Избранное. Аргонавты западной части Тихого океана Малиновский Бронислав
Эти экспедиции интересны тем, что в них мы находим тот же тип магии и многие обычаи, подобные тем, что имеются в кула, но они здесь сопровождают обычные торговые сделки. У меня нет уверенности в том, какова природа партнерства в этих торговых отношениях – за исключением того, что и Каватариа, и Кайлеула имеют свои собственные районы, с которыми они торгуют.
Как уже говорилось, основными товарами, за которыми они совершают длительные путешествия, являются саго, орехи бетеля, свиньи, а также разные перья, в особенности перья казуара и красного попугая, пояса из ротанговой пальмы, плетеные из волокон пояса, обсидиан, мелкий песок для полировки лезвий топоров, красная охра, пемза и другие продукты джунглей и вулканических гор. Взамен они привозят на Койа следующие предметы: если начинать с самых важных, браслеты, ценные лезвия для топоров, клыки борова и их имитации, а также менее ценные предметы – такие, как деревянные тарелки, гребни, горшки для извести, наплечные браслеты, корзины, бечева вайуго, раковины моллюсков и эбеновые ложки для извести. Ожерелья из раковин спондилуса на Койа не привозят.
IV
Другим важным родом деятельности двух районов Каватариа и Кайлеула является изготовление браслетов. Как Синакета и Вакута – это единственные места на Тробрианах, где делают диски из раковин спондилуса, так и Каватариа и Кайлеула являются единственными местностями, где туземцы ловят большие раковины Conus millepunctatus и изготавливают из них украшения такой высокой ценности, что они редко используются. Главной причиной эксклюзивной монополии, удерживаемой этими двумя местностями в производстве мвали, является инерция обычая и использования, которая традиционно уделяет им этот вид охоты и рукоделия. Поскольку раковины рассеяны по всей лагуне, их ловля и ныряние за ними не труднее всякого другого занятия во всех деревнях лагуны. Однако этим занимаются только два упомянутых сообщества, и только они обладают разработанной системой магии, по крайней мере, столь же сложной, как магия калома.
Само изготовление браслетов также не представляет никаких трудностей. Орнамент изготавливается из раковины, разрезанной около ее основания. С помощью камня аборигены выбивают кольцевое основание вдоль края раковины, затем вырезают круг на некотором расстоянии от основания и параллельно ему, и таким образом от раковины отделяется широкая полоса, из которой затем предстоит изготовить орнамент. Его предстоит отполировать, что делается с внешней стороны, натирая известковую поверхность на плоском камне песчаника. Внутренняя поверхность полируется с помощью длинного цилиндрического камня[102].
В Каватариа существовал обычай, что, когда человек находил красивую раковину Conus, он давал ее брату своей жены в качестве подарка йоуло, а тот, в свою очередь, посылал нашедшему раковину ответный подарок из продуктов – особенно хороший ямс, бананы, орехи бетеля, и даже свиньей, если раковина была особенно красивой. Затем новый владелец раковины сам ее обрабатывал. Этот обычай аналогичен тому, который описывался применительно к Синакета, где мужчина ловил раковины и делал из них ожерелье для одного из родственников своей жены. Еще более интересный обычай имеет место на Кайлеула. Пару раковин нужно поймать и обломать в одной из деревень этого острова или на одном из небольших родственных островов Куйава и Манувата. В этом не законченном состоянии изделие в виде ободка необработанной раковины, называемой в таком виде макавайна, забирают на острова Амфлетт и дарят как подарок кула. Житель Гумасила, который получает раковины, их полирует и в этом виде опять в рамках кула передаст дальше на Добу. В свою очередь житель Добу, который их получает, просверливает дырочки в той стороне изделия, где один край перекрывает другой (это хорошо видно на снимке XVI), и прикрепляет украшения из черных семян дикого банана и диски спондилуса. Таким образом, только после того, как мвали пройдет около ста миль и два этапа обмена кула, он приобретет соответствующую форму и окончательную отделку.
Таким образом «новорожденный» предмет кула входит в круг обмена, обретая форму по мере прохождения через несколько первых этапов и в то же время, если это особенно красивый экземпляр, изготовитель дает ему имя. Некоторые имена выражают просто местные ассоциации. Так, знаменитую пару мвали, раковину, которую недавно нашел близ острова Наноула человек из Каватариа, назвали в честь этой местности. Можно добавить, что в каждой паре браслетов всегда имеется один «правый» и один «левый», причем первый больше и важнее второго, и именно он дает имя всей паре. Разумеется, их никогда не находят одновременно, но если человеку удалось получить особенно красивый экземпляр, он будет усиленно стараться найти к нему подходящую раковину, парную, немного ниже по качеству, или ему ее даст кто-то из его свойственников, приятелей или родных. «Наноула» – одна из наиболее прославленных пар, и в то время по всем Тробрианам разнеслась весть о том, что она вскоре прибудет на Китава, и всеобщий интерес был сосредоточен вокруг вопроса о том, кто увезет ее на Бойова. Пара под названием «Сопиманувата» – что означает «воды Манувата» – была найдена в давние времена жителем этого острова недалеко от берега. Другая известная пара называлась «Буливада» в честь рыбы с этим названием. Большую раковину этой пары нашли, как гласит предание, поврежденной, с дыркой около верхушки. Когда ныряльщики подняли ее к поверхности, они обнаружили маленькую рыбку буливада, которая нашла себе прибежище в этой раковине. Другую пару назвали «Гомане икола», что значит «она запуталась в сети», так как, согласно рассказу, она поймалась в сеть. Есть много и других прославленных мвали, имена которых так популярны, что в честь них называют детей, как мальчиков, так и девочек. Однако происхождение большинства названий уже не установить.
Следующим местом, где браслеты входят в круг кула, является остров Вудларк. Я не знаю с точностью, но думаю, что теперь это ремесло полностью или почти полностью на этом острове исчезло. В давние времена остров Муруа был, вероятно, таким же центром производства браслетов, как и Тробрианы, и хотя на Кайлеула и западных островах по-прежнему в том же количестве, что и встарь, ловят раковины и обрабатывают мвали, но аборигены с Каватариа этим не занимаются, посвящая все время нырянию за жемчугом. Следовательно, две главные местности, откуда берут начало браслеты, находятся внутри кольца кула. Готовые или, как мы это видели в Кайлеула, в виде полуфабрикатов они попадают в круг обращения. Это не сопровождается никаким особенным обрядом или обычаем и, по сути, это не отличается от обычного акта обмена. Если человек, нашедший раковину и сделавший мвали, сам не является участником кула, как это могло бы случиться в Каватариа или Кайлеула, то он должен иметь родственника, мужа сестры или начальника, которому он передаст этот предмет в виде того или другого из многих даров и платежей, обязательных для этого сообщества.
V
А теперь давайте пройдем по кольцу кула, отмечая его боковые торговые пути, из которых до сих пор мы описали только торговые маршруты Каватариа и Кайлеулы. К востоку отрезок от Китава до острова Вудларк является одной частью кольца кула, от которого не отходит никаких побочных ответвлений и на котором вся торговля осуществляется по тем же путям, что и кула. Другое ответвление, о котором мне хорошо известно, от Тробриан до Добу, связано теми торговыми отношениями, о которых я уже говорил. Острова Амфлетт, как это описывалось в главе XI, торгуют с аборигенами острова Фергюссон. Говорящие на языке добу туземцы с Тевара, Санароа и побережья пролива Доусона проводят обмен – хотя, вероятно, в небольшом масштабе – с жителями внутренних областей острова Фергюссон. Говорящие по-добуански жители острова Норманби и аборигены Ду’а’у на северном берегу Норманби – а все они участвуют в кула – торгуют с остальными жителями острова Норманби, которые не входят в Кольцо, а также с туземцами, населяющими центральные районы Новой Гвинеи на запад от Восточного Мыса. Однако вся эта торговля лишь в малой степени затрагивает основной поток обмена кула. Вероятно, некоторые менее ценные предметы, отклоняясь от главного течения, растворяются в джунглях, которые, в свою очередь, передают свою продукцию побережью.
Наиболее существенные вливания в главный поток и истечения из него имеют место в южной части круга, в основном на Тубетубе и Вари и в некоторых, менее значимых пунктах вокруг двух главных центров. Северное побережье Новой Гвинеи было связано с этим регионом посредством мореходного сообщества, населяющего Восточный Мыс. Однако это боковое ответвление имеет очень небольшое значение в отношении главных предметов кула. Более важными являются две другие связи с востоком и западом в крайней южной точке кольца кула. Одна из них соединяет южный берег Новой Гвинеи с кругом кула, другая связывает Кольцо с большими островами Сад-Ист (Тагула) и Россел с прилегающими к ним несколькими маленькими меньшими островами.
Южное побережье, тянущееся с востока на запад, было вначале заселено аборигенами из группы массим, говорящих на диалектах Су’а’у и Бонабона. Они поддерживают постоянные контакты с южной частью района кула, то есть туземцами Роге’а, Сариба, Басилаки, Тубетубе и Вари. Туземцы массим с южного побережья поддерживают торговые отношения с соседними маилу, и с этой точки цепь торговых отношений соединяет восточные районы побережья с центральными, населенными племенем моту. Как мы это знаем из приложения капитана Бартона к работе проф. Зелигмана, моту поддерживают ежегодные торговые отношения с туземцами Залива Папуа, так что вещь может пройти путь от дельты какой-либо из папуасских рек к острову Вудларк из группы Тробриан, и в самом деле многие вещи покрыли это расстояние путем обмена.
Есть, однако, один маршрут, который особенно интересует нас с точки зрения кула, а именно, маршрут двух типов ценностей кула. Один из этих предметов, браслеты, перемещается по южному побережью с востока на запад. Нет сомнения, что эта вещь выпадает из потока кула в самой южной его точке и относится назад к Порту Морсби, где ценность браслетов и сейчас является, и была давно выше, чем в восточном районе. Пребывая среди маилу, я обнаружил, что местные туземные торговцы приобретали в районе Су’а’у браслеты, меняя их на свиней, и отвозили их на запад, в направлении Арома, Гула и Керепуну. Проф. Зелигман на основании своих записок, сделанных в Порте Морсби, сообщает нам, что Гула, Арома и Керепуну вывозят браслеты в Порт Морсби. Некоторые из этих браслетов – согласно тому же источнику – отправляются дальше на запад вплоть до Залива Папуа[103].
Намного труднее было определить направление движения ожерелий из раковин спондилуса на южном побережье. Ремесло изготовления этих вещей, которое некогда среди аборигенов окрестностей Порта Морсби было высокоразвито, теперь частично, хотя и не полностью, пришло в упадок. Я и сам имел возможность наблюдать аборигенов с Бо’ера, обрабатывающих агева, очень маленькие и красивые диски из раковин – такие, из которых могут состоять самые красивые баги. При их изготовлении использовался туземный помповый бурав с кварцевым острием. Это делалось в местности, расположенной в нескольких милях от большого поселка белых – в районе, где за последние пятьдесят лет ощущалось заметное влияние белого человека.
Однако теперь это лишь след некогда чрезвычайно развитого ремесла. Мои исследования этого предмета не могли быть исчерпывающими, поскольку, когда я работал на южном побережье, я не ставил перед собой эту проблему, а во время второй и третьей моих экспедиций в Новую Гвинею я только проезжал через Порт Морсби. Однако думаю, что наверняка в давние времена связки раковин перемещались из Порта Морсби по кольцу кула на восток Новой Гвинеи.
Однако как бы то ни было, но бесспорным источником поставок этого товара являются острова Сад-Ист, Россел и окрестные малые острова. В этих морях ловят самые красивые раковины спондилуса интенсивного красного цвета, а аборигены являются опытными изготовителями дисков. В законченном виде ожерелья экспортируются на остров Вари и, я думаю, на острова Мисима и Панайати. К важнейшим из товаров, на которые меняют ожерелья, являются лодки и большие полированные лезвия топоров.
Бросив теперь взгляд на Кольцо, мы видим, что один вид товаров – мвали (браслеты) – изготавливается в двух пунктах кула, то есть на острове Вудларк и в западной части Бойова. Другой товар, то есть соулава или баги (ожерелья), вливается в Кольцо в самой южной его точке. Один из этих источников (остров Россел) все еще действует, а другой (Порт Морсби) в старину, вероятно, поставлял множество ожерелий, но теперь он оторван от кольца кула. Ожерелья, изготавливаемые в Синакета, не являются настоящим предметом кула, и хотя они иногда участвуют в обмене, раньше или позже они исчезают из Кольца в соответствии со своего рода законом Грэшама, распространяющимся здесь на вещь, не являющуюся деньгами, и потому действующим в противоположном смысле! Третий тип ценности, которая иногда включается в поток кула, но реально к нему не принадлежащей, это – большие лезвия топоров, сделанные из зеленого камня и красиво отполированные. Они, как мы знаем, добываются или, вернее, добывались на острове Вудларк и полировались в районе Киривина на Тробрианах. Другим центром полировки камней является (или являлся), я думаю, остров Мисима.
