Тысяча и одна ночь Эпосы, легенды и сказания

Аладина же взяли со всеми вещами, принадлежавшими халифу, и провели прямо в залу суда. Халиф, увидав вошедших, спросил:

– Где вы нашли вещи?

– В доме Аладина Абу-Шамата, – отвечали ему.

Халиф страшно рассердился и взял вещи, но не нашел между ними лампы.

– А где же лампа, Аладин? – сказал он.

– Я ничего не брал, ничего не видал и ничего не знаю, – отвечал Аладин.

– Изменник! – крикнул халиф. – Я приблизил тебя к себе, а ты оттолкнул меня, я доверился тебе, а ты изменил мне.

Халиф отдал приказ повесить его. Вследствие этого вали сошел с ним вниз, и глашатай кричал, идя перед ними: «Вот как награжден… достойно награжден человек, изменивший правоверному халифу». И народ сбегался к виселицам.

Между тем начальник гвардии Ахмед Эд-Денеф, усыновивший Аладина, сидел с гостями в саду. Они сидели, весело болтая, как вдруг к ним прибежал водоносец и, поцеловав руку Ахмеда Эд-Денефа, вскричал:

– О Ахмед Эд-Денеф, ты сидишь тут около ручья и веселишься, и не знаешь, что там делается!

– А что же случилось? – спросил Ахмед Эд-Денеф.

– Да знаешь ли ты, что твой Богом данный сын сведен на виселицу?

– Что нам делать, скажи, Гасан-Шуман? – вскричал Ахмед Эд-Денеф.

– Я уверен, – отвечал Гасан, – что Аладин не повинен и что это устроены против него козни его врагами.

– Что же посоветуешь ты нам делать? – спросил Ахмед Эд-Денеф.

– Мы освободим его, если на то будет воля Аллаха, – отвечал он.

После этого Гасан-Шуман отправился в тюрьму и сказал тюремщику:

– Дай-ка нам человека, достойного смертной казни.

Он дал им одного из преступников, станом немного похожего на Аладина. Преступнику прикрыли голову, и Ахмед Эд-Денеф повел его на лобное место, где должен был быть повешен Аладин. Ахмед Эд-Денеф вышел вперед и наступил на ногу палачу.

– Пропусти меня, – сказал ему палач, – мне надо делать свое дело.

– Несчастный, – отвечал ему Ахмед Эд-Денеф, – возьми этого человека и повесь его вместо Аладина Абу-Шамата, так как он обвинен несправедливо, и ты получишь за это хорошее вознаграждение.

Палач взял приведенного человека и повесил его вместо Аладина.

Ахмед Эд-Денеф увел Аладина, сказавшего ему:

– Да наградит тебя Господь, господин мой!

– Скажи мне, Аладин, – спросил Ахмед Эдь-Денеф, – что такое ты наделал? Господь помилует того, кто сказал: кто тебе доверяется, тот не изменит тебе, хотя бы он и был изменником. Халиф взял тебя к себе во двор и прозвал тебя «верным». Как же мог ты поступить с ним таким образом и украсть у него вещи?

– Клянусь тебе Высочайшим именем, о господин мой, – отвечал Аладин, – что сделал это не я. Я не виновен и не знаю, кто это сделал.

– Только заклятый враг мог это сделать, – сказал Ахмед Эд-Денеф, – и ему придется когда-нибудь ответить за это, но тем не менее, Аладин, оставаться тебе в Багдаде более нельзя, так как цари изменять своих решений не любят, и человек, идущий против царской воли, подвергается большой опасности.

– Да куда же мне отправиться, о господин мой?

– Я провожу тебя в Александров, потому что это благословенное место, чудный, вечно зеленый сад, и жить там так приятно.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Аладин.

– Будь так добр, – сказал Ахмед Эд-Денеф Гасан-Шуману, – и скажи халифу, если они спросит обо мне, что я уехал в провинцию.

