Мир вечного ливня Янковский Дмитрий

Видимо, от стрессовой ситуации зрение начало улучшаться — теперь предметы просто двоились, как от сурового перепоя. Зато вестибулярный аппарат отказал напрочь, и мне казалось, что мы не на машине едем, а летим вместе с дорогой черт-те куда, довольно быстро вращаясь в пространстве. Это как если бы в Землю все же угодил шальной астероид, отколол кусочек, и мы на этом самом кусочке летим, кувыркаемся.

Я услышал шум ливня и свист рейдеров над головой, но это не могло быть ничем, кроме галлюцинации, поскольку тела моего в сфере взаимодействия не осталось, а значит, не мог я реально слышать звуки оттуда. С Ириной другое дело… А каково оно, кстати? Как чувствует себя человек, отравленный грибной дурью, если его убили в сфере взаимодействия? Труп ведь ничего не слышит, ничего не ощущает, у-у-у! Хреново-то как!

— Осторожно! — выкрикнула Катя.

Я заученным движением вильнул в полной тьме, затем распахнул глаза и снова обнаружил, что вижу гораздо лучше. Зрение, по крайней мере, восстанавливалось. Чего нельзя сказать о вестибулярном аппарате — нас по-прежнему кружило и вертело по всем координатным осям.

— Не пролететь бы Ярославку!

— Я смотрю на указатели, — успокоила меня Катя.

— Замечательно.

Однако и преследователи между тем не дремали. Понятно, что они знать не знали, чем вызван такой странный стиль вождения. Они были, надо думать, в глубоком шоке от подобных маневров, тем не менее пришли в себя и зашли чуть правее, взяв нас на прицел. Я это понял по точному попаданию пули, влетевшей в подголовник прямо у меня за затылком.

И тут до меня дошло. Поздно дошло, чего говорить, но в данном случае лучше поздно, чем никогда. Я понял главное — мне сегодня не умереть. И раненым не бывать мне сегодня. Почему? Да потому что мы взорвали Мост. Раз уж дурное из сферы взаимодействия так легко перетекает в реальность, так почему победа должна отзываться меньшими последствиями? А победа была очень весомая. Ну просто очень и очень весомая — дальше некуда. А значит, моей удачливости сегодня не будет никаких пределов. Валеру вон сразу подстрелили, а нам с Катей — хоть бы что, хотя мы уже черт-те сколько едем в машине на дикой скорости без всякой ориентации в пространстве.

В эту секунду я, кстати, понял, что и с Катей не может ничего случиться. Потому что ее гибель или ранение я бы расценил как огромную неудачу. А неудачи не будет. По крайней мере сегодня. В общем, сообразив все это, я решил, что надо столь благоприятную ситуацию использовать по полной программе. И втопил еще сильнее, уже зная, что столкновения не будет. Не может быть. Я просто верил в это. И этого было достаточно.

Нас вжало в сиденье, машины по сторонам замельтешили разноцветными смазанными пятнами.

— Черт возьми… — прошептала Катя. — Ты что, прикалывался надо мной?

— В смысле? — весело спросил я.

— Да лихо ты водишь! А говорил, что хреново тебе, что не видишь ничего.

— А мне и не надо видеть! Иду по приборам!

Интересно, как наша траектория выглядела с высоты птичьего полета? Замысловато должна была выглядеть, руль-то я крутил в живописном хаотическом беспорядке, чтобы просто рулить, а не сидеть сложа руки. Это было фантастикой на грани горячечного бреда, но это происходило с нами. И мне становилось весело.

— Следующий поворот на Ярославку, — произнесла Катя не очень уверенно. Она никак не могла понять, разыгрываю я ее или нет. — Да не виляй так!

— Скажешь, когда руль направо крутить.

— Ты с ума сошел?

— Вовсе нет.

— Поворачивай!

Я крутанул баранку так резко, что завизжала резина, мы слегка ударились бампером о заграждение, но быстро выровнялись и вылетели на шоссе. Вслед нам долго и недовольно гудели клаксоны.

— Отстал наш стрелок? — поинтересовался я.

— Нет. Догоняют.

— Хороший у них водитель, однако,

Сознание постепенно прояснялось. Теперь мне казалось, что мы не вертимся, а просто покачиваемся из стороны в сторону. Дорогу становилось видно все лучше и лучше, и вскоре я перешел к сознательному управлению. Даже в зеркала можно было смотреть. И даже видеть в них что-то.

— Это вот та красная хренотень за нами увязалась? — спросил я, не в состоянии пока идентифицировать марку машины.

— Да.

Я попробовал еще прибавить скорость, но «Хонда» Дошла до предела и дальше не разгонялась. Собрав глаза в кучку, я разглядел на спидометре стрелку и цифру. Почти двести. Замечательно. Интересно, сколько Валера хотел из нее выжать с азотным форсажем? В космос собирался лететь? Справа промелькнул пост дорожной инспекции. Погонятся, интересно, или забьют? Гнаться-то явно уже бессмысленно.