Мы видим, что два источника мвали и соулава находятся на северной и южной оконечностях Кольца; браслеты изготавливаются на крайнем севере, а ожерелья включаются в перемещение на южной оконечности. Примечательно, что в восточной части Кольца, в районе Вудларк – Бойова – Тубетубе, две вещи курсируют в естественном направлении, то есть что каждая из них вывозится из районов своего происхождения в направлении того района, где ее не изготавливают или не заготавливают. В другом ответвлении (Вудларк – Йегума – Тубетубе) течение кула противоположно естественному торговому движению этих товаров, поскольку здесь жители Тубетубе ввозят браслеты на Муруа, то есть как бы привозят самовары в Тулу, тогда как жители Муруа передают ожерелья жителям Тубетубе и Вари в тех местах, в которых ожерелья поступают в Кольцо извне. Эти соображения важны для каждого, кто хотел бы поразмышлять о происхождении или истории кула, поскольку естественное направление движения ценных предметов было, несомненно, изначальным, и с этой точки зрения западная половина кольца кула представляется более древней.
Но здесь мы подходим к концу всех относящихся к кула описательных данных, а те некоторые общие замечания, которые я хотел бы сделать по этому поводу, мы оставим для следующей и последней главы.
Глава XXII
Значение кула
I
Мы исследовали различные пути и ответвления кула, подробно и скрупулезно вникая в ее правила и обычаи, в ее верования и практические действия и неразрывно связанную с ней мифологическую традицию. Мы следовали этим путем до тех пор, пока, не исчерпав всю нашу информацию, мы подошли к тому пункту, где смыкаются оба конца Кольца. Теперь нам следует отложить в сторону увеличительное стекло детального исследования и окинуть одним взглядом весь этот институт в целом, чтобы он обрел для нас определенный вид. Этот вид, возможно поразит нас как нечто необычайное, нечто такое, с чем до сих пор еще не приходилось встречаться в этнографических исследованиях. Было бы неплохо попытаться найти ей место среди других объектов систематической этнологии, оценить ее значимость и понять, чему мы научились, познакомившись с ней. В конце концов изолированные факты не имеют научной ценности, какими бы поразительными и новыми они ни выглядели бы сами по себе. Подлинное научное исследование отличается от чистой охоты за курьезами тем, что последняя преследует нечто необычное, диковинное и причудливое, подгоняемая двойным стимулом – жаждой сенсаций и манией коллекционирования. Наука же, с другой стороны, должна анализировать и классифицировать факты для того, чтобы поместить их в органическое целое, чтобы включить их в одну из тех систем, в которые она пытается объединить различные аспекты действительности.
Конечно, я не собираюсь предаваться каким бы то ни было спекуляциям или добавлять какие-либо гипотетические допущения к тем эмпирическим данным, которые содержатся в предыдущих главах. Я ограничусь некоторыми размышлениями о наиболее общем аспекте этого института и попытаюсь несколько более отчетливо выразить то, что представляется мне установкой сознания (mental attitude), лежащей в основании различных обычаев кула. Эти общие представления следовало бы, я думаю, учесть и в дальнейших полевых исследованиях вопросов, близких кула, и в теоретических исследованиях, тем самым доказав их плодотворность для будущей научной работы.
Естественно, привилегией того, кто описал новое явление, будет передать его на рассмотрение своим коллегам; однако это еще и его долг, а не только привилегия. Он обязан изложить самое важное из того, что ему известно, причем известно из непосредственного знакомства с фактами, так, чтобы читатель смог это осмыслить; это значит, что эмпирическое описание этнографического явления должно быть в то же время описанием фундаментальных и общих его характеристик. А если так, то задача летописца состоит в том, чтобы закончить свой отчет всесторонним, синтетическим рассмотрением описанного института.
Как уже было сказано, кула в какой-то мере может считаться новым типом этнологического факта. Новизна отчасти заключена в его социологическом и географическом масштабе. Большое межплеменное отношение, связывающее определенными социальными узами территорию и большое число людей, объединяющее их определенными связями взаимных обязанностей, вынуждающая их следовать подробным правилам и обычаям – кула является социальным механизмом, поражающим своими размерами и сложностью, – особенно если принять во внимание уровень развития культуры, на котором мы его встречаем. Эту широкую сеть социальных взаимоотношений и культурных влияний ни в коем случае нельзя считать явлением эфемерным, новым или случайным, поскольку его высокоразвитая мифология и магический ритуал показывают, насколько глубоко оно укоренено в традиции этих туземцев и каким древним по происхождению оно должно быть.
Другой необычной чертой является характер самой сделки, который является самой сущностью кула. Этот полуторговый-полуцеремониальный обмен осуществляется ради него самого – во исполнение глубинного желания обладать. Однако это не обычное обладание, но его особый тип, когда человек короткое время владеет – путем чередования – отдельными экземплярами двух типов предметов. Хотя обладание неполно, поскольку оно непостоянно, однако оно, в свою очередь, усилено благодаря численности последовательно находящихся во владении вещей и может быть названо совокупным обладанием.
Другим важным (а может быть, и самым важным) аспектом, который к тому же ярче всего раскрывает необычайность кула, является отношение туземцев к символам богатства. Последние и не используются в качестве денег, и не считаются таковыми; они очень мало похожи на эти инструменты экономики, если тут вообще есть какое-либо сходство, за исключением того, что как деньги, так и ваигу’а символизируют накопленное богатство. Ваигу’а никогда не используются в качестве средства обмена или как мера стоимости, что является двумя важнейшими функциями денег. Каждое ваигу’а в кула существует только для одной главной цели – находиться в обмене; у него одна главная функция и одно главное назначение – циркулировать по кольцу кула, находиться во владении и определенным образом демонстрироваться, о чем мы вскоре поговорим. Обмен, которому постоянно подвергается каждый экземпляр ваигу’а, весьма специфичен: ограниченный тем географическим направлением, в котором он должен происходить, ограниченный узким социальным кругом людей, среди которых он может осуществляться, обмен подчинен всякого рода строгим правилам и инструкциям; его нельзя считать ни бартером, ни простым вручением и получением подарков; ни в коей мере не является он и игрой в обмен. Это – кула, обмен совершенно нового типа.
Именно посредством этого обмена, благодаря тому, что ваигу’а всегда находится в пределах досягаемости, а объект соперничества и желания, будучи средством возбуждения зависти, придает социальное отличие и славу – благодаря всем этим особенностям эти вещи приобретают свою высокую ценность. И действительно, они представляют одну из главных проблем в племенной жизни, вокруг которой концентрируются самые важные интересы туземцев, занимающую одно из важнейших мест в их культуре. Таким образом, одной из важнейших и необычных черт кула является существование ваигу’а кула – непрерывно циркулирующих и всегда обмениваемых ценностей, которые являются таковыми именно благодаря этому циркулированию и его характеру.
Акты обмена ценностей должны соответствовать определенному кодексу. Главный его принцип гласит, что сделка – это не торг. Равноценность обмениваемых ценностей имеет существенное значение, однако она устанавливается в соответствии с личным представлением оплачивающего о том, что согласуется с обычаем и его собственным достоинством. Церемониал, которым сопровождается акт отдачи и манера приношения ваигу’а и обхождения с ними, ясно показывает, что он считается чем-то большим, чем просто товаром. И впрямь: для туземцев это нечто такое, что придает человеку достоинство, что его возвышает, к чему он поэтому относится с почтением и любовью. Поведение туземцев во время сделки показывает, что ваигу’а считаются не только обладающими высокой ценностью, но что с ними также обращаются ритуально, что вызывает эмоциональную реакцию. Это соображение подтверждается и углубляется рассмотрением прочих применений ваигу’а, когда помимо собственно предметов кула фигурируют также и другие ценности – такие, как пояса калома и большие каменные лезвия.
Так, когда в деревне или близ нее обнаруживают злокозненного духа таува’у (см. главу II, раздел VII) в обличье змеи или сухопутного краба, перед ним церемониально раскладывают некоторые ваигу’а. Это делается не столько для того, чтобы подкупить духа приношением дара, сколько для того, чтобы оказать непосредственное воздействие на его сознание, расположить его к себе.
Во время ежегодного праздничного танцевального периода и миламала духи умерших жителей возвращаются в свои деревни. Те ценности кула, которыми в то время располагает сообщество – равно как и постоянные ваигу’а, например, каменные лезвия, пояса калома, подвески дога раскладываются на помосте духам. Этот обряд и обычай называется йолова (ср. главу II, раздел VII). Ваигу’а – являются наиболее эффективным подарком, какой можно принести духам, благодаря чему они могут быть приведены в благоприятное состояние, «чтобы сделать их хорошими», как гласит стереотипная формула туземцев.
При совершении йолова духам дарится то, что ценнее всего для живых. Считается, что прибывшие из страны теней заберут с собой духовную часть ваигу’а и устроят танарере на берегу Тума, точно так же, как экипаж кула устраивает танарере приобретенных драгоценностей на родном берегу (ср. главу XV, раздел IV). Во всем этом отчетливо выражается отношение туземцев, которые считают ваигу’а исключительно хорошими сами по себе, а не рассматривают их в качестве конвертируемого богатства, или же потенциальных украшений, или даже инструментов власти. Уже само обладание ваигу’а радует, успокаивает и утешает. Туземцы могут часами смотреть на ваигу’а и вертеть их в руках; даже и прикосновение к ним при определенных обстоятельствах передает их благотворную силу.
Ярче всего это проявляется в обычае, соблюдаемом в случае смерти. Умирающего человека окружают и обкладывают ценными предметами, которые все его родственники и свойственники приносят по этому случаю как бы взаймы, а потом забирают их, когда уже все кончено, тогда как на теле умершего в течение какого-то времени остаются лишь его собственные ваигу’а (см. снимок LXV). Приводятся разные рационализированные версии и оправдания этого обычая. Так, говорят, что это дар для Топилета – стража мира теней, или что они должны быть взяты в своей духовной форме, чтобы обеспечить высокое социальное положение в Тума, или же что просто они выкладываются для того, чтобы скрасить последние минуты жизни человека. Все эти представления несомненно существуют, и они совместимы с лежащим в их основании эмоциональным отношением, убеждением в утешительном действии драгоценностей. Они прикладываются к умирающему в качестве чего-то полного добра, чего-то производящего приятные ощущения, чего-то одновременно и утешающего, и укрепляющего. Их кладут ему на лоб, на грудь, ими натирают живот и ребра, их вешают у него перед носом. Я часто видел аборигенов за этим занятием, фактически наблюдал, как они это делают часами, и думаю, что в основании всего этого лежит сложная эмоциональная и умственная установка – желание вдохнуть жизнь и в то же время подготовить к смерти; помочь человеку мужественно встретить смерть и оснастить его для иного мира; но, самое главное, глубокое ощущение того, что ваигу’а несут наивысшее утешение и радость, что окружить ими человека – даже и в самый недобрый миг – значит сделать смерть не такой злой. Эта же установка, вероятно, лежит в основании обычая, который предписывает братьям вдовы дать ваигу’а братьям умершего, причем те же ваигу’а возвращаются в тот же день обратно. Однако это продолжается достаточно долго для того, чтобы утешить тех, кто, согласно воззрениям туземцев на родственные связи – более всего огорчен смертью.
Во всем этом выражается та же установка: чрезвычайная ценность, придаваемая концентрированному богатству; серьезное и почтительное отношение к нему, убеждение в том и ощущение того, что в нем заключено высшее благо. Аборигены ценят ваигу’а совершенно не так, как мы ценим свое богатство. Библейский символ золотого тельца был бы гораздо более приложим к их отношению, нежели к нашему, хотя было бы не вполне правильно сказать, что они «поклоняются ваигу’а», поскольку они вообще ничему не поклоняются. Ваигу’а можно было бы назвать, пожалуй, «предметами культа» в том смысле, в каком это выражено фактами кула, и приведенными данными – то есть в той мере, в какой с ними ритуально обращаются в некоторых наиболее важных актах туземной жизни.
Таким образом, в нескольких аспектах кула предстает как новый вид явления, находящегося в пограничной сфере между коммерческим и церемониальным, как сложное и интересное отношение. Однако, хотя это и новое явление, его не назовешь уникальным, поскольку мы вряд ли можем вообразить, социальное явление такого масштаба и, очевидно, столь глубоко связанное с фундаментальными пластами человеческой природы, было бы лишь капризом и причудой имеющим место только в какой-то изолированной точке на земном шаре. Коль скоро мы открыли этот этнографический факт нового типа, можно надеяться, что подобные или родственные факты можно найти где-то еще, поскольку в истории нашей науки имеется много таких случаев, когда после открытия явления нового типа, после теоретического рассмотрения, обсуждения и анализа его затем обнаруживали во всем мире. Табу, будучи полинезийским термином и полинезийским обычаем, послужило прототипом и эпонимом подобных правил, открытых как среди диких и варварских, так и среди цивилизованных рас. Тотемизм, обнаруженный вначале у одного из племен североамериканских индейцев и ставший общеизвестным благодаря работе Фрэзера, позже был столь широко и полно документирован и в других местах, что этот историк, переписывая свою раннюю небольшую книжку, смог наполнить этими материалами четыре тома. Понятие «мана», открытое в маленьком меланезийском сообществе, доказало благодаря работам Юбера (Hubert), Мосса (Mauss), Маретта (Marett) и других свою фундаментальную значимость, и уже нет сомнения, что мана – называемая или не называемая так – существует и играет большую роль в магических верованиях и обрядах всех аборигенов. Это – классические и самые известные примеры, и при необходимости их можно было бы дополнить и другими. Явления типа «тотем», «мана» или «табу» можно найти на всех интересующих этнографа территориях, так как каждое из этих понятий является синонимом фундаментального отношения дикаря к действительности.