Они вышли с Аладином из Багдада и шли, не останавливаясь, до садов и виноградников, где встретили двух евреев, собирателей податей, Кхавтних на мулах. Ахмед Эд-Денеф убил их и, взяв деньги и мулов, сел на них с Аладином, и он поехал в город Айяс. Там он поставил мулов в хан, где и сам переночевал, а утром Аладин продал своего мула, а мула Ахмед Эд-Денефа отдал на хранение привратнику. Затем они сели на судно и отплыли в Александрию. Только что они причалили к берегу и пошли по улицам, как услыхали маклера, кричавшего о продаже лавки за девятьсот пятьдесят червонцев, на что Аладин сказал ему: «Уступай мне за тысячу». Маклер согласился, так как лавка эта продавалась от казны, и передал ключи Аладину. Новый хозяин, отворив лавку, нашел позади же целый ряд комнат, убранных коврами и подушками. Kpoме того, он нашел склад всевозможных товаров для мелочной торговли. Аладин сел в лавку, а Ахмед Эд-Денеф сказал ему:

– О, сын мой! И лавка, и комнаты, и товары принадлежат теперь тебе, покупай, продавай и живи спокойно, так как Господь благословил торговлю.

Он пробыл с Аладином три дня, а на четвертый простился с ним, сказав:

– Живи здесь до тех пор, пока я не вернусь, узнав, кто устроил эти козни против тебя.

Он поехал в Айяс, где взял в хранение мула, и, прибыв в Багдад, спросил у Гасана-Шумана, спрашивал ли о нем халиф.

– И не поминал о тебе, – отвечал ему Гасан.

Ахмед Эд-Денеф продолжал служить халифу и старался разузнать, в чем заключалось дело Аладина. Халиф однажды сказал визирю Джафару:

– Как это Аладин поступил против меня?!

– О царь правоверных! – отвечал визире. – Ведь ты и наказал его тем, что повесил.

– О визирь, – продолжал халиф, – мне хочется пойти и посмотреть его на виселице.

Они пошли с визирем на лобное место, и халиф, подняв глаза, увидал, что висит вовсе не тело Аладина.

– Это ведь не Аладин, – сказал он визирю.

– Отчего ты думаешь, что это не он? – спросил Джафар.

– Потому что Аладин был небольшого роста, а этот висельник длинный.

– Покойники всегда вытягиваются.

– Аладин был белый, а этот черный.

– Смерть изменяет цвет кожи, о царь правоверных.

Халиф приказал снять тело с виселицы и увидал на пятках выжженные имена двух шейхов, вследствие чего он убедился, что повешенный – сектант, каким Аладин не был. После этого, по распоряжению халифа, тело было погребено.

Что же касается до Габазлама-Базазаха, сына вали, то страсть и любовь так подействовали на него, что он умер. А Жасмина через девять месяцев после своего брака с Аладином родила мальчика, красивого, как месяц.

– Как же ты назовешь его? – спрашивали у нее.

– Если бы отец его был жив, то сам дал бы ему имя, а я назову его Азланом (Львом).

Она кормила его целых два года и вынянчила. Однажды, занявшись стряпней, она потеряла мальчика из виду, и он, увидав лестницу, поднялся по ней. Эмир Калид, вали, сидел наверху, и, увидав мальчика, взял его и посадил к себе на колени, дивясь красоте ребенка. Вглядевшись попристальнее, он увидал, как ребенок поразительно походил на Аладина Абу-Шамата. Между тем мать его Жасмина хватилась его и не могла найти. Наконец, вбежав наверх, она увидала, что он на руках вали и что эмир полюбил его. Ребенок, увидав мать, хотел броситься к ней, но эмир Калид удержал его и спросил, чей это сын.

– Отец его был Аладин Абу-Шамат, – отвечала Жасмина, – а теперь он твой сын.

– Аладин был изменник, – заметил вали.

– «Верный» не может быть изменником, – сказала Жасмина.

– Когда мальчик твой вырастет и спросит, чей он сын, – сказал вали, – то ты отвечай ему, что он сын эмира Калида, начальника полиции.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечала она.