Мотор ревел, пытаясь дать понять, что долго на таких оборотах не выдержит. Преследователи опять начали догонять. Если зайдут в бок, снова начнется стрельба. Я знал, что попасть они в нас все равно не попадут, но мне хотелось, пользуясь подавляющим преимуществом в удачливости, примерно наказать негодяев.

— Ты все светофоры прошел на зеленый… — прошептала Катя.

— Да? Классно. Там были светофоры?

Валера лежал на заднем сиденье и глухо постанывал. Я знал, что такое пуля в плечо. Самому не прилетало, но видел последствия. Поболеет наш Валера теперь. Ему бы сейчас обезболивающего… А то, не ровен час, от шока может загнуться.

— Ты много героина взяла? — спросил я Катю.

— Ну… Дозу. Передозняк нам не нужен.

— Вколи Валере немного, а то ему очень хреново.

— Идите в жопу! — донеслось сзади. — Еще на герыч меня подсадите?

— С одного раза не подсядешь.

— В жопу! Переживу и так.

Спорить бессмысленно, а бороться с ним сейчас было некогда. Еще шприц сломает… Я начал думать о том, как поставить преследователей в неловкую позу. Мотор у них без всякого ускорителя, похоже, вдвое мощнее нашего, если не больше, к тому же винтовка. У нас зато удачливость сказочная. Использовать ее надо, использовать.

— Глазам не верю!.. — воскликнула Катя и помотала головой.

— Что такое? — насторожился я.

— Там знаешь, кто в машине? Сам Веник!

— За рулем, что ли?

— Нет. Справа от водителя. Машет нам, типа, чтобы остановились.

— А хрена ему по всей морде?

— Назад показывает, мол, стрелок нас на прицеле держит.

— Ага, а то я не знаю, что он при такой тряске и скорости в этот прицел ничего не видит!

Продолжая удерживать газ выжатым до пола, я больше думал, чем смотрел на дорогу. Мотор начинал сбоить и мелко подергиваться, запахло перегретым машинным маслом. Странно, кстати, машина ведь заглохнуть никак не должна, это была бы явная неудача. Или как раз нет? Может, нам и надо остановиться? А я пру, как дурак, споря с собственным везением? И машину жалко было бы загнать до смерти.

К этому времени мы миновали поворот на Ивантеевку — дальше по сторонам дороги потянулись заросшие высокой травой болотца. Место как раз для разборок, как в вестернах — остановить две машины у обочины, выйти, поигрывая мускулами и удерживая вспотевшую ладонь на рукояти тяжелого пистолета. В фильмах именно так. Прикольно. Очень по-мужски.

Правда, пистолета у меня не было, да если бы и был, так он против винтовки не оружие. Только ворон пугать. И то лишь если те расположатся на деревьях в непосредственной близости. Так что этот вестерн надо было как-то перекраивать на свой лад.

И тут меня вновь осенило. Ну и дурак же! При сегодняшней удачливости можно ведь вообще никого не опасаться! Ни бандитов, ни ментов! Правду говорят, что хорошая мысля опосля приходит. В принципе можно было сбавить скорость, чтобы мотор не тиранить, и ехать спокойно в Сергиев Посад. А с Веником и компанией непременно что-то случилось бы, чтобы они нам не досаждали. Но такой вариант меня не очень устраивал — слишком далеко от вестерна. Хотелось приложить руку, хоть какое-то участие принять в этом действе.

Однако скорость я все же сбавил — звук мотора мне нравился все меньше.

— Ты что? — насторожилась Катя. — Сдаваться решил?

— Нет. Послушай. Раз уж тебя рассказ о сфере взаимодействия не очень поразил, то ты меня поймешь правильно. Нам ничего не грозит.

— В смысле?

— В прямом. Веник нам ничего не сделает. И вообще никто. Даже если в упор начнут стрелять, хотя до этого, скорее всего, не дойдет. Мы ведь Мост взорвали, понимаешь? Победа там приводит к удаче здесь. И чем весомее победа…

— Ого! — повеселела Катя. — А я думаю, как ты все светофоры на зеленый… Книгу про это как-нибудь напишу.

— Про что?

— Про искусственно вызванную удачливость. Круто должно получиться.

— Значит, ты твердо решила из певиц в писательницы?

— Одно другому не мешает.

Сбоку, за бортом машины, что-то громко хлопнуло, но я сразу понял, что это не выстрел. С таким звуком лопается колесо, пробитое на большой скорости. Глянув в зеркало, я совершенно не удивился, что машину Веника развернуло юзом и выбросило на обочину. Через секунду на асфальт выскочил стрелок и вскинул винтовку к плечу. Я рефлекторно поддал газу и вильнул, прекрасно осознавая излишество такого маневра. Дважды вслед нам грохнул выстрел, затем то ли винтовку заклинило, то ли кончились патроны.