Аналогично обстоит дело и с кула: если она представляет новый, но не причудливый, а действительно фундаментальный тип человеческой деятельности и установки сознания человека, то можно ожидать, что мы обнаружим близкие и родственные ему явления в разных этнографических районах. Так что мы должны искать такие экономические сделки, которые выражают почтительное, почти культовое отношение к ценностям, которыми торгуют или обмениваются; которые подразумевают новый тип собственности – временной, прерываемой или совместной; которые включают обширный и сложный социальный механизм и системы экономических предприятий, посредством которых он действует. Именно таков полу-экономический, полу-ритуальный тип деятельности кула. Было бы, конечно, напрасно ожидать, что можно где угодно найти точные копии этого института с теми же самыми деталями – такими как тот круговой путь, по которому перемещаются ценности, фиксированное направление движения каждого их типа, а также наличие приглашающих и промежуточных даров. Все эти технические детали важны и интересны, но они, вероятно, так или иначе связаны с особыми условиями кула. То, что можно надеяться обнаружить в других частях мира – так это фундаментальные идеи кула и ее социальные проявления в общих чертах; именно это и следует искать полевому исследователю.
У теоретика, которого главным образом интересуют проблемы эволюции, обмен кула мог бы дать материал для размышлений об источниках богатства и ценности, торговли и экономических отношений вообще. Это могло бы также пролить некоторый свет на развитие ритуальной жизни, а также на влияние экономических целей и амбиций на эволюцию межплеменных отношений и первобытного международного права. Для исследователя, главным образом рассматривающего проблемы этнологии с точки зрения контакта культур и интересующегося распространением институтов, представлений и продуктов деятельности путем их передачи, кула будет не менее важна. Здесь мы имеем новый тип межплеменных отношений, отношений между несколькими сообществами, которые слегка, но определенно отличаются друг от друга по культуре, причем отношения эти являются не хаотическими или случайными, а регулярными и постоянными. И здесь, как бы мы ни объясняли возникновение отношений кула между разными племенами, перед нами определенная проблема контакта культур!
Этими немногими замечаниями следует ограничиться, поскольку сам я не могу углубляться в какие бы то ни было теоретические спекуляции. Однако имеется такой аспект кула, к которому следует привлечь внимание из-за его теоретической важности.
Мы видели, что этот институт имеет несколько аспектов, которые тесно переплетены между собой и влияют друг на друга. Вот хотя бы два таких аспекта – экономическое предприятие и магический ритуал: они образуют одно неразрывное целое, когда сила веры в магию и усилия человека взаимодействуют и формируют друг друга. Как это происходит конкретно – было детально описано в предыдущих главах[104].
Однако мне кажется, что более глубокий анализ и сравнение способов, посредством которых эти два аспекта культуры функционально зависят один от другого, могли бы дать кое-какой интересный материал для теоретического размышления. Действительно, мне кажется, что здесь есть возможность создания теории нового типа. Временная последовательность и влияние предшествующей стадии на последующую является главным предметом эволюционистских исследований – таких, которые проводились классической школой британской антропологии (Тайлор, Фрэзер, Вестермарк, Сидни, Хэртлэнд, Кроули). Этнологическая школа (Ратцель, Фой, Грёбнер, В. Шмидт, Риверс и Эллиот-Смит) изучает взаимодействие культур через контакт, взаимопроникновение и передачу. Воздействие среды на культурные институты и на антропологические характеристики является предметом антропогеографии (Ратцель и др.). Взаимное влияние различных аспектов института, исследование того социального и психологического механизма, на котором основан институт, все это относится к тому типу теоретических исследований, которые до сих пор предпринимались только в порядке эксперимента, однако я беру на себя смелость предсказать, что рано или поздно исследования такого рода станут получать более широкое признание. Такие исследования расчистят путь другим и обеспечат их материалом.
В предыдущих главах я несколько раз вдавался в довольно подробные размышления, чтобы подвергнуть критике то представление об экономической природе первобытного человека, которое еще существует как в нашем мышлении, так и в некоторых учебниках – это концепция о том рациональном существе, у которого нет иных желаний, кроме удовлетворения своих простейших потребностей и которое удовлетворяет их в соответствии с экономическим принципом наименьшего усилия. Этот экономический человек всегда точно знает, в чем заключены его материальные интересы и прямолинейно к ним стремится. В основании так называемой материалистической концепции истории лежит в чем-то аналогичная идея такого человеческого существа, которое во всех своих намерениях и устремлениях не думает ни о чем, кроме материальной выгоды чисто утилитарного типа. Теперь же я надеюсь, что, каким бы ни был смысл кула для этнологии и общей науки о культуре, значение кула будет состоять в том, что она станет инструментом для борьбы с такими грубыми рационалистическими концепциями первобытного человечества и побудит как теоретиков, так и наблюдателей к углублению анализа экономических фактов. Действительно, кула показывает нам, что вся концепция стоимости в первобытном мире: ошибочная привычка называть все ценные предметы «деньгами» или «монетой»; расхожие взгляды на торговлю и собственность в первобытном обществе – все это должно быть пересмотрено в свете нашего института.
В начале этой книги, во введении, я обещал читателю, что он получит живое впечатление о событиях, что позволит ему увидеть их такими, какими их видят туземцы, в то же время не упуская ни на минуту из виду тот метод, с помощью которого я получил мои данные. Насколько это возможно, я старался представлять все в виде конкретных фактов, позволяя аборигенам говорить от своего имени, проводить обменные операции, совершать свои сделки и другие действия перед умственным взором читателя. Я старался снабдить мой рассказ фактами и деталями, оснастить его документами, цифрами и действительно происходившими случаями. Однако в то же время, я убежден, о чем говорил не раз, что реально важны не сами по себе детали или факты, но то научное применение, которое мы им найдем. Таким образом, детали и формальности кула обретают смысл лишь в той мере, в какой они выражают основные установки сознания аборигенов, тем самым расширяя наше познание и углубляя наше понимание человеческой природы.
Что действительно меня интересует в исследовании туземца, это его взгляд на вещи, Weltanschauung[105], аромат жизни и действительности, которым он дышит и в которой он живет. Каждая культура наделяет своих членов определенным мировоззрением, придает их жизни свою пикантность. Путешествующим по человеческой истории и по поверхности земли представляется возможность увидеть жизнь и мир с разных точек зрения, свойственных каждой культуре. Именно это всегда больше всего меня очаровывало и переполняло подлинным желанием проникнуть в другие культуры, понять другие типы жизни.
Остановиться на миг перед необычным и странным фактом, услаждаться им, созерцать его внешнюю странность, смотреть на него как на курьез и помещать его в музей своей памяти или в хранилище историй – такое отношение всегда было мне чуждо и меня отталкивало. Есть люди, которые неспособны постичь внутренний смысл и реальность того, что в иной культуре с виду кажется странным, на первый взгляд непонятным. Такие люди не рождены этнологами.
Именно любовь к окончательному синтезу, достигаемому посредством усвоения и понимания всего того, что составляет содержание любой культуры, а еще более – любовь к разнообразию и независимости различных культур – вот чем поверяется пригодность исследователя, его способности служить Науке о Человеке.
Однако есть и нечто более глубокое и важное, чем любовь к смакованию разнообразия образов жизни – это желание обратить такое знание в мудрость. И хотя иногда нам, может, и удается на какое-то мгновение проникнуть в душу дикаря и посмотреть его глазами на окружающий мир, самим почувствовав то, что должен чувствовать он, будучи тем, кто он есть, но все же конечной целью будет обогащение и углубление собственного мировидения, понимания нашей собственной природы, чтобы сделать ее красивей, разумней и художественней. Постигая суть мировоззрения других, относясь к нему с почтением и подлинным пониманием, даже если это мировоззрение дикаря, – мы не можем не расширить наше собственное понимание мира. Мы, возможно, никогда не придем к сократовой мудрости в познании самих себя, если не выйдем за тесные рамки обычаев, верований и предрассудков, с которыми рождается каждый человек. Ничто не может лучше научить нас тому, что является крайне важным, чем такая позиция, которая позволяет нам рассматривать верования и ценности другого человека с его точки зрения.
Никогда цивилизованное человечество не нуждалось в такого рода терпимости так, как сейчас, когда предрассудки, злая воля и мстительность отделяют один европейский народ от другого, когда все идеалы, взлелеянные и провозглашенные высшими завоеваниями цивилизации, науки и религии, были отброшены. Наука о человеке в своей наиболее совершенной и глубокой форме должна привести нас к такому знанию, такой терпимости и такому великодушию, которые основаны на понимании мировоззрения других людей.
Этнологические исследования – столь часто ошибочно принимаемые даже и их сторонниками за праздную погоню за курьезами, за прогулки среди дикарей и фантастических форм «варварских обычаев и жестоких суеверий» – могли бы стать одной из наиболее глубоких философских, просвещающих и возвышающих дисциплин научного поиска. Увы! Время этнологии коротко, и просияет ли истина ее подлинного смысла и значимости прежде, чем станет слишком поздно?
Анджей Валигурский
Бронислав Малиновский и его «Аргонавты»
Когда собравшиеся на траурную сессию академии 13 июля 1942 года в Лондонском Королевском Институте представители британской науки и небольшая группа польских ученых, оказавшихся в тот момент на английской земле, в присутствии официальных лиц почтили память проф. Бронислава Малиновского, незадолго до этого скончавшегося в Соединенных Штатах[106], время не благоприятствовало глубокому анализу и адекватной оценке наследия великого ученого и гуманиста. Земной шар сотрясался войной, речь шла о судьбах свободы во всем мире, а 1942 г. был очень тяжелым кризисным моментом для союзников.
По понятным причинам звучали на этом заседании слова о научных достижениях Малиновского так, будто речь шла о заслугах польского летчика, солдата или моряка. Это было тем более понятно, что Малиновский тоже участвовал в этой войне, хотя и не с оружием в руках. Либерал и гуманист, он всегда был непримиримым врагом национал-социализма, выражая свою позицию во многих своих публикациях и выступлениях. Его книги были в геббельсовском списке, а во время Антропологического Конгресса в Копенгагене (1938), как он не без удовлетворения об этом говорил, германские ученые избегали его как прокаженного. В Соединенных Штатах, куда он выехал в конце 1938 г. на свой sabbatical[107], эту деятельность он продолжал и после начала войны, после нападения немцев на Польшу в 1939 г.[108] Таким образом, свой талант, но прежде всего свой огромный авторитет[109], которым он пользовался в интеллектуальных кругах в Штатах, Малиновский посвятил общественным делам. Его выступления и публицистика в США[110] была, как мы теперь понимаем, подготовкой американского общественного мнения к тому, что должно было произойти позднее, ибо хотя неизбежность и важность этого понимали глядевший далеко в будущее президент Рузвельт и определенная реалистически мыслящая часть американской общественности, большинство было настроено в духе изоляционизма и даже, не осознавая этого, поддавалось скрытой гитлеровской пропаганде, чувствуя себя в полной безопасности по ту сторону Атлантики и под защитой доктрины Монро. Поэтому нет ничего удивительного в том, что после смерти Малиновского одна из американских газет (цитирую по памяти) писала, что не было поколения, в котором поляк не вошел бы в первую десятку самых знаменитых и наиболее прогрессивных мировых умов.
Но для нас, небольшой группы собравшихся в зале учеников Малиновского, были особенно близки и волнующи слова Рэймонда Фёрса, который, сам явно волнуясь, горячо говорил о Малиновском как об учителе «сократовского типа».
Я позволю себе привести выдержки из речи Р. Фёрса. Малиновский, говорил он, «не только читал обычные лекции, хотя умел прекрасно пользоваться своим красноречием в официальной обстановке, его излюбленной формой обучения был семинар, неформальная дискуссионная группа, когда кто-либо из ее участников читал свой реферат. Склоненный над своими заметками, низко опустив над столом голову или поглубже усевшись в большое кресло, он ничего не пропускал, ничто не проходило мимо его внимания – каждое неточное выражение, путаница в мыслях, тонкость. Брошенным вскользь вопросом, ироничным замечанием или блестящей остротой он обнажал ошибки, обнаруживал ложность рассуждения, добивался понимания или давал собственное, оригинальное объяснение того, что было сказано. Закрывая дискуссию, после того, как в ней уже выступили участники семинара, он подытоживал все высказанные идеи, поднимая их на более высокий теоретический уровень и открывая более широкую перспективу, связывая их с другими проблемами. Он был конструктивен. Одним из его дарований было умение реконструировать высказывания участников так, чтобы выявить в них все ценное и показать их вклад в дискуссию. Это давало каждому из участников семинара ощущение, что, как бы беспомощны и несовершенны ни были их высказывания, Малиновский схватывал скрытые в них идеи и придавал им правильное значение – часто более полное, чем оно было в действительности. Он хорошо умел вдохновлять людей своими выступлениями. Он редко ссылался на какой-то общий принцип или уже установленные законы; скорее он говорил как искатель знания, как коллега или сотоварищ, приглашая своих учеников сотрудничать в решении общей проблемы. Он любил спрашивать: «В чем действительная проблема?». А проблему он всегда видел не в форме отвлеченных академических утверждений или теорий, но всегда как нечто такое, что возникает в поведении обычных людей… Социальная антропология для Малиновского была не только изучением «дикаря», но практикой исследования, благодаря которой лучшее понимание примитивного человека дает нам возможность лучше понять самих себя»[111].
