возможность обойтись и без них, и если они еще раз придут к нам, то я не отворю им более дверей.

– Тем не менее счастье явилось к нам только потому, что они нас посетили. Разве они не оставляли нам каждую ночь по сто червонцев? Ты непременно должен отворить им дверь, лишь только они постучатся.

Когда день стал клониться к вечеру, уступая место сумеркам, они зажгли свечи, и Аладин сказал жене:

– Зубейдех, встань и сыграй мне что-нибудь.

Как раз в эту минуту послышался стук в дверь, и молодая женщина сказала мужу:

– Пойди, посмотри, кто там!

Он спустился с лестницы, отворил дверь и, увидав дервишей, сказал:

– А! милости просим, обманщики! Входите!

Они пошли вслед за ним, и он усадил их и поставил перед ними стол для еды. Все они поели и были довольны и веселы.

– О господин наш, – сказали ему дервиши, – поистине сердца наши болели о тебе. Ну, как ты сделался со своим тестем?

– Господь, – отвечал он, – вознаградил нас свыше наших ожиданий.