— Круто! — не удержала эмоций Катя. — Ну кино прямо!

— Ага. Пусть резину переобуют… Шумахеры.

В любом случае им придется провозиться несколько минут, меняя колесо на запаску. Хотя совсем сбрасывать Веника со счетов я остерегался. По-прежнему было непонятно, каким образом, оставив джип далеко позади, мы нарвались на вторую машину? Маячка в Валериной «Хонде» быть не могло по определению, так как же они на нас вышли? Черт знает. Даже если следили второй машиной, все равно никак не получается. Мы ведь пробку пешком обогнали, а потом сразу врезали по МКАД на всю катушку. Нечисто тут, ой нечисто.

— Не пойму, как они нас вычисляют? — поделился я с Катей возникшей тревогой.

— Двумя машинами следили.

— Не получается. Вспомни, какая пробка. Если только у них на развязке с Кольцевой пост стоял. Но как-то неправдоподобно это. Нет?

— Да, — согласилась Катя. — А радиомаячок тебе в ментовке не могли пристегнуть?

— Разве что в задницу, извини, засунуть. Но я бы почувствовал.

Катя фыркнула коротким смешком.

— Как ты там? — спросил я хозяина выручившей нас машины.

— Живой, — буркнул Валера. — Охренели вы с такими фокусами. Думал, шутите про погоню…

— Конь пусть думает, у него голова большая. До Сергиева Посада дотянешь? До больницы, в смысле.

— А есть выбор?

— Нет, — честно ответил я.

— Ну и не парь мозги, — сквозь зубы закончил беседу Валера.

Крепкий парень, надо признать. Я начал испытывать по отношению к нему неподдельную симпатию. Еще до одури захотелось курить, так что я не выдержал и остановился на краю дороги. Вышел, достал сигарету из пачки, размял, звякнул крышечкой зажигалки… Хорошо. Катя тоже вышла и закурила.

— Ну, мать вашу, мне, может, тоже кто даст сигарету? — обиженно донесся из салона голос Валеры.

— Совсем, блин… Машину забрали, помяли, чуть не угробили…

— Тебе нельзя курить, — отозвался я. — И так на грани шока, а еще периферийные сосуды сузятся.

— Иди в жопу! — Валера поднялся с сиденья и, морщась, приоткрыл дверь. — Сигарету дай. И вообще, чего ты из себя корчишь? Блин, не плечо бы, так я бы с тобой поговорил.

По дороге проносились машины, то и дело обдавая нас упругой волной ветра.

— Лучше покажи плечо, — я шагнул к нему и осмотрел место попадания пули.

Чиркнуло самую малость, но, когда речь идет о пуле, там и самой малости иногда достаточно для летального исхода. Боль, страх, потеря крови, шок. Вот четыре фактора, которые могут превратить легкое ранение в роковое. Удивительно, какое число людей умирает именно от страха. Одного парня, из срочников, сильно контузило взрывом снаряда. Он лежал на спине, был в сознании и все время плакал. Шептал, что не чувствует тела. Конечно, он и не слышал ничего, в том числе и себя. Я кричал ему, знаками пытался объяснить, что с ним ничего страшного не произошло, что это не надолго, что скоро прилетит вертолет. Я показывал ему пальцем, как крутится вертолетный винт. А он шептал, что ему оторвало половину туловища, что он чувствует, как жизнь вытекает из него вместе с кровью. Он бледнел все сильнее и через двадцать минут умер, совсем чуть-чуть не дождавшись прилета врачей. А ведь в него даже не единого осколка не попало!

Внезапная словоохотливость Валеры меня насторожила — очень уж напоминала она первую стадию шока. А шок — страшная вещь. От страха или боли периферийные сосуды сжимаются, и тканям перестает хватать кислорода. В ответ на это организм начинает спасать сам себя, оказывая самому же себе медвежью услугу — тонус сосудов увеличивается многократно, и начинается их спазм, что еще сильнее усугубляет ситуацию. Резко уменьшается объем циркулирующей крови. Кровоснабжение мозга и сердца остается прежним, а вот почкам, печени и кишечнику начинает катастрофически не хватать кислорода. Организм решает, что произошла серьезная кровопотеря, и начинает перекачивать жидкость из межклеточного пространства в кровь. Это накручивает шоковый цикл еще сильнее. В панике сосудистое русло резко расширяется, из-за чего настолько же резко падает давление крови и еще сильнее снижается объем циркулирующей крови. И так до необратимых изменений. Тут не до шуток — спасать человека надо.

Я взял Валеру за запястье, пощупать пульс, но он вырвал руку.