И почти во всех выступлениях на этой сессии, а также в некрологах, которые появились в специальных этнологических журналах, постоянно повторялась мысль о том, что Малиновский, скончавшийся на 58-м году жизни, ушел преждевременно, в расцвете творческих сил, не сказав своего последнего слова в науке, оставив множество неоконченных рукописей на рабочем столе, ушел как раз перед концом войны, когда мир остро нуждался в мудрых советах, чтобы построить новый справедливый, опирающийся на науку, порядок[112].
Более глубокая и спокойная, учитывающая историческую перспективу, оценка наследия Малиновского, прежде всего в области антропологических наук, пришла позже. Она была сделана в специальной работе, посвященной Малиновскому, «Man and Culture, an Evaluation of the Work of Bronislaw Malinowski» (L., 1957). Эта книга, подготовленная его учениками, была издана под редакцией Рэймонда Фёрса, преемника Малиновского на кафедре социальной антропологии Лондонского университета (Школа экономики). Книга должна была появиться к десятой годовщине со дня смерти Малиновского, но вышла несколькими годами позднее. В ней опубликованы исследования его учеников, тогда уже ведущих британских антропологов, и американского социолога Т. Парсонса, по предметам и проблемам, входившим в сферу основных интересов Малиновского, в которой его вклад был особенно значим. Здесь был дан анализ концепции культуры Малиновского (A. I. Richards), его теории семьи и родства (M. Fortes), примитивной экономики (R. Firth), закона (I. Schaper), религии и магии (S. Nadel), теории этнографического языка (J. R. Firth), концепции изменения культуры (L. Mair), теории потребностей (R. Piddington), отношения Малиновского к теории социальных систем (T. Parsons), его вклада в теорию и метод полевых исследований (Ph. Kaberry) и др. Кроме того, в книге дана полная биографическая документация (R. Firth) и подробный перечень работ Малиновского, а также тех работ, которые так или иначе были связаны с его личностью. Широкий диапазон тем позволил одному из американских рецензентов назвать эту работу неофициальной историей современной антропологии, сосредоточенной вокруг фигуры, которая с 30-х годов определяла собой мировой уровень этой науки.
Надо подчеркнуть, что эта работа о Малиновском не была «памятной книгой» (Festschrift) – в стандартном академическом смысле этого слова – какую группа учеников посвящает заслуженному ученому и педагогу. «Эти очерки – не похвалы, но оценки (not eulogies but evaluations)» – было сказано в ней, и эти оценки, добавим мы, часто были очень строгими и критичными, педантичными в своей почти филологической точности. Не было пропущено ни одного методологического промаха, ни одной логической некорректности или неосторожно брошенной метафоры. Особенно строго обошлись авторы с так называемой «функциональной школой», неразрывно связанной с именем Малиновского с 30-х годов. Любые школы рано или поздно неизбежно сужают свою исследовательскую проблематику, что в конце концов может вести к застою. Они вносят в науку нездоровый элемент рекламы или саморекламы – слабость, которой не могли избежать многие исследователи. Такие школы, наверное, нужны, и даже в некотором смысле необходимы, в тот период, когда научное движение находится в самом начале, особенно в некоторых научных средах, но их влияние должно быть вовремя ограничено. Хорошо, что покончено раз и навсегда с тем, что было второстепенным, не необходимым, а иногда даже нездоровым – это помогло увидеть подлинный масштаб личности Малиновского. Сегодня созданное им направление эмпирической этнографии, основывающееся на полевых исследованиях и адекватной теории, занимает прочную позицию в мире и распространяется во все новых странах.
Я начал с позднейших этапов жизни и научного творчества Малиновского, поскольку они наиболее важны, и кроме того, связаны с часто обсуждаемой и актуальной проблемой отношения социальной антропологии к социологии. Работы Малиновского последних лет его жизни имеют обобщающий характер, они посвящены разработке теории культуры, которой он пытался придать более широкое, философское значение. Возможно ли подлинно научное гуманитарное знание – вот вопрос, который задавало и продолжает задавать почти каждое поколение исследователей. Но в то время как прежние поколения искали ответ на него в истории, понимаемой как historia magistra, Малиновский искал его в широко понимаемой гуманистической Науке о Человеке, сосредоточенной вокруг понятия «культура» […].
Концепция культуры Малиновского главным образом возникает на основе этнологических традиций, но значительно углубляет и расширяет их. Культура, трактуемая в ранних работах Малиновского как племенной микрокосмос, как некоторая система деятельности или функций, отличается от тех понятий, которые ранее были развиты в исторических науках. Как известно, эти концепции на почву этнологии перенес Э. Тайлор, придавший им теоретическую форму. Она также отличается от концепции культуры, трактуемой как «совокупность жизненных образцов» (design for living), разработанных на почве американской этнопсихологии (культуралистской [kulturalistycznej] школы социальной антропологии). В более поздних работах теория культуры была разработана значительно более детально, хотя Малиновский не довел эту разработку до конца, оставив ряд пробелов и неясностей.
В основании системы взглядов Малиновского лежит допущение об объективно данном и научно познаваемом характере законов культуры. «Культура является показателем человеческого поведения и культура как динамичная действительность подлежит определенному детерминизму. Существуют научные законы культуры». «Человечество едино, и наука о культуре возможна». Это часто встречающиеся в работах Малиновского формулировки. Исходя из этих общих допущений, он ищет общую меру человеческих культур, которую находит в биологии и физиологии человека. В связи с этим он разрабатывает теорию иерархически упорядоченных потребностей, которым соответствует также иерархическая схема их культурных реализаций. Культура у Малиновского выступает как механизм приспособления к определенным условиям развивающейся среды. Это значит, что, с одной стороны, она функционирует для удовлетворения потребностей данного общества, которые определяются его культурным уровнем; с другой стороны, культурная динамика выражается во взаимосвязях и взаимозависимостях, какие имеют место между отдельными членами или элементами культуры, создающими характерные для данного общества и уникальные системы. В то же время это еще не означает динамики развития в некотором временном интервале. Для этого нужно новое измерение культуры – историческое, изучение которого требует других исследовательских средств.
Попытка разработки этих средств была сделана в том же направлении, сначала в связи с реалиями современной Африки, а также с другими более развитыми обществами, в частности, в южной Азии[113], так называемыми крестьянскими общинами. Это название, взятое из словаря европейских социальных отношений, теперь часто переносят на общества «третьего мира».
Мы уже называли теоретические основания системы Малиновского, намеченные в его более поздних работах. Им соответствует ряд исследовательских практик, иногда называемых функциональным методом, который постепенно развивается и совершенствуется по мере консолидации всего направления. Этому вопросу следует посвятить несколько замечаний.
Совокупность исследовательских практик возникает из оригинального опыта Малиновского. Она была в развернутом виде представлена во вступительной главе «Аргонавтов». Разработанная на материале небольших изолированных океанических сообществ[114], в то время еще в незначительной степени охваченных процессом изменения культуры, она в значительной степени является отражением местных отношений. Эти сообщества, как правило, не имеющие письменности, живущие по живой, неписаной традиции, с простыми технологиями, но далеко не всегда с простыми формами социальной организации, требуют адекватных себе исследовательских методов. Это примитивные культуры, для европейского ума чуждые и непонятные, руководствующиеся совершенно иными системами ценностей, которые исследователь должен изучать как чужой язык. Они требуют интенсивных комплексных исследований, которые должны начинаться с нуля. Здесь поначалу важно все, все может иметь существенное значение, и разобраться в этом этнограф может только тогда, когда приобретет собственный опыт полевых исследований.
Поэтому исследования так называемых примитивных обществ проходят несколько иначе, нежели социологические исследования в более развитых индустриальных обществах. Эти сообщества в общем известны социологу, что избавляет его от необходимости изучать язык, а также учиться целостному пониманию культуры. Его исследовательский инструментарий ориентирован на какую-то более узкую, фрагментарную задачу, и, кроме того, он может рассчитывать на богатую статистику. В то же время антрополог, проводящий исследования на экзотической территории, статистики не имеет, он вынужден полагаться прежде всего на собственные наблюдения. Эта ситуация требует определенной исследовательской стратегии, которая очень живо описана в «Аргонавтах». Этнограф должен отправиться в экспедицию, предполагающую длительное пребывание в исследуемом сообществе. Он живет среди исследуемой группы, в туземной деревне или рядом с ней, так, чтобы наблюдать повседневный ход жизни. Проходит некоторое время, и после общения на pidgin-English он уже знает язык туземцев, следовательно, работает без переводчика. Он также применяет все другие техники, прежде всего полевой опрос и количественные методы, причем, как правило, опирается на собранные им количественные данные (деревенские цензы, списки членов клана или местных групп и т. п.), а также все цифровые данные об экономике. Наконец, чего еще нет в «Аргонавтах» и что возьмут на вооружение позднейшие исследователи, он использует архивный материал, который часто можно найти на постколониальных территориях.
И хотя методы работы этнографа в полевых условиях, представленные в «Аргонавтах», со временем, по мере развития теории и функциональных техник, значительно расширились, углубились и были детально разработаны, эта книга и сейчас сохраняет свое значение и актуальность[115]. Она дала начало функциональному методу, который в истории мировой этнологии навсегда связан с именем Малиновского. Даже те, кто скептически относился к некоторым формулировкам Малиновского или его открытые противники – а таких у него было немало в разных частях света – не ставили под сомнение его полевые результаты. Он был выдающимся полевым исследователем, а методы, применявшиеся им, сделали революцию в мировой этнологии. Основы этого метода были заложены в «Аргонавтах», настоящей библии полевого исследователя, на которой выросло несколько поколений во многих странах.
Описание техники полевых исследований в «Аргонавтах» можно сравнить с многочисленными замечаниями и методологическими размышлениями, рассыпанными в обоих томах последнего большого труда Малиновского – «Coral Gardens and their Magic» (1935). Здесь картина более зрелая, отделанная в деталях, что было сделано с учетом африканского материала при соучастии членов семинара, на котором книга перед выходом в свет была основательно обсуждена. «Coral Gardens» – наверное, самое исчерпывающее, всестороннее описание тробрианского земледелия, представленное в широком культурном контексте. Богатая материальная документация, относящаяся к такой небольшой территории, где проводились полевые исследования, наверное, останется неповторимым научным экспериментом. Я сомневаюсь, чтобы когда-нибудь и кто-либо смог бы повторить столь первоклассное научное исследование. Методологическое значение книги бесспорно. Это неоценимый компендиум теории и метода полевых исследований примитивных сообществ, и усилия, которые необходимо затратить, чтобы разобраться в содержащихся в ней сведениях и методологических размышлениях, с лихвой окупаются.
Здесь содержатся богатые сведения, записанные со слов туземцев, о земледелии в провинции Киривина – Corpus Inscriptionum Agricuturae Quiriviniensis, создающие фон для развития этнографической теории туземного языка. Этому посвящен почти весь второй том. Перед нами разворачивается детальная картина полевой реконструкции. На примере одного из наиболее сложных явлений туземной жизни – системы землевладения – Малиновский показывает весь исследовательский путь этнографа, включая самые первые, еще ошибочные шаги, и получает постепенно пополняющуюся картину, вплоть до полного отображения социологических, экономических, правовых и даже религиозно-мифологических аспектов системы владения землей (т. 1, гл. XI и XII).
Здесь мы найдем примеры таблиц, в которых еще «сырые» факты, собранные в полевом исследовании, перечислены и сопоставлены так, что они, постепенно соединяясь, образуют согласованную общую картину, в которой каждый из них занимает свое место. Эти известные схемы Малиновского, где в соответствующих клетках помещались данные, собранные в поле, а в следующей за ними – способ их сопоставления или корреляции, выработанные на семинаре, стали важным вкладом социальной антропологии в методологию гуманитарных наук. Примеры этих схем в их первой, еще очень простой форме, читатель найдет уже в «Аргонавтах». Постепенно они становятся все сложнее, охватывают все больший круг аспектов культуры, таких как социальная организация, хозяйственная деятельность, правовые формы, религия и магия. Они так построены, что факты можно сопоставлять по вертикали и по горизонтали[116].
Надо еще сказать несколько слов об этой, столь характерной для рабочего стола функционалиста, материальной документации в виде карт и рисунков (например, карты деревень, рисунки интерьеров жилищ, схемы расположения огородов), диаграмм и генеалогий, хронологических таблиц, сезонных календарей, полных перечней подарков и услуг, описаний рыболовецких и охотничьих прав, типов распределения урожая, систематизации деятельности, например, связи земледельческих работ с магическими процедурами и др. Эта документация частично встроена в текст, но прежде всего она помещается в специальных сносках и примечаниях, обилие которых особенно характерно для этнографических исследований на основе функционального метода.
Особого внимания заслуживает сделанный автором перечень своих собственных ошибок и упущений, составленный ad usum[117] будущим полевым исследователям (Confessions of ignorance and failure, Coral Gardens. Vol. 1. Appendix II. P. 452–482). Эти признания, которые делались по мере того, как на семинаре выяснялись новые факты из опыта полевых исследований, особенно поучительны. Я приведу в качестве примера только некоторые из них. Полевой исследователь не должен скрывать пробелы в своих описаниях, в особенности если это касается существенных вопросов. Такие пробелы могут возникать из-за просмотра, и нельзя делать вывод о том, что данный факт вообще отсутствует в данной культуре. «Антрополог всегда обязан указать, искал ли он определенную информацию и не нашел ее, или же он вообще ее упустил» (p. 452). И дальше Малиновский ставит себе в упрек отсутствие оценки срока возделывания данной культуры на основании полевых опросов[118].