Эмир тщательно воспитал мальчика и обучал его, а он называл его отцом. Вали обучал его также верховой езде, и когда ему минуло четырнадцать лет, то он был сделан эмиром.

Случилось однажды, что Азлан встретился с Ахмедом Камакимом, главным вором, и подружился с ним, и пришел к нему в гости. Дома Ахмед-Камаким взял украденную им у халифа лампу с драгоценными камнями и при свете ее стал угощать Азлана вином.

– О Ахмед, подари мне эту лампу, – сказал ему Азлан.

– Не могу ее тебе дать, – отвечал опьянивший Ахмед.

– Почему?

– Потому что из-за этой лампы человек был лишен жизни.

– Кто такой?

– Аладин Абу-Шамат умер из-за этой лампы. У тебя был брат Габазлам-Базазах, – продолжал Ахмед, – которого отец хотел женить и потому отправился купить ему рабыню…

Ахмед-Камаким подробно рассказал ему все, как было и как Аладин безвинно умер.

«Надо полагать, – подумал Азлан, – что Жасмина и есть моя мать, а Аладин – мой отец».

Азлан ушел от него опечаленный и встретился с начальником гвардии Ахмедом Эд-Денефом, который, увидав его, вскричал:

– Да святится имя создавшего этого юношу!

– Чему это ты удивляешься? – спросил его Гасан-Шуман.

– Я удивляюсь сходству этого юноши с Аладином Абу-Шаматом. Азлан! – крикнул он. – Как зовут твою мать?

– Жасминой, – отвечал Азлан.

– О Азлан, – сказал ему Ахмед Эд-Денеф, – возрадуйся, потому что отец твой был не кто иной, как Аладин Абу-Шамат, но все-таки сходи к своей матери и спроси у нее, кто твой отец.

Он пошел к матери и спросил ее, кто был его отцом, и она отвечала, что отец его эмир Калид.

– Нет, отец мой Аладин Абу-Шамат, – твердо сказал он.

– Кто это сказал тебе?

– Мне сказал об этом Ахмед Эд-Денеф, – отвечал он.

Мать рассказала ему всю правду и прибавила:

– А когда ты встретишься с Ахмедом Эд-Денефом, то проси его отомстить за тебя тому, кто убил твоего отца Аладина Абу-Шамата.

После этого он тотчас же пошел к начальнику гвардии и, поцеловав ему руку, рассказал, что отец его действительно Аладин Абу-Шамат, и просил отомстить человеку, убившему его.

– Кто же убил твоего отца? – спросил Ахмед Эд-Денеф.

– Его убил вор Ахмед-Камаким, – отвечал Азлан.

– Кто тебе это сказал?

– Я видел у него лампу, украшенную бриллиантами, я просил ее подарить мне, но он не согласился и сказал, что из-за этой лампы один человек был лишен жизни, а затем прибавил, как он пробрался к халифу, украл вещи и подсунул в дом моего отца.

– Когда эмир Калид, – сказал ему на это Ахмед Эд-Денеф, – начнет собираться на военные игры, проси, чтобы он взял тебя с собой, и отличись на играх так, чтобы халиф спросил тебя, какую награду хочешь ты получить. «Я прошу, – отвечай ты ему, – отомстить за моего отца человеку, убившему его». – «Да ведь отец твой эмир Калид жив?» – «Нет, – скажи, – отец мой не вали, а Аладин Абу-Шамат, а эмир Калид только воспитал меня». И затем расскажи халифу все, что ты слышал от Камакима, и проси сделать распоряжение обыскать его, и обещай найти лампу.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Азлан.

Он тотчас же пошел домой и просил своего приемного отца свести его на военные игры. Халиф выехал за город, где раскинули палатки, и началась игра в мяч между всадниками. Между играющими был шпион, который замышлял убить халифа, и пустил мячом ему прямо в лицо, но Азлан ловко подскакал и отстранил мяч, а сам ударил мячом шпиона в спину так сильно, что тот свалился с лошади.