— Блин, да не лапай меня!

— Дурак ты. Руку дай. В гроб захотел раньше времени?

— А ты что, доктор?

— Хреноктор.

Я таки поймал его за руку и нащупал пульс. Хреновый пульс. Да и рука холодная. Точно шок. А средство против него одно — полная анестезия, чтобы свести на нет дурацкие защитные реакции организма. Лучше всего для таких целей подходят опиаты. Вот герыч бы подошел в самый раз. Но это доза для Ирины.

— Черт меня подери! — не выдержав, ругнулся я вслух.

Располовинить? А если не хватит этой половины ни для Валеры, ни для Ирины? Что я буду делать тогда? Ну почему же всегда так хреново бывает! Почему всегда жизнь ставит перед таким выбором, когда, что ни выбери, все равно не миновать дерьма?

— Чего там? — насторожился Валера, еще больше бледнея.

— Да ничего, это я так, о своем. Плевая рана.

— Ни хрена себе! Половину плеча разнесло!

— Не гунди! — остановил я его. — Кость не задета, кровища не хлещет. Где у тебя аптечка?

— Сзади. Слушай, что-то мне хреново как-то… Блин, пальцы ломит.

— Забей. Это самовнушение, — ответил я, открывая коробку автомобильной аптечки.

Анальгин, валидол… Это все пустое сейчас. В жгуте надобности тоже нету. Вот шприц-тюбик промедола выручил бы сильно, но автомобильная аптечка все же не военный медпакет. У нас государство скорее угробит сотни людей в год, позволив им умереть от шока на дорогах, чем пустит промедол в свободный оборот. А ведь на войне промедол у каждого в кармане, и ничего, повальной наркомании не обнаружено. Как будто гражданские дурнее военных. Бред! Кто хочет обдолбиться, найдет где купить, а вот когда возникает необходимость и нет под рукой препарата, тогда труба.

Найдя бинт и вату, я примотал к плечу Валеры тугой тампон, чтобы уменьшить кровотечение. Сейчас ему каждая капля жидкости на вес золота и даже дороже.

— Ты что, блин, правда доктор? — заинтересованно наблюдал он за мной. — Ну и денек сегодня. Или ты секретный агент, как Шварценеггер в «Правдивой лжи»? Хотя для агента ты мелковат.

«Болтай, болтай, — думал я, затягивая бинт. — Сейчас тебе надо. Потом тебя еще заставлять придется языком шевелить, потому что если без анестезии уснешь, то не проснешься уже никогда».

Валера об участи своей не догадывался и продолжал тараторить. В первой стадии шока всегда распирает, по себе знаю. А потом угнетение всех систем и… Меня чаша сия миновала, а вот некоторых хороших друзей не удалось спасти.

В общем, как со мной это бывает в критические моменты, я заметался. Мысленно заметался — со стороны незаметно. У меня в голове проносились то образ шприца с героином, то дергающийся в конвульсиях Валера — бледный и некрасивый. То Ирина… Мне стало страшно.

Катя заметила мою внутреннюю панику. Как, интересно? Никогда ведь не замечал никто. Хотя что стоит разглядеть внутреннюю панику человеку, который видит духов на ветках деревьев? Она взяла меня за локоть и отвела в сторону.

— Что такое? — спокойно спросила она.

— У Валеры первая стадия шока. Это очень плохо.

— Умрет?

— Если не сделать полную анестезию, то скорее всего до больницы не довезем. Кислородное голодание внутренних органов, судя по пульсу, уже началось.

— Ты хочешь героин не Ирине, а ему?

— Нет… Черт! Я его едва знаю, а с Ириной мы огонь и воду прошли. Но не могу позволить погибнуть парню по нашей вине.

— Погоди…

— Что вы там шепчетесь? — Валера встал на ноги и шагнул к нам, не сгибая дрожащих коленей. — Что, хреново со мной, да? Да не молчите!

— Да, — выдавил я из себя. — У тебя шок.

— Э, блин… Вообще-то я сегодня не рассчитывал в ящик сыграть. Что вы там говорили про герыч? У вас есть, что ли? Так колите!

— Эта дурь для спасения другого человека, — ляпнул я.

— Да? Серьезно? — Валера сделал еще шаг, но пошатнулся. — Для другого, говоришь? Вы вперлись ко мне в машину, из-за вас меня подстрелили, а герыч для кого-то другого? Блин, я не хочу умирать!