Он также подчеркивает необходимость наблюдать за обычными действиями, кропотливость которых часто непонятна именно из-за того, что они составляют повседневную рутину, как правило, мало заметны, в отличие от явлений исключительных, часто драматических, сенсационных. Сам Малиновский редко делал подобные упущения, но это замечание имеет дидактический характер. Наконец, он подчеркивает, что нельзя закрывать глаза на недостаточность каких-либо количественных данных или хотя бы примерных оценок. Позднейшие исследования примитивной экономики полностью подтвердили его правоту. Это свое требование автор иллюстрирует обширным перечнем отсутствующих конкретных сведений о положении дел на Тробрианских островах.
Он как бы вводил читателя в тайны исследовательской работы функционалиста, что совсем не было пустой тратой времени. Строгое соблюдение требований конкретного антропологического анализа было всегда одним из исходных принципов Малиновского, и это не противоречило его же принципиальной установке на теоретическое построение этнографической работы. В следующем разделе мы увидим, как оба эти принципа совместно работают в «Аргонавтах», где все данные полевых исследований, преподнесенные читателю в законченном виде, предстают в виде научного построения, стоящего на фундаменте теории, но в то же время сохраняющего связь с конкретным материалом, включая полную документацию фактов, даже если при этом снижается уровень обобщений и исчезает видимость их однозначности. Эта проблема со всей силой выявилась уже в послевоенной дискуссии, когда так называемые «структуралисты» из Британии попытались, отправляясь от образцов, заданных Дюркгеймом и получившим новую популярность благодаря модификациям проф. Рэдклифф-Брауна (Radcliff-Browne), возвести антропологию на высшую ступень абстракции. «Антропология, как всякая иная наука, – верно заметил Ф. Каберри (Ph. Kaberry), – и в том числе всякая гуманитарная дисциплина, должна в определенной степени конструировать абстракции, но вопрос в том, до какой степени эта абстракция может быть доведена»[119]. Это очень существенная дилемма в методологии гуманитарных наук, но сейчас мы не будем останавливаться на ее разборе.
Наконец, я должен затронуть еще одну проблему, хотя и не без некоторого замешательства. Если даже есть доля истины в том упреке, который часто адресуют функциональному методу, а именно, будто следование этому методу влечет за собой ненужный переизбыток материальной документации, то несомненно гораздо большей и непростительной ошибкой либо недоразумением было бы игнорирование материальной базы в применении этого метода. Здесь речь идет о том, что анализ (и критика) функционализма часто направляются в адрес нескольких теоретических формул, цитат из высказываний Малиновского, кстати сказать, не всегда самых удачных. Примеров, к сожалению, столь многочисленных и в польской, и в мировой литературе, здесь приводить не стоит. Иногда это вырванная из контекста цитата, согласно которой функционализм якобы предполагает принцип гармонической взаимосвязи всего со всем и не замечает случаи функциональной дисгармонии (дисфункции). Это, кстати, опровергается самим же анализом материала, собранного на Тробрианских островах. Иногда этот метод упрекают в том, что он якобы аисторичен или даже антиисторичен, что он просто дает старым, уже давно известным вещам новые названия[120].
Прежде чем закончить эти замечания о функциональном методе, мне бы хотелось воспользоваться личными воспоминаниями, чтобы перенести читателя в атмосферу семинара Малиновского. Он проходил в Лондонской школе экономики раз в неделю по три часа, с обязательным часовым перерывом на чай. Я участвовал в нем в 1935/36 и 1936/37 учебных годах, а также летом 1934 г. Темы, конечно, менялись, но я хорошо запомнил дискуссии по общей теории культуры, религии и магии, экономической антропологии и проблемам контакта культур в Африке[121].
О том, как Малиновский руководил семинаром, о его манере ведения дискуссии и об отношении к каждому из участников я уже говорил, когда цитировал Р. Фёрса. Семинар был по проблемам полевых исследований, то есть здесь разрабатывались методологические основы исследований в примитивных обществах, методы анализа, классификации и построения научных описаний, основанных на материалах полевых исследований. Это делалось всегда под углом зрения существующей антропологической теории, которую эти материалы подтверждали либо определенным образом дополняли. Семинар поначалу главным образом опирался на результаты Малиновского, полученные на Тробрианских островах[122], и, в какой-то мере, также на другие материалы старшего поколения учеников и сотрудников Малиновского, собранные ими в Океании. Однако в период, который я помню, преобладала заинтересованность Африкой. Черная раса стала основным предметом и полем для испытания теории и методов этнографии. В это время уже работала заметная группа африканских ученых, которая благодаря финансовой поддержке Фонда Рокфеллера уже провела полевые исследования в разных регионах Африки. Малиновский, у которого для всего были особые названия, называл их мандаринами или супермандаринами. Поскольку их материалы уже были в основном обработаны, естественно, что их сообщения были в центре внимания участников семинара, однако Малиновскому всегда хотелось обсуждать именно те доклады, которые еще находились в стадии подготовки, чтобы дискуссия помогла придать им законченную форму, в то же время выявляя путь теоретической реконструкции.
Кроме того, здесь всегда присутствовало несколько колониальных чиновников, обладающих достаточным научным кругозором, чтобы понимать обсуждавшиеся проблемы. Всегда было несколько американцев и представителей доминионов. Отдельную группу составляли африканцы – в мое время среди них выделялся Йомо Кениатта, любимец Малиновского, писавший в то время свою монографию «Facing mount Kenya» (1938). Для них, как я неоднократно убеждался, эти воспоминания все еще живы.
Семинар Малиновского был как бы оплотом либерализма, где освободительные мотивы и стремления африканцев могли найти понимание. Этот семинар был также опорным пунктом для многочисленной в то время группы эмигрантов из Германии, прежде чем они вошли в английское общество или нашли себе место в Америке. Вклад этой группы в работу семинара был важным, они имели в целом прекрасную философскую и общесоциологическую подготовку. Общение с теми из них, кто стоял на позициях марксизма и научного социализма, не прошло бесследно для автора «научной теории культуры»[123]. Частыми гостями здесь были широко известные этнологи и африканисты, такие как Вестерманн (Westermann), Лобуре (Lobouret), Копперс (Koppers), проф. Ву (Wu) из Китая, языковеды, такие как проф. Я. Курилович (Kurilowicz), тогда доктор (теперь профессор) Станг (Stang) из Осло. Промелькнула также группка поляков, помимо уже упомянутых проф. К. Добровольского и проф. Я. Куриловича, проф. Станислав и Мария Оссовские (Ossowcy), д-р Обреньбский (Obrebski), д-р Ф. Гросс (Gross).
Стиль работы семинара очевидным образом вытекал из особой психофизической конституции Малиновского, ученого, одаренного исключительными умственными способностями, быстротой речевого рефлекса и слуховой памятью, натренированной еще в то время, когда его, гимназиста, под угрозой утраты зрения, к экзаменам готовила мать, читая ему вслух. Кроме того, Малиновский имел исключительную способность подхватывать часто беспомощные, хотя и интересные, мысли участников, которым он в конце концов придавал законченную и литературно совершенную форму. Так здесь появлялись более емкие формулировки и обобщения как важный вклад в этнографическую теорию, тем более что, работая в коллективе, составленном из достаточно большого числа полевых исследователей и информаторов, знакомых с разными культурами, Малиновский мог оперировать обширным материалом для сравнения.
Так, обсуждая лобола (брачный выкуп, имеющий место в Африке), или, например, какой-либо аспект системы землевладения, он мог сразу же сопоставить его с теми формами, какие подобное или идентичное явление имело у восточноафриканских пондо (Monica Hunter), у нйакуса (G. Wilson), Кикуйу (J. Kenyatta), банту пулн кавирондо (G. Wagner), свази (H. Kuper), бемба (A. J. Richards), западно-африканских талленси (M. Fortes), ашанти (Kobinekesi и, насколько я помню – Fadipe), нупе (S. Nadel), сравнивать с ситуацией у южных славян (J. Obrebski), с существующими разработками (Junod), со своими собственными океаническими материалами, а также данными, собранными на островах Самоа (Тикопиа) Р. Фёрсом. Были ли выводы Малиновского дедуктивными гипотезами, нуждавшимися в проверке непосредственными полевыми исследованиями, или, напротив, это были индуктивно выведенные заключения – сегодня трудно сказать. Наверное, было и то, и другое. Но во всяком случае так и родилась теория современной этнографии и множество ее методик и других инструментов исследования.
Дополнительной к семинару формой работы были дискуссионные группы, либо официально организованные для обсуждения некоторых проблем, либо неформально собиравшиеся в доме Малиновского (6 Oppidans Road, Primrose Hill)[124]. Такой дискуссионной группой был, например, лингвистический семинар, проводимый в Школе восточных исследований (Лондонский университет в I и II триместрах в 1935 г.). Здесь Малиновский противопоставил свою этнографическую теорию языка официальному языкознанию, причем очень ценным был вклад в обсуждение этой проблемы проф. Я. Куриловича, принимавшего в нем участие. И хотя споры были жаркими и дело доходило до стычек, ибо проф. Курилович оценивал прагматическую теорию языка скорее как имеющую отношение к сфере человеческой деятельности, чем собственно к языкознанию, эти попытки и инициативы Малиновского считал интересными и плодотворными[125].
Во всяком случае это были поучительные дискуссии, в особенности для автора этих заметок, тогда еще молодого адепта антропологии, как и дебаты в другой группе, посвященные теории культуры.
* * *
Вернемся к «Аргонавтам» и ближе рассмотрим теоретическую структуру этой книги. Вначале в нескольких словах введем читателя в ситуацию, в какой тогда находилась этнология. Остановимся также на том, какие течения и тенденции в ней могли сформировать интеллектуальную ориентацию автора. Для этого, однако, нам придется перенестись примерно на полвека назад. Книга вышла в 1922 г., когда автору было 38 лет. Ее родословная, однако, значительно старше.
Эволюционизм, с таким успехом развивавшееся в прошлом столетии направление в этнологии, прежде всего англосаксонской, к порогу ХХ века подошел уже совсем «истощенным». Характерное для него усиление тенденции к атомизации, разложению целостной картины культуры на отдельные свойства и элементы, из которых затем схематически реконструируются стадии развития даже тогда, когда никакие источники не подтверждают эти схемы, – все это противоречило достижениям науки в других областях человеческого знания.
В естественных науках, лидировавших в XIX веке, ситуация в начале нашего столетия основательно изменилась. Уверенность в непреложности детерминистских законов, неизменных во все времена и при всех условиях, была подорвана Махом и Пуанкаре. Эти проблемы не могли пройти мимо внимания молодого Малиновского, который изучал физику и математику в Краковском университете.
Теперь все большее значение стали придавать эксперименту и все больше ограничивать полномочия теории. Законы, если вообще можно говорить об их существовании, действуют в рамках определенного пространственно-временного диапазона, в определенном историческом контексте. Это находит свое отражение и в гуманитарных науках. Быстро прогрессирует историография, которая вскоре достигает зенита своих успехов.
На руинах потерявших свою продуктивность эволюционистских спекуляций о современных устройствах человеческих обществ начинают все чаще возникать исторические исследования, опирающиеся на источники, характеризующиеся методологической строгостью и выдержанностью, прибегающие к индуктивным синтезам. Этим достижениям современных историков немногое могли противопоставить эволюционистские авторы, бравшие на себя задачу писать историю человечества с древнейших времен. Говоря о достижениях историков, я имею в виду работы, которые инициировал Моммзен, методологический ригоризм Фюстеля де куланжа (Fustel de Coulanges), остроумие Генри Мэйна (Henry Maine), но сюда также относится вся плеяда крупных национальных историков, которых дала почти каждая страна. Те занимали университетские кафедры, а создавая истории своих стран, они задавали тон современной гуманистике. Все это не могло не оказать влияния на впечатлительного молодого Малиновского, воспитанного в среде, в которой тогдашняя польская национальная историография переживала блестящий период расцвета.
Англосаксонская этнология, в особенности английская, после расцвета на рубеже столетия переживала кризис. Хотя и далее одним из наиболее продуктивных и популярных авторов был эпигон эволюционизма XIX века сэр Джеймс Фрэзер, сегодня его работы уже являются историей этнологии. Но в то время его фигура была так важна, что именно его работы вдохновили и направили молодого Малиновского, делавшего свои первые шаги в этнологии[126].
Поскольку, с одной стороны, эволюционизм все больше терял почву под ногами, в этнологии – в особенности в таких странах, как Англия, Соединенные Штаты или царская Россия, в которых происходил непосредственный контакт с экзотическими племенами, – набирали силу новые тенденции. Это было нарастающее эмпирическое движение, часто продиктованное практическими потребностями, предметом интереса которого являлись населяющие эти страны народности с их специфическими потребностями и проблемами. Тогда начали интересоваться экзотическими народностями как таковыми, трактуя их как самостоятельный предмет исследований, а не как иллюстрацию к теориям о более ранних эпохах цивилизованного человечества. Стали наблюдать их жизнь, исследовать обычаи, способ мышления. И хотя эти тенденции нарастали медленно, движение постоянно углублялось и имело большое значение для научной ориентации Малиновского. Так, для получения более полных полевых данных организуются экспедиции, например, американская экспедиция к Земле Баффина (1883–1884), в которой участвует тогда еще молодой Боас (Boas), или английская экспедиция к проливу Торреса (1899), или более поздняя немецкая экспедиция в Центральную Африку, антропологические и этнологические исследования которой проводит Ян Чекановский (Jan Czekanowski). Все больше индивидуальных исследователей, а среди них много миссионеров, таких как Кодрингтон (Codrington), Спенсер (Spencer) и Гиллен (Gillen), Жюно (Junod), Ховит (Howitt) исследуют племена Меланезии, Австралии, а также с момента открытия внутренних районов Африки и этой части света. Здесь не обошлось и без поляков, если вспомнить хотя бы только о Яне Серошевском («Двенадцать лет в стране якутов») как об одном из большой группы исследователей природы и народностей Сибири, где он находился не по своей воле[127].