– Да наградит тебя Господь, о Азлан! – вскричал халиф.

Все соскочили с лошадей и сели около халифа, который приказал привести к себе злоумышленника, сознавшегося ему в намерении убить его, вследствие чего халиф отдал приказание казнить его.

– А ты требуй от меня, что хочешь, – сказал халиф Азлану.

– Я прошу, – отвечал он, – чтобы ты отомстил за смерть моего отца тому, кто убил его.

– Да ведь отец твой на ногах, – отвечал ему халиф.

– Кто мой отец?

– Отец твой эмир Калид, вали.

– Нет, царь правоверных, – сказал Азлан, – он только воспитывал меня, а отец мой Аладин Абу-Шамае.

– Отец твой был изменником, – сказал халиф.

– Боже сохрани называть «верного» изменником, – возразил ему Азлан. – И в чем же он проявил свою измену?

– Он украл мое платье, – отвечал халиф, – и все вещи, которые там лежали.

– Нет, царь правоверных, – отвечал Азлан, – не называй отца моего изменником! Платье тебе было возвращено, но была ли с ним лампа?

– Нет, лампы мы не нашли, – отвечал халиф.

– Я видел эту лампу, – сказал Азлан, – в руках Ахмеда-Камакима и просил ее у него; но он не дал ее мне, сказав, что из-за этой лампы человек был лишен жизни. Он тут рассказал мне о болезни Габазлама-Базазаха, сына эмира Калида, и о его страсти к Жасмине, и о том, как он украл вещи во дворце и вместе с ними взял лампу. Отомсти, о царь правоверных, тому, кто убил моего отца.

– Схватите Ахмеда-Камакима! – приказал халиф.

Когда Ахмед-Камаким был приведеи к халифу, он приказал Ахмеду Эд-Денефу обыскать Камакима, и тот прежде всего вытащил у него из кармана золотую лампу.

– Подойди сюда, изменник! – крикнул ему халиф. – Откуда ты взял эту лампу?

– Я купил ее, – отвечал вор, но когда его начали бить, то он признался во всем.

Халиф приказал схватить его и вали, но так как вали не знал ничего об этих кознях, то просил Азлана заступиться за него, и Азлан упросил халифа не наказывать невинного человека.

– А где же мать этого юноши? – спросил царь правоверных и, получив ответ, приказал вернуть все ее вещи и водворить ее в доме Аладина, состояние которого передать сыну.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал вали.

– А ты, Азлан, требуй от меня, что хочешь, – сказал ему халиф.

– Я прошу тебя, о царь правоверных, – сказал Азлан, – соединить меня с моим отцом.

– Отец твой, – заплакав, сказал халиф, – был повешен и умер; но клянусь моими предками, что тому, кто принесет мне весть о том, что он жив, я дам все, что он потребует.

Тут подошел Ахмед Эд-Денеф и, поцеловав прах у ног халифа, сказал:

– Освободи меня от ответственности, о царь правоверных!

– Освобождаю тебя от ответственности, – отвечал халиф.

– Я могу сообщить тебе, что Аладин Абу-Шамат Берды жив и здоров. Я привел на лобное место подставного преступника, а Аладина переправили в Александрию, где открыл ему лавку с мелочным товаром.

– Я требую, чтобы ты привез его сюда, – сказал халиф.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он.

Халиф приказал дать ему десять тысяч червонцев, и он отправился в Александрию.

Что же касается до Аладина Абу-Шамата, то он продал все, что у него было в лавке, за исключением каких-то мелочей и кожаного мешка. Когда он стал вытряхивать мешок, то из него выпал шарик с ладонь величиною, приделанный к золотой цепочке. Шарик этот был пятигранный, с вырезанными на каждой стороне именами и талисманами. Он потер все пять сторон, но ни одна из них не ответила ему.