Его голос дрогнул, и я понял, что ничего меня не остановит от того, чтобы отдать эту дозу ему. Еще неизвестно, поможет ли героин Ирине. В конце концов, это только теория, голая теория Кати. Хочется верить, что если усыпить погибшего во сне человека, то он вернется в сферу взаимодействия и можно вытащить его оттуда живым. Но, скорее всего, это чушь. Вернуться ведь можно только в тело! А если оно растерзано? Валера же может умереть прямо у нас на глазах, причем по нашей же вине. Вот и весь принцип выбора. Я подумал, как бы оценили мой выбор Цуцык, Андрей, Макс… Как предательство, скорее всего. Но для них Искорка уже безвозвратно мертва. И решение принимать мне, только мне, и никому больше. Точнее, нам с Катей. Я постепенно учился думать во множественном числе.

— Давай шприц! — обратился я к девушке.

— Да какой шприц?! Там же порошок, его еще развести надо. Вода нужна, столовая ложка, зажигалка…

— Зажигалка у меня есть… — рефлекторно ответил я.

Валера прислонился спиной к машине и расхохотался. Затем зажмурился, сжал кулак здоровой руки, и я увидел проступившие из-под его век слезы.

— Ложка… — прошептал он. — Кто мог подумать, что моя жизнь будет зависеть от того, есть ли в машине столовая ложка?

Я оцепенел. В бою такого со мной не случалось ни разу, а тут нервы сдали. И вдруг Катя подскочила к Валере и выдала совершенно неожиданную фразу:

— А ты не врал про азотный форсаж?

— Что? — парень выпучил глаза. — Сдурели совсем? Не врал, вон баллон в багажнике. Но если вы думаете, что с его помощью быстренько довезете меня до больницы, то ни фига не получится. Только мотор угробите.

— Саша! — Катя повернулась ко мне. — Ну и дураки же мы! У нас же такой наркоз, а мы мозги друг другу парим!

— Какой наркоз? — осторожно спросил я.

— А какой газ смешивали с топливом в фильме «Форсаж»?

— Закись азота… — шепнул я, догадавшись. — Это ведь газ для наркоза!

— Вот именно! Лезь в багажник!

Я вырвал ключи из замка зажигания и распахнул крышку багажника. Там, в углу, притаился серый невзрачный баллон с желтой надписью «Закись азота». И внизу маленькими черными буквами: «медицинская». Я проверил, закрыты ли вентили, после чего с мясом повыдирал все трубки. Большинство из них, как мне показалось, были только для внушительности конструкции, а одна толстая резиновая от штуцера — рабочая.

— Ложись на сиденье! — приказал я Валере.

— Только не отравите! — взмолился он.

Но улегся. Я выдрал баллон с креплений, забросил в машину и без всяких хитростей сунул парню шланг в рот.

— Нос ему закрой! — попросил я Катю.

Она перегнулась через спинку сиденья и зажала Валере нос пальцами, как прищепкой. Я провернул вентиль и услышал шипение. Валера тут же закашлялся, я чуть убавил напор, не имея ни малейшего понятия о дозе, которая не является смертельной для этого газа. А ведь анестезиология — тонкая наука. Но нам было не до тонкостей, черт возьми! Приходилось рисковать.

Минуты через полторы Валера вырубился, пульс у него стал гораздо медленнее и спокойнее, а кожа утратила смертельную бледность. До здорового цвета было ей еще далеко, но шок мы сбили на начальной стадии. Теперь в больницу. Это уж как выпить дать.

Я закидывал баллон обратно в багажник, когда услышал позади себя едва слышное урчание мощного и хорошо отлаженного мотора, а потом вкрадчивый шелест шин. Сразу понял, что это Веник с бойцами. Медленно обернулся, но вместо красной машины увидел навороченный до предела «Ламборджини» черного цвета. Стекла тоже лишь с легким намеком на прозрачность — черные. Раздалось завораживающее шипение, водительская дверца изящно поднялась вверх, похожая на крыло стальной птицы, и на асфальт ступила нога, затянутая в черную кожу узких брюк.

Пристрастие к кожаным штанам было лишь у одного моего знакомого. Конечно, я не очень ожидал его увидеть здесь и сейчас, но, когда водитель, потягиваясь и улыбаясь, полностью выбрался из машины, я узнал Кирилла.

— Ну что, дорогой? — сощурился он в мою сторону. — Тебе в спасатели надо было идти, а не в снайперы.

— Да я уже и не снайпер, — спокойно ответил я, хотя, если бы у меня на теле была шерсть, как у собаки, она бы точно встала дыбом.

Катя подошла поближе, ощутив исходящие от меня эмоции.

— Девушку можно попросить оставить нас наедине? — слащаво спросил Кирилл.

— А ты что, педик? — с усмешкой спросила девушка. — Если так, то отвали, это мой парень.

— Это Кирилл, — не оборачиваясь, сказал я ей.

— Да я его знаю прекрасно, — успокоила меня Катя. — Как-никак на одной студии занимались ударным капиталистическим трудом.

— Однако при всей информированности твоей милой спутницы я бы великодушно попросил ее дать нам возможность поговорить с глазу на глаз. Мне бы хотелось обсудить…

— Перетопчешься, — отрезала Катя.