Полевые исследования, выходя из-под пера часто талантливых, но теоретически не подготовленных наблюдателей – миссионеров, путешественников или представителей колониальных служб – стали ценными, но дилетантскими этнографическими опытами. В связи с этим следует напомнить о большом значении теории и научного метода в этой сфере, о чем уже мы подробно говорили ранее.
Для создания такой теории, выработки научных оснований и определенного метода в этнографических исследованиях, большое значение имела французская социологическая школа. Эта школа не проявляла интереса к полевым исследованиям, но благодаря Дюркгейму и группе талантливых теоретиков, сгруппировавшихся вокруг «L’Anne sociologique», в антропологические работы проникал социологический метод или более специальные теории социальных структур, права и морали, религии и магии и др. Дюркгейм оказал сильное влияние на Рэдклифф-Брауна, который его концепциям, только частично адаптированным к потребностям антропологии, оставался верным всю жизнь. Влияние великого французского социолога на Малиновского было вначале также очень сильным, но Малиновский вскоре от него освободился[128]. Я думаю, что мы не далеко уйдем от истины, если скажем, что принципиальная разница между позициями Дюркгейма и Малиновского сводилась к тому, что, хотя оба вполне сознавали, что современная этнология зашла в тупик из-за недостаточной материальной базы, они искали разные пути разрешения этой трудности. Дюркгейм – на пути метода, Малиновский – в непосредственных полевых исследованиях. Дюркгейм довел до рефлексии метод и построил его философское обоснование, Малиновский сделал следующий шаг, хотя, быть может, снизил философский полет Дюркгейма.
Сам по себе метод, даже весьма совершенный, не имеет цены, пока антрополог, соответственно подготовленный теоретически и методологически, с помощью этого метода не добудет собственный материал. В этом состоит принцип, последовательно реализуемый Малиновским: социальная антропология должна выработать собственный метод, отличающий ее от других наук, метод интенсивных полевых исследований. Лишь на его основе может возникнуть каркас собственно антропологической теории.
В то же время немецкий диффузионизм [dyfuzjonizm], получивший развитие в исследованиях материальной культуры, никогда не привлекал Малиновского. Это направление, подобно эволюционизму, разбивало культуру на разрозненные, атомизированные элементы, всюду усматривало взаимовлияния и контакты, и хотя не было подкреплено археологическими данными, оперировало псевдоисторическими формулами сомнительной научной ценности, развиваясь так, будто речь шла об изучении музейных экспонатов, а не объектов полевой этнографии. Это не привлекало Малиновского, и хотя он признавал значение исторической этнологии – вопреки тому, что сам часто писал или говорил, – он полагал, что только методологически адекватная история могла бы стать основанием для этнологии. Из немецких ученых в то же время на Малиновского большое влияние оказали Карл Бюхер и Вильгельм Вундт, у которых он учился в Лейпциге, в меньшей степени – Макс Вебер. Это влияние главным образом сказывалось на некоторых экономических формулировках, а также на теории религии, магии и мифа Малиновского.
Наконец, нельзя не вспомнить о влияниях, которые еще в детстве сформировали научный профиль будущего ученого. Воспитанный в университетской среде, Малиновский свое детство и молодость провел между Краковом, Закопане, Буковиной и его любимой Глодувкой. Он был знаком с этнографической реальностью еще ребенком, тем более что его отец Луциан Малиновский, профессор Ягеллонского университета, был выдающимся диалектологом и этнографом. После его безвременной смерти в 1898 г. воспитанием 14-летнего мальчика со слабым здоровьем, но очень впечатлительного и с недюжинными способностями, занималась мать, урожденная Ланцкая, из помещичьей семьи. Таким образом, Малиновский с детства был знаком с несколькими социальными слоями или группами, с ярко выраженными специфическими характеристиками, мало общающимися, относительно изолированными друг от друга. Он сам писал о себе в одной из своих позднейших публикаций (1937), может быть слишком «педалируя» это различие в расчете на мало сведущего в этих делах западноевропейского читателя: «Я с детства жил в разных культурных средах – среди карпатских горцев и балтийских баронов…». Впрочем, даже будучи несколько преувеличенной, эта картина общественных отношений в тогдашней Галиции не далека от истины.
Здесь на фоне слишком медленной индустриализации царила полная стагнация и сохранялись полуфеодальные отношения, с тонкой прослойкой помещиков, в целом культурной, сосуществующей со сферами университетской интеллигенции, с одной стороны, и с другой – с массами обедневшего, пролетаризированного крстьянства, едва пробужденного политическими движениями и массовым просвещением, но вынужденного из-за недостатка рабочих мест на своей земле искать ее в далеких заморских краях. Такое положение естественно вызывало социологический интерес, а экзотика Польских Татр в сочетании с былой сентиментальной интеллигентностью побуждала к реалистическим размышлениям об укладе жизни. В конечном счете, это приводило к убеждению, что образ «дикаря», фигурировавший в многотомных трудах эволюционистов, или спекуляции историков из Kulturhistorische Schule, за псевдоученостью которых скрывались пробелы в материальной документации и источниках, могут быть преодолены только через близкое знакомство с экзотическими народностями, условиями их жизни, и к этому должны быть направлены усилия исследователей. Это стало жизненным принципом Малиновского, что видно уже по самым ранним его публикациям. Можно сказать, что именно здесь, между Закопане, Буковиной и Глодувкой, родился Малиновский как полевой исследователь, хотя, понятное дело, для окончательного, углубленного формирования этой установки были необходимы широкие исследования в области социологической теории и методологии, которые он провел позже и в других местах.
Я не стремился в этих кратких заметках рассказать обо всем, что связано с польским периодом жизни Малиновского. Это задача для будущих биографов, которые выполнят ее в более широком объеме. Следовало бы сказать о профессорах Краковского университета и других людях из круга общения Малиновского, таких как философ К. Павлицкий (X. Pawlicki), Кароль Потканьски (K. Potkanski), Лотар Даргун (Lothar Dargun), Станислав Эстрайхер (S. Estreicher), его учителя физики, математики и философии, среди которых я мог бы назвать только скончавшегося несколько лет назад Владислава Гейнриха (W. Heinrich). Это все надо исследовать по документам, сохранившимся письмам и еще живым воспоминаниям[129].
Здесь я не упомянул о ближайших друзьях молодости Малиновского – Станиславе С. Виткевиче (S. Witkiewicz), Леоне Хвистеке (L. Chwistek), Тадеуше Шимберском (T. Szymberski), о закопаньском обществе и, прежде всего, о месте встреч тогдашней закопаньской интеллигенции – доме Ю. Жулавского (J. Zulawski), автора книги «На серебряном шаре». Во время этих встреч пани Казимира Жулавская, мать трагически погибшего в Альпах композитора и музыковеда Ваврыньца Жулавского, пела романсы Мечислава Карловича на слова Тетмайера или Словацкого.
Я позволю себе привести несколько закопаньских воспоминаний о Малиновском, рассказанных мне Казимирой Жулавской. У него была довольно эксцентричная привычка (вообще-то далеко не единственная, он был склонен к эксцентричности) писать химическим карандашом первые варианты своих работ на засаленных клочках упаковочной бумаги. Эти бумаги он потом накалывал на вертикально вбитый в деревянную подставку гвоздь, столь обычное в пору моего детства хозяйственное приспособление, на котором хранились кухонные счета. Малиновскому, с его хрупким от рождения здоровьем, было свойственно укреплять силу и физическую форму, но прежде всего – силу воли, приобретая привычки почти как у йога, чего он достигал, прогуливаясь в одиночку среди небезопасных скал и расщелин. По рассказам пани Жулавской, когда у Малиновского время было отведено для работы, не было такой силы, которая его могла бы от нее оторвать. Навыки, приобретенные в годы закопаньской молодости, несомненно не раз пригодились этнографу во время его экспедиций кула, в которые он отправлялся вместе с туземцами. Их можно также связать с его впечатлениями, когда он лежал на платформе подгоняемого ветром туземного судна.
Несколько подробностей, приведенных мной, это только маленькие штрихи к полной картине польской молодости Малиновского, – к той работе, которую, как я уже сказал, следует побыстрее проделать. Здесь надо было только указать на те факторы, которые в юности могли создать предрасположенность Малиновского к полевым исследованиям, к его эмпиризму, и вместе с тем – исключительной трезвости и исследовательскому реализму, всегда свойственным этому ученому. Поэтому мне кажется неудачной попытка кембриджского профессора Э. Лича, который источник «дерзкого эмпиризма» Малиновского усмотрел в прагматизме Уильяма Джеймса[130]. Это слишком отвлеченный и искусственный ход мысли, но что еще хуже, совершенно упускающий из виду реальные тенденции, сформированные еще в детстве и молодости, хотя, конечно, со временем расширившиеся и углубившиеся.
«Аргонавты» были первой большой полевой работой Малиновского, где отчетливо проявилась вся позднейшая линия его развития. Ранним летом 1914 г., незадолго перед началом первой мировой войны, которая застала его в пути, Малиновский выехал в Австралию как один из участников научной экспедиции, получивший стипендию Роберта Монда. После начала боевых действий ему как австрийскому подданному грозило интернирование, однако благодаря вмешательству лондонских профессоров, а в особенности К. Г. Зелигмана, он получил согласие австралийских властей на проведение научных исследований, а позже – даже финансовую поддержку от них. Благодаря этой помощи Малиновский смог провести полевые исследования на Новой Гвинее.
В целом Малиновский совершил три экспедиции в район полевых исследований. Первая из них (август 1914 – март 1915), инициированная проф. Зелигманом, ставила целью изучение племени маилу[131], населяющего южные берега Новой Гвинеи, в частности остров Тоулон (Toulon). Только две следующие экспедиции (май 1915 – май 1916, ноябрь 1917 – ноябрь 1918) на архипелаг Тробрианских островов с выездами на близлежащие острова позволили Малиновскому найти себя и свой район полевых исследований. Они имели особенное значение для «Аргонавтов» и для позднейших его работ, основанных на полевых материалах.
Прежде чем перейти к теоретическому анализу «Аргонавтов», нужно кратко напомнить о предыдущих работах Малиновского, в особенности о двух его книгах.
Первая из них «The family among the Australian aborigines» (1913), выполненная под руководством проф. Вестермарка и предложенная в качестве докторской диссертации в Лондонском университете, интересна как по своему содержанию, так и по примененному в ней методу. В ней Малиновский доказывает, вопреки еще распространенным в западной науке взглядам некоторых эволюционистов (например, Макленнана [MacLennan]), существование индивидуальной семьи у примитивных племен Австралии, а также развивает тезис о всеобщности института семьи и его историческое первенство по отношению к роду. Сформированный еще так рано тезис о фундаментальной роли примитивной семьи в системе родства должен был затем стать каноном всей науки о родстве, и лишь позднее некоторые «структуралисты», в связи с африканским материалом, внесли в него некоторые дополнения и поправки[132].
Но эта работа молодого, еще не достигшего тридцати лет ученого, интересна еще и в другом отношении – своими методологическими основаниями. Это исторически документированная, опирающаяся на существующие письменные свидетельства, то есть этнографические труды Спенсера и Гиллена, правительственные отчеты, административные доклады, заметки миссионеров, материалы местной прессы и тому подобные документы. Этот материал был исключительно добросовестно собран, проверен и критически оценен, в соответствии со всеми канонами исторического метода[133]. Лишь после этого автор приступает к выводам, чрезвычайно осторожно и с большим чувством реальности.
Я вспоминаю об этой подробности, поскольку мы увидим, что исторический метод является одним из самых существенных элементов так называемого функционального метода. Здесь следует серьезно задуматься над тем, был ли Малиновский на самом деле «аисторичным» или «антиисторичным», «лишенным исторического чувства»[134]. Не была ли его осторожность следствием того, что исторические реконструкции современных ему эволюционистов, не имевшие опоры в источниках, без применения археологического метода, без знания законов развития были на самом деле ненаучными, были просто сфабрикованной историей[135].
Вторая книга Малиновского, предшествующая его полевым исследованиям, – «Wierzenie pierwotne i formy ustroju spolecznego» [Примитивные верования и формы социального устройства], написанная на польском языке и изданная Академией наук (Краков, 1915). Большую любезность автору оказал Станислав Эстрайхер, который в тот период, когда Малиновский уже вел полевые исследования, сделал основательную редакционную правку рукописи[136].
Эта работа, ценная сама по себе, и, кроме того, – одна из немногих работ этого периода, написанная на польском языке, связана с ранней проблематикой Фрэзера. Автор в ней критически оценивает взгляды Дюркгейма и в меньшей степени – Вундта. Оперируя богатой библиографией, Малиновский здесь дает свидетельство своего совершенного знания этнологической литературы. Это касалось как религии, магии и мифа, так и проблем семьи и родства, с которыми он познакомился по изданным недавно исследованиям австралийской семьи.