«Этот шарик, вероятно, из оникса», – подумал он и повесил его у себя в лавке. В это время по улице проходил какой-то богатый иностранец и, подняв глаза, увидал висевший шарик, вследствие чего сел рядом с Аладином, которому сказал:

– Что, это продажный шарик?

– Все, что у меня есть, я могу продать, – отвечал Аладин.

– Я дам тебе за него восемьдесят тысяч червонцев, – сказал иностранец.

– Господь над тобою, – отвечал ему Аладин.

– Ну, так я дам тебе сто тысяч, – продолжал иностранец.

– За сто тысяч я отдам, – сказал Аладин, – только не иначе, как на наличные деньги.

– Мне таких денег не принести, тем более что здесь, в Александрии, и воры, и разбойники: поэтому пойдем со мною на мое судно, и там я отдам тебе деньги и подарю тюк ангорской шерсти, тюк атласу, тюк бархату и тюк сукна.

Аладин запер лавку, предварительно вручив шарик, а ключи передал соседу, прося его поберечь их, пока он не сходит на судно за деньгами.

– Но если, – прибавил он, – я долго не вернусь и в мое отсутствие придет Ахмед Эд-Денеф, то отдай ему ключи и расскажи, куда я пошел.

Он отправился с иноземцем на судно и, войдя на палубу, сел на предложенный ему стул и просил принести ему деньги. Иностранец уплатил ему деньги и дал четыре обещанных тюка, после чего сказал:

– О, господина мой, не покушаешь ли и не выпьешь ли у нас чего-нибудь?

– Если у вас есть вода, то дайте напиться, – отвечал Аладин.

Иностранец приказал подать шербет, в который было прибавлено бенджа. Аладин, выпив, тотчас же упал. Его положили в каюту, и матросы, распустив паруса, вышли в море с попутным ветром. Капитан затем приказали принести его на палубу и дал понюхать противоядия.

– Где это я? – сказал Аладин, открыв глаза.

– Ты у меня на судне, – отвечал капитан.

– А ты кто такой и чем занимаешься?

– Я капитан и везу тебя к возлюбленной моего сердца.

Во время этого разговора на горизонте показался корабль с сорока мусульманами на нем. Капитан тотчас же напал на них, ограбил корабль и повел его за собою в город Геную. В городе капитан, выйдя на берег, прошел ко дворцу, в двери которого он постучался. К нему тотчас же вышла девушка с закрытым лицом.

– Привез ты мне, – спросила она, – шарик и хозяина его?

– Привез, – отвечал он

– Ну, так давай этот шарик.

Шарик был ей передан, после чего капитан вернулся на судно и выстрелом дал знать о своем благополучном прибытии, и царь, узнав о его появлении, пришел к нему поздороваться и спросил:

– Благополучно ли прокатился?

– Совершенно благополучно, – отвечал капитан, – и я захватил дорогое судно, на котором было сорок один челoвек мусульманских купцов.

– Приведи их в город, – сказал царь.

Капитан привели их всех и Аладина вместе с ними, закованных в кандалы. В зал совета были приведены все наместники, и царь спросил у первого из них:

– Откуда ты, мусульманин?

– Из Александрии, – отвечал он.

– Палач, казни его! – крикнул царь.

Палач поднял секиру и отсек ему голову. С остальными мусульманами повторилось то же самое. Аладин остался последним и, вздыхая, шептал:

– О, Господи, помилуй раба твоего Аладина.

– А ты из какой страны? – спросил царь Аладина.

– Из Александрии, – ответил они.

– Палач! – крикнул царь. – Отсеки ему голову.

Палач занеси секиру и хотел уже снести голову, как вдруг прибежала старуха, перед которой встал даже царь, и сказала:

– О, царь, я забыла сказать тебе, чтобы ты отдал одного или двух человек из привезенных на корабле на службу в церковь.

– Жаль, матушка, – отвечал царь, – что ты не пришла раньше. Бери одного оставшегося.