Кирилл озадаченно замолчал. Меньше секунды его лицо оставалось неподвижным, затем снова лучезарная улыбка. Но за эту долю секунды я понял, что с подачи Кати счет теперь один — ноль в нашу пользу. Кирилл не привык к такому обращению, точнее, привык реагировать на него просто и ясно — едким словом, жестом охраннику или нанятым киллером. В данной ситуации не годилось ни одно, ни другое, ни третье. У него, возможно, впервые за очень долгое время не оказалось рычага воздействия на человека. И это его не то чтобы испугало, но озадачило несомненно. Катя отступать не собиралась, а поговорить со мной ему зачем-то было необходимо. И он сдался.

— Надо же — встретились, — усмехнулся Кирилл, глядя на нас с Катей. — Ну ладно, Саша. Во-первых, я тебе должен.

Он вынул из кармана кожаного плаща пухлый конверт.

— Здесь десять тысяч долларов, — сообщил он, протягивая мне пакет. — Это твои, честно заработанные за Мост. А здесь, — он вынул еще один точно такой же конверт, — ровно столько же для Ирины. Я так понимаю, ты едешь с ней попрощаться?

В эту секунду я понял, что непременно его убью. Ну, может быть, не сейчас, может быть, позже, но сделаю это обязательно. Причем независимо от того, останется Ирина жива или нет.

— А насчет смены деятельности ты серьезно подумай, — закончил Кирилл. — Ты ведь правда уже не снайпер. И никогда им больше не будешь. Нельзя вам было прыгать в каньон. Это ведь несанкционированный выход из реальности сна, а он приравнивается к гибели. Так что тонкая связь между нами разорвана навсегда.

Он в притворной грусти развел руками. На плоских стеклах его очков сверкнул хищный отблеск, а промчавшаяся мимо машина рванула ветром полу плаща,

— Я рад.

— Чему? — с показной жалостью спросил Кирилл.

— Тому, что больше не буду пешкой.

— Ну да… Конечно. Но если бы мы пообщались подольше, ты бы понял, что только у одной фигуры на доске есть шанс стать ферзем. Только у одной, дорогой. У пешки.

— Я это знаю.

— И?..

— И ничего. Буду жить с этим знанием.

— Н-да. По-мужски… — он, казалось, утратил ко мне интерес, но тут же добавил лукаво: — Как в вестернах. Обочина, две машины, теплые от ладоней рукояти. Так, кажется? Дуэль взглядов. Жаль, камеры нет. Я бы продал этот сюжет для рекламы.

— Жизни мало? — спросила из-за спины Катя.

— Что? — нахмурился Кирилл.

— Проданной жизни мало? Своей, чужих? Еще и видео хочешь продать?

— Глупый вопрос. Проданного всегда мало. Ты, девочка, это еще поймешь. И полученного с продаж тоже всегда мало. Сколько бы ни было. На этом люди и ловятся. Бац-бац! — он сделал движение, словно выстрелил из невидимой винтовки. — Как бекасы в прицел. А я бекасер. Снайпер, настоящий снайпер, а не ворона, как твой ухажер, давайте сюда раненого, а то у вас совсем мало времени.

— В смысле?

— Раненого давайте! — повторил Кирилл таким тоном, словно говорил с трехлетним ребенком. — Я его в больничку довезу всяко быстрее, чем вы на этой раздолбанной таратайке. А у вас, если хотите успеть попрощаться с Ириной, времени в обрез.

Кирилл достал сигарету и звякнул зажигалкой, а мы с Катей перетащили спящего Валеру в черный «Ламборджини» моего нанимателя.

— Ну все, дорогие, адью. — Он щелчком отправил окурок в болотце. — Это наша последняя встреча. — Он сел за руль и прежде, чем опустить дверцу, добавил с неподдельной грустью: — Эх, жаль, сюжет для рекламы пропал. А ты, девочка, выключи мобильник, если не хочешь, чтобы Ирокез вас снова выследил.

— Он что, мобилу локализует? — воскликнул я, догадавшись, каким способом нас отслеживали. Но Кирилл не ответил.

Дверь с шипением стала на место, загудел мотор, и машина Кирилла рванула с места, как управляемый противотанковый снаряд. Мне стало хреново. Ну, не знаю, так, как всегда становится, когда закончен важный этап жизни. Как хреново бывает, когда закроешь последнюю страницу замечательной книги. Как хреново бывает, наверное, когда тебя ведут на расстрел.

А в следующий миг меня взяла злость. Злость за то, что мне стало хреново не само по себе, а от этого любителя черной кожи. Ему бы негром родиться, мать его! Где-нибудь в ЮАР в разгар апартеида. Я бы всерьез ему этого пожелал.

— Веник! — крикнула Катя.