Таким образом, отправляясь на полевые исследования, Малиновский уже имел основательную подготовку в области современных ему этнологических теорий, а разработка оснований и методов полевой этнографии, то есть эмпирической науки, занятой исследованиями ныне живущих обществ, должна была в значительной мере стать именно его личным вкладом в социальную антропологию.
* * *
Тема и основной мотив «Аргонавтов», который звучит во всей книге, – это обмен кула. Это обмен особого типа, охватывающий только определенные предметы, которые считаются туземцами особенно ценными. Это ожерелья из красных раковин, которые называются соулава, и браслеты из белых раковин, мвали. Оба эти предмета для туземцев выступают чем-то вроде наших драгоценностей и так и называются – ваигу’а. Передвигаясь в противоположных направлениях – соулава по часовой стрелке, мвали – в обратную сторону, они встречаются между собой и обмениваются. В то же время никогда не обмениваются одни и те же ваигу’а. кула – межплеменной обмен, он совершается между многими островными сообществами, расстояние между которыми часто достигает сотен километров, которые он объединяет в одно большое сообщество кула. Территориально он охватывает ряд островов и архипелагов Северо-Западной Меланезии, образующих замкнутое кольцо, основанием которого служит континентальная часть Новой Гвинеи.
Обмен ценностями является главным актом кула. Он всегда совершается публично с соблюдением определенных формальностей, что придает этому акту особо торжественный характер, наполовину ритуальный. Этот обмен не основан на коммерческих началах, хотя операциям кула часто сопутствуют обмены потребительских товаров, таких как пищевые продукты, гончарные или плетеные изделия, или другие рукодельные вещи. Эти торговые акции, однако, имеют совершенно иную цель, другую экономическую подоплеку. С ними связаны другие обычаи, туземцы называют их другим словом.
Кроме самого обмена кула – это еще и плавание по далеким и опасным морям, а также визиты к чужим, иноязычным племенам. Для гостей поддержка, которую они находят в домах своих партнеров, их гостеприимство и забота, и вытекающее из этого чувство безопасности как в физическом, так и в магическом смысле является условием, без которого эти визиты были бы невозможны. Таким образом возникает широкоохватная, объединяющая многие местности, организация кула, в рамках которой осуществляется заморская торговля.
Но кула – это еще и ряд других актов и действий, таких как постройка лодок и знание правил навигации, демонстрация продуктов питания, пиршества, культовые практики, разработанная система магии и мифология. К этому мы еще вернемся.
Я указал на несколько черт кула, которые образуют важный институт племенной жизни. Вокруг кула возникает ряд актов и действий, частью входящих в состав этого обмена, частью с ним связанных, а иногда, казалось бы, далеких от него, и все они образуют логически взаимосвязанную целостность. Такую картину, целостный очерк кула, автор дает в третьей главе. Читатель, который хотел бы получить общее представление об этом важном институте, действие которого пронизывает множество аспектов туземной жизни, должен прежде всего познакомиться с содержанием этой главы.
Картина кула, нарисованная этнографом, хотя она построена на информации, полученной в полевых исследованиях, не является лишь отражением, точной калькой высказываний и толкований туземных информаторов. Ведь даже самые сообразительные из туземцев, утверждает Малиновский, не имеют полной, целостной картины этого огромного института. Они знают его частности, понимают мотивы, какими руководствуются отдельные участники обмена, но они не могут сформулировать основные социологические функции кула. Такая картина целого, интерпретация функций кула в индивидуальной жизни партнеров, а также в жизни общества является мысленной конструкцией, которую создает этнограф. Она возникает на основании личных наблюдений за действиями людей и на сопоставлении высказываний информаторов с некоторыми теоретическими предпосылками. Наблюдение человеческих действий или запись высказываний – это еще далеко не вся научная работа. Для того чтобы они стали научным построением, нужен длительный процесс, совершающийся в уме исследователя. Лишь его конечный продукт – совокупность культурно значимых обобщений, основанных на индуктивных посылках и представленных в виде закономерностей – становится научной конструкцией. Можно добавить, что теоретические конструкции социальной антропологии, то есть в данном случае создание целостной картины института кула, не отличаются принципиально от конструкций в точных науках. Разница только количественная. В то время как законы физики могут быть выделены из более широкого описательного контекста, выражены в нескольких общих принципах, сформулированных количественно, такая процедура была бы малопродуктивна в науках о человеке. Эти законы, выступающие, как мы уже отметили, в виде некоторых абстрактных конструкций, должны получить в гуманитарных науках полное материальное содержание, должны быть качественно связанными с другими областями человеческой деятельности. Социальная антропология, поскольку она является теоретической наукой, должна быть глубоко укоренена в конкретной исторической действительности.
Характеризуя обмен кула, мы употребили несколько раз слово «институт». Это слово у Малиновского обладает определенным значением и выступает в роли полезного и оперативного инструмента полевого исследования. Социолог, я думаю, назвал бы его некоторой подсистемой, не индифферентной, но сконструированной для некоторых целей, культурно определенных и вытекающих из господствующей системы ценностей. Таким образом, институт у Малиновского – это всегда сложное, многомерное образование, совокупность межчеловеческих отношений, имеющая свой собственный персонал (человеческий субстрат), свой мотивирующий мир ценностей (карту), свою совокупность норм и предписаний, свои определенные действия и свою материальную базу. Эту совокупность межчеловеческих отношений этнограф видит в сфере своих полевых исследований как конкретную человеческую группу. Эта группа, или человеческий коллектив, находится в определенных взаимных отношениях, а также, что исключительно характерно для системы Малиновского, она всегда связана с культурно определенными человеческими потребностями, которые удовлетворяются всем арсеналом культуры.
Институты в системе полевой этнографии Малиновского являются основными, неделимыми элементами культуры – ее клетками, не сводимыми к более мелким единицам. Атомизация культуры, ее разложение на отдельные элементы или свойства, как это делали эволюционисты или немецкая историческая школа, недопустима. В то же время институт или подсистемы всегда соотнесены со всем содержанием культурных систем, понимаемых здесь как некоторые функционирующие целостности.
Имея перед собой общий абрис кула и выяснив смысл понятия «институт» в системе Малиновского, окинем взглядом строение всей книги.
Книга начинается общей характеристикой меланезийских сообществ, принимающих участие в кула. Здесь приводятся данные об этнических различиях и расовом составе, красочные описания ландшафтов и пейзажей, внешнего вида аборигенов, их убранства, типов строений и очертаний деревень. Здесь мы находим также некоторые данные о социальной структуре, разделении труда, хозяйственных специализациях некоторых островных сообществ. Эти данные, почерпнутые из существующих этнографических работ, главным образом из книг К. Г. Зелигмана, а также дополненные личными наблюдениями, сделанными во время краткого пребывания автора на некоторых из этих островов, не выходят, однако, за рамки принятого стандарта этнографического исследования.
Картина усложняется в главе II, где мы попадаем на Тробрианские острова, хорошо знакомые автору. Но это все еще вступительный очерк, передающий первое впечатление этнографа при встрече с местом полевых исследований, то есть в тот момент, когда чувства исследователя обострены, когда он все видит зорко и необычайно метко. Мы следуем за автором на остров Бойова, в его северный район Киривина. Он делится с нами впечатлениями от встреченных здесь антропологических типов, рассказывает о том, как выглядят женщины и каково их положение в жизни племени. Он показывает нам туземную деревню, ведет в огороды, рисуя подробную картину труда, рассказывает об увлечениях людей, работающих в них, а также о связанной с этим магии. Здесь мы находим также исчерпывающие данные о семье, об отношениях родства по материнской линии у жителей Тробрианских островов, сведения о кланах и подкланах, территориальной структуре, а также много сведений о политической организации и о роли вождей и начальников в племенной жизни. Автор вводит нас также в мир верований и культов аборигенов, упоминает о роли черной магии в их жизни. Мы знакомимся с важнейшими районами архипелага Тробрианских островов, причем картина создается под углом зрения центральной темы книги – обмена кула.
После описания института кула, о чем мы уже говорили, автор приступает, начиная с главы VI, к подробному описанию обмена. Описание это вместе с рассказом о сопутствующих обмену действиях составляет содержание остальных глав книги. Обратим здесь внимание только на важнейшие моменты.
Автор описывает туземную лодку, связанные с ней оценки и расчеты, а также ее устройство, состав экипажа, распределение ролей, командования и принцип собственности на нее – короче, всю ее социологию. Затем идет описание технологических процессов, связанных с постройкой большой лодки, способной ходить в дальние морские экспедиции кула. Здесь идет описание того, как выбирают и срубают соответствующее дерево, рассказ о сопутствующих этому магических процедурах, о том, как срубленный ствол транспортируют в деревню, как долбят колоду, как строят надводную часть лодки и стягивают ее бечевой – и все это с подробным описанием магии и мифов, связанных с кула. Далее описывается спуск лодки на воду, пробная регата, которой сопутствует ряд вознаграждений и обязательных подарков. По этому поводу автор высказывает некоторые интересные теоретические соображения о социологии труда или психологии дарения, пытаясь привести их в определенную систему.
После описания подготовительных действий автор нас переносит в деревню Синакета в южной части острова Бойова, откуда, после того как соберутся лодки и будут совершены необходимые обряды и магические процедуры, должна отправиться большая заморская экспедиция, увалаку.
Автор, который сам принимал участие в некоторых этапах таких путешествий, а также участвовал в отправке или прибытии флотилии в гости к чужим племенам, живо и красочно описывает отдельные этапы экспедиции кула, ее проторенные пути, традиционные места стоянок, наконец, прибытие в чужие края. Каждому из этапов сопутствуют магические процедуры, а также богатая мифологическая оправа. Плавание по чужим и далеким морям на столь утлых суденышках – это всегда предприятие рискованное, опасное, несмотря на знание правил навигации, метеорологические познания туземцев, их ориентацию в сезонных ветрах и морских течениях. С плаванием, как и с другими действиями кула, также связана развернутая система магии. Эта система должна обеспечить успешное плавание, безопасность в чужой стране, где каждый туземец ощущает физическую угрозу, как и угрозу чужой магии. Она должна помочь заполучить самые ценные ваигу’а, успешно обменять товары, обойти соперников и много другое. Материал, собранный в связи с магией кула, послужил Малиновскому основанием для оригинальной теории магии, контуры которой уже намечены в «Аргонавтах».
Нет необходимости множить примеры. Уже приведенных достаточно, чтобы показать, как построена книга. Прежде всего, как мы помним, автор дал нам общий очерк самого института кула, представив его как определенную, логически упорядоченную целостность, затем он постепенно расширяет эту конструкцию, привлекая все больше действий и предприятий кула: все экономические действия, связанные с обменом, ритуальные приемы и пиршества, публичные демонстрации, удовлетворяющие эстетическим потребностям аборигенов, но прежде всего развернутую и внушительную по масштабу магию и мифологию кула. Таким образом, действия, связанные с кула, пронизывают почти все сферы племенной жизни. Исследования функций института кула, то есть того, чем он является и какую роль играет в жизни племени, затрагивают всю тробрианскую культуру. Так еще в конкретных описаниях Малиновский уже реализует все постулаты функционального метода до того, как он был явно сформулирован и приобрел теоретическую форму.
Еще раз обратимся к конструкции книги и попробуем сформулировать проблему так, чтобы она была более понятной современному читателю. Исходным пунктом для нас будет превосходный, почти исчерпывающий материал, какой Малиновский приводит об этом небольшом, изолированном островном обществе, с примитивной технологией и относительно простыми формами социальной организации. Целостное описание социальной действительности становится возможным благодаря относительной простоте описываемого социума. Столь детальное описание культурной целостности было бы невозможно, если бы речь шла о высокоразвитых индустриальных обществах.
Возникает вопрос, возможно ли вообще такое целостное описание, и если да, то каким требованиям оно должно отвечать. Этот вопрос имеет огромное значение для методологии гуманитарных наук, а мы здесь попробуем ответить на него, опираясь на материал, содержащийся в «Аргонавтах».
По-видимому, такое описание должно содержать три основных элемента, которые также явно просматриваются в описании Малиновским тробрианской реальности. Оно должно включать элементы исторического метода, который отвечает на вопрос «почему?», «отчего это произошло?»; должно соответствовать методу точных наук, отвечая на вопрос «как?», «как это происходит?», то есть указывая механизм функционирования данного социального явления; наконец, оно должно содержать элементы гуманитарно-социологического анализа, чтобы отвечать на вопрос, столь важный для всех человеческих дел – «зачем это?». Как мы увидим, все эти три элемента сходятся в аналитическом описании, содержащемся в «Аргонавтах».
Нет сомнения, что основным является исторический метод, то есть тип анализа, относительно хорошо известный, имеющий свою богатую традицию в гуманитарном знании. Более того, я думаю, мы не будем далеки от истины, если скажем, что все методологические основания гуманитарных наук выросли из исторического метода и что для многих из нас до недавнего времени, да во многих случаях еще и теперь, он был единственным научным методом, применяемым в гуманитарном знании.
Надо подчеркнуть, что исторический метод был весьма умело адаптирован Малиновским к обществам, не имеющим письменности, то есть не имеющим никаких устойчивых источников и документов. В таких условиях исследователь сам создает свои источники на основе наблюдения человеческого поведения, а также записанных высказываний информаторов, о чем было сказано во Введении. Антропология поэтому по необходимости расширительно трактует старый принцип quod non est in scriptu non est in vita[137], который до недавнего времени был нерушимым каноном гуманитарного знания.