Аладин был передан старухе, которая свела его в церковь и надавала столько работы, что никакой в мере человек не мог ее исполнить. Когда Аладин сказал ей, что у него только две руки, то старуха вскричала:

– Ах, ты, глупый! глупый! Да кто же тебе велит работать. Возьми медный посох с крестом наверху и выходи на большую дорогу. Если встретишь вали или кого-нибудь другого, подойди к нему и скажи: «Я призываю тебя на служение церкви», и никто не посмеет отказаться и будет исполнять твою работу.

Аладин так и стал поступать и прожил много лет. Однажды в церкви к нему подошла старуха и приказала ему выйти и ночь провести или в харчевне, или у кого-нибудь из знакомых, так как Гозн-Мариама, царская дочь, хочет прийти в церковь.

Аладин пошел, как будто намереваясь исполнить этот приказ, а сам думал: «Хотелось бы мне знать, красивее ли царская дочь наших женщин или нет? Я не уйду ни за что, а посмотрю на нее».

Он спрятался в чуланчик, окно из которого выходило в церковь. Вскоре в церковь вошла дочь царя, и, взглянув на нее, он вздохнул несколько раз, так как она была удивительно хороша собой. С царской дочерью вошла тоже молодая женщина, которой она говорила:

– Ты развлекала меня разговором, о Зубейдех.

Аладин пристально посмотрел на другую молодую женщину и увидел, что это его жена, Зубейдех Эль-Удеех, которая, как ему казалось, умерла.

– Сыграй-ка мне что-нибудь на лютне, – сказала ей царская дочь.

– Я ничего не сыграю, – отвечала Зубейдех, – пока ты не исполнишь моего желания и твоего обещанья.

– Что я тебе обещала?

– Ты обещала доставить мне возможность соединиться с моим мужем, Аладином Абу-Шаматом, добродетельным и верным.

– О, Зубейдех, – отвечала ей царская дочь, – будь так добра и сыграй нам что-нибудь на лютне, в честь соединения твоего с мужем Аладином.

– А где же он? – спросила Зубейдех.

– Он в этом чуланчике слушает, что мы говорим, – отвечала царская дочь.

Зубейдех начала играть на лютне так, что Аладин не мог вытерпеть и, выбежав из чуланчика, бросился к своей жене и заключил ее в свои объятия.

Они обнялись и оба без чувств упали на пол. Султанша Гозн-Мариам спрыснула их розовой водой и привела в чувство.

– Наконец-то Господь соединил вас, – сказала она.

– Твоей милостью, госпожа наша, – отвечал ей Аладин. – Ведь ты скончалась, Зубейдех, – продолжал он, обращаясь к жене, – и мы похоронили тебя. Каким образом ты ожила и очутилась в этом дворце?

– О, господин мой, я вовсе не умирала, но один из шайтанов перенес меня сюда, а похоронили вы ведьму, принявшую мой образ и притворившуюся мертвой. Когда вы ее похоронили, она вышла и явилась сюда, чтобы служить царевне Гозн-Мариам. Я же, очнувшись, увидела, что я здесь около царевны, и спросила ее, зачем меня перенесли к ней, а она мне отвечала, что ей предопределено выйти замуж за моего мужа Аладина Абу-Шамата. «Согласишься ли ты, Зубейдех, – продолжала она, – иметь меня второй женой твоего мужа?» – «Слушаю и повинуюсь», – отвечала я, и затем спросила: где же муж? На это она сказала, что ему суждено, после различных странствий, приехать сюда, и он непременно придет. И вот в самом деле Господь-таки соединил нас.

– О господин мой, – сказала царевна, – согласен ли ты взять меня в жены и сделаться моим мужем?

– О госпожа моя, – отвечал ей Аладин, – как же я могу жениться на тебе, ведь я мусульманин, а ты христианка?

– Нет, я не неверная, – отвечала царевна, – я твердо держалась Эль-Ислама.

– О госпожа моя, – продолжал Аладин, – как хотелось бы мне вернуться на родину.

– Твоему желанию суждено исполниться, – сказала царевна, – да и, кроме того, я могу сообщить тебе радостную весть, что у тебя есть сын Азлан, живущий при дворе халифа. Царь правоверных узнал, кто истинный вор его вещей, и заключил вора Камакима в тюрьму. Я послала к тебе этот шарик и послала капитана, чтобы привести тебя сюда. Капитан этот был в меня влюблен, но я отвергла его любовь, и я же послала старуху, чтобы спасти тебя.

– В чем же заключается достоинство этого шарика? – спросил у нее Аладин.

– В нем заключается пять достоинств, которые со временем нам придется узнать, – отвечала царевна. – Мать моего отца была волшебницей и достала этот шарик. Я же многому училась и в четырнадцать лет сделалась мусульманкой, и бабушка, заболев, подарила мне этот шарик и сообщила мне, какой он обладает силой. Перед смертью бабушки отец мой поручил ей сделать вычисление и узнать, чем кончится его жизнь и какая будет моя судьба. Она предсказала, что он будет убит мусульманином, который прибудет из Александрии. Вследствие этого отец мой поручает капитану захватывать всех мусульман, которые плывут из Александрии, и всех их убивает. После смерти бабушки я сама сделала вычисление о своей будущности и узнала, что мне суждено выйти замуж за Аладина Абу-Шамата.

Аладин женился на ней и сказал ей:

– Я желал бы вернуться к себе на родину.

– Если ты непременно этого хочешь, то идем ко мне, – отвечала она.

Она повела его во дворец и там спрятала в чулан, а сама прошла к отцу.

– О дочь моя, – сказал ей отец, – сегодня мне страшно скучно, и потому мне хотелось бы выпить с тобою, чтобы опьяниться.

Она села с ним за стол и наливала ему вина до тех пор, пока он не опьянился; она же подбавила в вино бенджа, и он без чувств упал на пол. Царевна тотчас же вывела Аладина из чулана и сказала:

– Иди, враг твой лежит без чувств, можешь делать с ним, что хочешь, так как я дала ему вина с бенджем.

Аладин связал царю назад руки и надел на него кандалы, после чего дал ему противоядия, и когда он очнулся, то увидал, что на груди у него сидят дочь и Аладин.

– Так это ты, дочь моя, – сказал он, – поступила так со мной?

– Если ты хочешь, чтобы я была твоею дочерью, – отвечала она, – то прими мусульманство, как приняла его я. Если ты сделаешься мусульманином, то я буду относиться к тебе с уважением и почтением, а иначе ты будешь убит.

Аладин тоже стал убеждать его, но он стоял на своем, и потому Аладин обнажил кинжал и перерезал ему горло, и, написав, каким образом это происходило, он положил эту записку ему на лоб и затем, взяв драгоценности, ушел с ними в церковь. Царевна достала шарик и потерла ту сторону, на которой было вырезано изображение ложа, и действительно, перед ними появилось ложе. Она села на это ложе с Аладином и женой его Зубейдех и проговорила:

– В силу знаков, начерченных на этом шарике, неси нас, ложе!

Ложе поднялось с ними в поднебесье и перенесло их в голую долину. Царевна взяла шарик, потерла его, и в долине появились чудные деревья. Всякий раз, как царевна терла какую-нибудь сторону шарика, перед ними являлось все, что им было нужно.

Между тем сын царя пошел разбудить отца и нашел его убитым, и с чела его взял бумажку, написанную Аладином. Прочитав ее, он бросился искать сестру, но старуха сказала ему, что со вчерашнего дня не видела ее.

Царевич обратился к войску, сообщив ему о случившемся. Воины сели на коней и отправились вдогонку, и очень скоро подъехали к беседке, в которой в то время сидел Аладин с своими женами. Гозн-Мариам, увидев приближавшиеся войска, потерла шарик, и с неба спустился всадник, который убивал направо и налево, а Аладин со своими женами поднялся наверх и понесся вдаль.

– Куда хочешь ты отправляться, в Каир или в Александрию? – спросила его царевна.