Я обернулся и увидел приближающуюся красную машину, плоскую, как жаба, и быструю, как реакция хищника. А поскольку зол я был невероятно, мне захотелось подергать смерть за усы, как писал Киплинг.

— В машину! — крикнул я Кате.

Ее не надо было уговаривать, она раньше меня запрыгнула на сиденье. Я тоже уселся за руль, запустил мотор и дал с места так, что нас вжало в сиденья. Теперь, когда в салоне не было Валеры и мы могли в полной мере использовать преимущество в удачливости, я твердо вознамерился это сделать. Способ был только один — поставить нас и команду Веника в условия, опасные для жизни, но чтобы выиграть помогло не какое-нибудь умение, а именно слепая удачливость.

Выдавливая акселератор до упора, я мельком подумал, что Кирилл ведь именно так и живет. Может, у него и были какие-то умения, но они постепенно атрофируются за ненадобностью, поскольку наработанная чужой кровью и чужим потом удачливость заменяет ему все остальное. Понятно, почему с такими, как он, так тяжело состязаться за место под солнцем! Сколько умений ни наработай, как ни развивай их, хоть до совершенства, а все равно у таких, как Кирилл, будет подавляющее превосходство. Во всем.

Зная теперь возможности «Хонды», я быстро разогнал ее до ста восьмидесяти. От злости уже не жалея мотора, думая лишь о том, что хочу отомстить всем за столь вопиющую несправедливость. И хотя Веник не имел к сфере взаимодействия ни малейшего отношения, но я знал, что его способ получения благ от жизни в чем-то сродни тому, которым пользуется Кирилл. Оба они процветали на лжи. Только Кирилл держал в тайне магию сферы взаимодействия, заставляя конкурентов впустую разбиваться в лепешку, а Веник и подобные ему врали людям, что можно, мол, добиться чего-то честностью, умением, талантом, везением. Они-то знали правду — всем правят деньги. Поэтому не разменивались на мелочи, не тратили время на обучение, оставляя это доверчивым простакам, не вбивали силы в качество товара, поскольку рекламой можно добиться гораздо большего эффекта, чем качеством. Они всю свою жизнь обменяли на деньги, а затем выкупали ее по частям обратно. Вот и весь секрет.

Конечно, у Веника машина была быстрее, мощнее, маневреннее. Дороже. Да, это главное. То есть во всех отношениях лучше. В разы. На порядок. Но именно это меня сильнее всего раззадоривало. Я хотел восстановить вселенскую справедливость — победить Веника, сила которого заключалась в деньгах, с помощью честно заработанной за счет боевых умений удачливости. Это была битва денег против умения, лжи против честности, света, в конце концов, против тьмы.

Водитель Веника был профессионалом — он получал немалые деньги только за это и умел водить хорошо. Так что он без особого труда использовал преимущества более дорогого мотора и поравнялся с нами, давая стрелку возможность проявить качества дорогостоящей винтовки. Но пуль я не боялся, знал точно, что от них не будет вреда. Я сейчас думал лишь о том, как свернуть с шоссейной дороги на что-то менее пригодное для езды. Поэтому, когда за леском мелькнула прореха проселка, я на полной скорости крутанул руль на встречную полосу, разгоняя испуганные машины, а затем выскочил с асфальта на грунтовку. Она вела вдоль леса, и меня это пока полностью устраивало. Для начала мне хотелось показать Венику и всему миру, что не все, что стоит дороже, имеет преимущества в любых условиях. Недостатки оптического прицела я им уже сегодня продемонстрировал, теперь собирался показать, чем менее скоростная машина лучше спортивной. Клиренсом! То есть расстоянием от дороги до днища. На проселке это скажется в полной мере.

Конечно, так вылететь на встречку, как я, водитель Веника не решился даже за солидную зарплату, поэтому отстал как следует. Да и уже на грунтовке не мог поддать на полную — мешала слишком глубокая колея. Наша «Хонда» тоже пару раз чиркнула днищем по кочкам, но все же она сидела значительно выше, и, хоть руль колотило в руках, я сбросил скорость совсем по другой причине. В мои нынешние планы не входило, чтобы Веник с бойцами слишком уж сильно отстал. А то еще плюнут на погоню и развернутся. Так и уедут.

«Нет уж, ребята, — подумал я. — Хватит вам небо коптить. Я сегодня в настроении угробить вас по полной программе».

Впервые сегодня я подумал об убийстве как о чем-то весомом. Как о поступке, что ли. Или как о подвиге. До этого никогда. Для меня выстрел всегда был смесью математического упражнения с изящным искусством. Я умел стрелять хорошо, я умел не терять самообладания, работать хладнокровно и четко. Люди, находящиеся на другом конце баллистической траектории пули, являлись для меня чем-то вроде абстракции, некой условной цели, как поиск решения сложного уравнения. Я никогда не думал о них как о людях. Да вообще как о живых не думал. Задание-то было не убить, а точно попасть в цель. Какие там на фиг эмоции?

Наверное, только в сфере взаимодействия я впервые задумался о праведности мотивов для боевых действий. До этого все мотивы мне с успехом заменял приказ и идея, которая казалась простой и понятной — защищать родину, Родина, как теперь ясно, тоже была в высшей мере абстракцией. Враг бывал хитрее меня, коварней, смелее, удачливей, но это не соотносилось в сознании с его личными качествами. Уравнения ведь тоже бывают попроще да позаковыристей.

Но сейчас я Веника ненавидел. Он стал моим личным врагом, хотя мне-то как раз от него досталось меньше, чем Кате, Цуцыку и женам бойцов в Чечне. Да мало ли кому еще он сумел как следует насолить? Трясясь по проселку за рулем угнанной мною машины, я вдруг с кристальной ясностью понял, что Добро, если думать о нем с заглавной буквы, просто обязано быть субъективным. Каждый человек делит мир для себя на доброе и дурное, и это его неотъемлемое право — решать, какую сторону выбрать, ту или эту. А все мои нюни, связанные с поиском объективного Добра, не более чем нигилизм в отношении распространенных идей. По молодости, по горячности, по желанию перекроить под себя объективную реальность, данную нам в ощущениях.

Мы ведь выбираем не только друзей. Врагов мы тоже сами себе выбираем, хотя мало кто об этом задумывается. Но выбор стороны, выбор знамени, если в широком смысле, автоматически становится и выбором врагов для себя. Все просто. Человек, который не выбрал ничего, и врагов никаких не имеет. Как-то я раньше об этом не сильно задумывался, но сегодня многое во мне изменилось, Человек без врагов — место пустое. Это значит, что ничего он в этой жизни не сделал, ради чего стоило бы рождаться на свет, это значит, что ничего он лучше других не умеет и даже не знает толком, чего бы хотел уметь.

А ведь так и жил — без врагов. Точнее, воруя врагов у других, в первую очередь у пресловутой родины, у которой врагов выше крыши, а я их по мере возможности себе присваивал, делал своими, но сам-то, сам-то что? Хоть кому-то в жизни дорогу как следует перешел? Вот у Кати были враги. Может быть, даже много. Это ведь как надо было Венику на мозоль наступить, чтобы он гонялся за тобой с винтовкой по городу? Получается, что Катя жила, а я так — пищу переваривал. Государственную.

Но сегодня я твердо решил родиться. Не поздно ведь еще. Интересно, собственное рождение всегда подразумевает чью-нибудь смерть? Ну, если не в прямом, то в фигуральном смысле точно. Может ли человек стать артистом, если не сделает так, чтобы на одного артиста стало меньше? Точнее, чтобы с его приходом артистов не прибавилось? А ведь если их прибавляется, то цена каждому становится — грош, я подумал о Кате, но решил пока не делиться открытием. А то еще поймет буквально и грохнет кого-нибудь. Она может.

«Хонда» неслась по проселку, оставляя за собой шлейф поднятой пыли, но я все равно неплохо видел в зеркале отставших преследователей. Время от времени приходилось их чуть раззадоривать, чтобы ребята не скучали. Чуть сбавляя ход, я давал им ощутить запах крови — мы были добычей, которую они гнали, и это их раззадоривало. Так что через несколько минут такой игры в кошки-мышки разворачиваться они точно не собирались,

Я успокоился и принялся осматривать окрестности в поисках того, что мне было необходимо для реализации плана. Проселок не годился, на нем не разгонишься. Грунтовка хороша для раззадоривания преследователей, чтобы потом, вырвавшись с нее, они уже не задумываясь давили на газ, используя преимущество более мощного двигателя. Но у нас с Катей сейчас было другое преимущество, и нам надо было его на полную катушку использовать. Ведь в какой ситуации можно выиграть на удачливости? В ситуации смертельного риска, когда статистическая вероятность не на стороне человека, а от гибели его спасает одно — Удача. Слепое бессмысленное везение, такое, что поезд скорее сойдет с рельсов, чем отрежет везунчику ногу,

Только я подумал о поезде, как впереди мелькнула узкая асфальтовая дорога, какие соединяют полувымершие деревни между собой. И, о чудо, в километре к северу ее пересекали железнодорожные пути. Поезда пока не было видно, но я не сомневался, что он появится в нужную минуту.

— Держись! — посоветовал я Кате, на полном ходу выскакивая с проселка на асфальт,

Нас занесло и развернуло поперек, лицом к преследователям. Я мог бы развернуться и сразу рвануть к переезду, но надо было подпустить Веника с командой поближе, иначе мою гениальную идею не воплотить.

— Что ты задумал? — заинтересованно спросила Катя.