Но антрополог, который не располагает, как историк, письменными источниками, вынужден еще и по-другому применять исторический метод, а тем самым также и модифицировать его до некоторой степени. Так, антрополог, исследующий общества с примитивной культурой, не имеющие письменности, если он желает придерживаться принципа эмпиризма, должен ограничиться исследованием не слишком далекого прошлого, следы которого еще остались в человеческой деятельности, в наблюдаемой традиции, или в сохранившемся реликте материальной культуры. Он должен помнить, что живущие, как правило, в жарком климате общества вообще не сохраняют на своей территории следов своих простых технологий. В этих условиях антрополог должен быть особенно чуток к тому, что всякая отдаленная по времени, реконструированная история может с легкостью завести его в ловушку, стать историей без источников, пустой спекуляцией.
С другой стороны, некоторые ограничения связаны с самими полевыми исследованиями, где момент, когда исторический факт подгоняется под чью-либо идеологию, очень трудно определить. У полевого исследователя нет достаточных причин и оснований для того, чтобы утверждать, являются ли, например, собранные им генеалогии достоверными историческими документами, или же в них делаются определенные поправки и дополнения под углом зрения актуальных потребностей какой-то группы, которая пыталась бы таким образом обосновать, например, свои притязания на землю.
При всех этих оговорках исторический метод, применяемый к фактам, не слишком отдаленным по времени, соблюдающий все строгие правила исторического эмпиризма, остается и впредь основным инструментом каждого полевого исследователя и весьма существенным элементом описания всякой социальной действительности. Он дает объяснение в категориях причинности, устанавливает причинно-следственную связь, когда функцию можно определить как следствие ранее существовавшего состояния.
Исторический метод, однако, – не единственный исследовательский инструмент, каким пользуется антрополог при полевых исследованиях, и не является исключительным способом описания социальной действительности. Исторический метод в системе Малиновского очень удачно сопряжен с методами точных и естественных наук. Важным для профессии этнографа следствием этого сочетания является использование при описаниях социальной жизни систематических, продолжительных и всесторонне контролируемых наблюдений, то есть метода, используемого естествоиспытателем в лабораторных экспериментах. Применение этих методов придает социальной антропологии характер теоретической науки, и на них основана теоретическая конструкция научного описания социальной действительности. Как уже было сказано, благодаря этому методу возможны общие утверждения, устанавливаются социальные закономерности, позволяющие предвидеть будущее, хотя не в такой степени, как, например, в физических науках. Поэтому социальные законы, хотя они выводятся так же, как законы точных наук, будут иметь несколько иной характер. Они по необходимости контекстуальны и не всегда могут быть выражены в количественных категориях.
Понятие функции в этом случае аналогично математической функции f(x), поскольку здесь необходима определенная адаптация к особенным социальным условиям. Не входя в подробности, напомним, что такие адаптации впервые совершил Дюркгейм, который определил функцию в социальных науках как вклад некоторого элемента (то есть некоторых действий) в полную систему таких же действий, в которую входит этот элемент. Другими словами, у Дюркгейма функция содержится в целостной системе, которая существует как таковая благодаря совместному действию всех входящих в ее состав элементов[138]. Акцент у Дюркгейма поэтому ставится на структурные аспекты, тогда как Малиновский, в особенности в своих более поздних работах, придает понятию функции значение более динамическое и вместе с тем оперативное. Его существенный смысл он видит в связывании между собой отдельных элементов или аспектов культуры в определенную последовательную и значимую для данной действительности схему взаимозависимости. В этой системе поэтому важны не столько законы исторической причинности, сколько законы корреляции, которые в описаниях социальной жизни всегда исторически обусловлены, имеют значение только в рамках данной группы. В социальных описаниях законы корреляции не всегда можно сформулировать в количественных категориях, но в очень многих случаях могут быть выражены только качественно.
Сочетание исторического метода с методами точных наук не обеспечивает, однако, исчерпывающего описания социальной действительности. Здесь имеет место также третий момент, который играет принципиальную роль в системе Малиновского. Все человеческие действия имеют телеологический аспект, целенаправленность, они совершаются ради удовлетворения человеческих потребностей. Поэтому всякое научное описание социальной действительности должно также учитывать и этот момент, дать ответ на вопрос «для чего все это существует или действует?». Для системы Малиновского характерно установление определенной иерархии потребностей, а также культурного аппарата, служащего их удовлетворению. В ее основании лежит удовлетворение фундаментальных биологических потребностей, которые постепенно становятся все более дифференцированными, далекими от биологии, все более производными.
Хотя вся эта система как общая теория потребностей не была доработана до конца Малиновским, даже в своем нынешнем виде она является большим достижением социальных наук. Без сомнения необходимо будет выработать новые понятия и средства исследования или уточнить уже существующие, хотя не вполне определенные понятия, такие как «культурный стандарт» и «схема» (charter). Но также необходимо учитывать новые факторы, такие как временной момент, а также шкалу удовлетворения потребностей (полного, частичного, нулевого) как одного из существенных факторов динамики культурных изменений. Функция в этой третьей системе может быть инструментально определена как способ, а может быть, также и как шкала удовлетворения потребностей в границах данного культурного стандарта, определенного доминирующей системой ценностей.
Вся эта проблема, как я уже отметил, требует дальнейших теоретических уточнений, тем не менее ее методологическая значимость очень велика. В исследованиях конкретной социальной действительности этот метод открывает путь анализа целенаправленных предприятий и ориентации индивидов и человеческих групп, вынуждает также исследователя определить действующий в данной группе культурный стандарт и исследовать систему ценностей. Излишне подчеркивать, что это те смыслы, которые лежат в самих основаниях всякого гуманитарного познания, вопросы исключительно важные не только для формирования материальных условий человеческой жизни в наше время, но и вопросы, касающиеся самого существа и смысла жизни. Поэтому наука не может пройти мимо этих смыслов, отдавая их, как это часто бывало в прошлом, на откуп религии и метафизике. Они должны сегодня – в эпоху разрешения массовых и необычайно сложных проблем человечества – находиться в центре интересов науки о человеке.
Вернемся еще раз к книге, которая, напомним, вышла в свет в 1922 г. Она принесла автору широкую известность и открыла дорогу к блистательной академической карьере в Англии, которая увенчалась созданием специально для него в 1927 г. кафедры социальной антропологии в Лондонском университете. С нее начался блестящий период жизни Малиновского, когда выходили важнейшие его работы и окончательно выкристаллизовывались его научные взгляды.
И действительно, «Аргонавты» внесли фермент жизни в мировую этнологическую литературу, особенно оказав большое влияние на британскую этнологию. Возник новый тип научной репрезентации полевых исследований, какого не знала прежняя этнологическая литература. Обычным на рубеже XIX–XX столетий способом подачи этнографической информации была довольно схематическая разработка, которая включала информацию о географической среде, антропологических типах, описание предметов материальной культуры, к чему иногда добавлялись таблицы видов родства и несколько генеалогий. Кроме того, эти разработки содержали какое-то количество разрозненных, не связанных между собой данных о культовой жизни, магических обрядах и фольклоре исследуемого племени или района. Несколько позднее как тип разработки появляется survey или обзор больших этнических территорий, совершаемый во время предпринимаемых с этой целью (но обычно имеющих более широкие научные цели) научных экспедиций.
Лишь на этом фоне очевидна новизна, революционность «Аргонавтов», то есть исследования определенной этнографическо-социологической проблематики, основанного на материале, собранном исключительно под этим углом зрения и в опоре на собственные теоретические предпосылки. Она, как уже было сказано, имела свою теоретическую конструкцию, образует органически связанную целостность, поражающую богатством этнографической документации, не имеющую себе равных во всей тогдашней этнографической литературе, а может быть, и по сей день непревзойденную. Это не схематическое безжизненное сопоставление разрозненных этнографических фактов, но повествование о живых людях, которых мы встречаем в различных житейских обстоятельствах, во время их обыденных занятий и действий в периоды напряженной работы в огородах или в моменты отдыха и развлечений в деревнях, в дальних морских экспедициях или в условиях домашней и семейной жизни. Это не «дикари», сенсационными или даже возбуждающими ужас практиками которых пичкала читателя старая этнологическая литература. Это такие же, как мы, люди, только представленные на фоне их уникальной среды, их непохожих на наши обычаев, обрядов и житейских устремлений. Этой широкой человеческой перспективы автор никогда не теряет, а такие фигуры, как вождь То’улува и его жена, колдун Багидо’у, изображены со всей конкретностью и выразительностью. Автор смотрит на них всегда с пониманием и симпатией, их человеческие слабости трактует терпимо, а иногда также с долей философской рефлексии и доброжелательного юмора. Добавим, что книга написана очень талантливо, что автор помимо человека, который здесь всегда стоит на первом плане, замечает также и фон, способен передать настроение, экзотику островов Южных Морей, риск и романтику торговых экспедиций здешних мореплавателей, вводит нас в мир фантазии и фольклора, связанных с красотой пейзажа. Эта прекрасная книга, помимо своих научных достоинств, интересующих специалистов, должна заинтересовать также и широкий круг читателей.
Как мы уже говорили, «Аргонавты западной части Тихого океана» были новым типом исследования, какого не знала старая этнологическая литература, и именно так она и была воспринята научным миром, что в Англии выразил Фрэзер в своем предисловии к ней, а значительно позднее в Америке – Клакхон (Kluckhohn) и Крёбер (Kroeber), если назвать только эти наиболее представительные мнения[139]. Этот тип полевой разработки, часто называемый функциональной монографией, нашел многочисленных последователей и продолжателей в других странах. Более всего, однако, он получил распространение в британской антропологии, став образцом современной этнографической разработки. Таких монографий уже вышло несколько десятков и было бы нелегко перечислить их все[140]. Это поставило этнографию перед новыми проблемами – необходимостью выделения эмпирической полевой этнографии из более широкого объема исторической этнологии, как двух равноправных направлений[141], а также более широкого и глубокого истолкования сравнительного материала. Дискуссии на эту тему еще не окончены.
В то же время повсеместно принят метод интенсивных полевых исследований, который стал прочным завоеванием современной этнографии. Сегодня, после Малиновского, нельзя уже проводить серьезных полевых исследований без длительного пребывания среди исследуемого общества, без знания туземного языка, но прежде всего без соответствующей теоретической подготовки. Выучка полевого исследователя, как теоретическая, так и методологическая, становится обязательной чертой антропологических программ во многих университетских центрах, и этому вопросу уделяется большое внимание[142]. Если сегодня исследования не длятся так долго и результаты достигаются в общем быстрее и экономичнее, то в этом заслуга первых пионеров, которые разработали соответствующие образцы и технику исследования. Именно таким образцом, до сих пор непревзойденным, являются «Аргонавты западной части Тихого океана» […].
Список иллюстраций
I – Палатка этнографа на берегу Ну’агаси
II – Лисига начальника (персональная хижина) в Омаракана
III – Улица Касана’и (Киривина, Тробрианские острова)
IV – Сцена в Йоуравоту (Тробрианские острова)
V – Сцена на берегу Силосило (район Южных Массимов)
VI – Деревенская сцена во время торжеств со’и
VII – На островах Амфлетт
VIII – Группа туземцев в деревне Туква’уква
IX – Мужчины одного ранга из Киривина
X – Рыбаки из Тейава
XI – Типичная накубуквабуйа (незамужняя девушка)
XII – Девушки с Бойова
XIII – Танец кайдебу
XIV – Танцующие в полном убранстве
XV – Семейная группа
XVI – Браслеты
XVII – Двое мужчин в браслетах
XVIII – Два ожерелья, сделанные из красных дисков спондилуса
XIX – Две женщины, украшенные ожерельями
XX – Собрание кула на берегу Синакета
XXI – Лодка масава
XXII – Помещение лодки в ангар
XXIII – Лодка на плаву
XXIV – Рыбацкая лодка (калипоуло)
XXV – Долбление лодки в деревне
XXVI – Вырезание табуйо
XXVII – Постройка вага (waga)
XXVIII – Изготовление оснастки
XXIX – Рулоны высушенных листьев пандануса
XXX – Спуск лодки на воду
XXXI – Тасасориа на берегу Каулукуба
XXXII – Хранилище ямса начальника деревни Касана’и
XXXIII – Заполнение хранилища ямса в Йалумугва
XXXIV – Показ свиней и батата при раздаче продуктов (сагали)
XXXV – Коллективное приготовление мона (лепешки из таро)
XXXVI – Сцена васи (церемониальный обмен овощей на рыбу)
XXXVII – Вава, непосредственный обмен овощей на рыбу
XXXVIII – Коутау’йа, один из вождей Синакета
XXXIX – Нагруженная лодка
XL – Вага плывет в экспедицию кула
XLI – Оснастка лодки
XLII – На островах Амфлетт
XLIII – Прибытие на берег в главной деревне Гумасила
XLIV – Технология изготовления горшков (I)
XLV – Технология изготовления горшков (II)
XLVI – Красивые экземпляры амфлеттианской посуды
XLVII – Погрузка посуды в лодку на Гумасила
XLVIII – Флотилия кула останавливается, чтобы совершить заключительный обряд мвасила
XLIX – Магия красоты мвасила
L (A) – Обработка раковин калома (I)
L (B) – Обработка раковин калома (II)
LI – Обработка раковин калома (III)
LII – Обработка раковин калома (IV)
LIII – На берегу Набвагета
LIV – Добуанские лодки, вытащенные на берег Синакета
LV – Несколько лодок, пришвартованных в мелкой лагуне близ берега
LVI – Гости с Добу на Синакета
Читать бесплатно другие книги:
