Избранное. Аргонавты западной части Тихого океана Малиновский Бронислав
Человек, хорошо знающий кайга’у, считается способным невредимо путешествовать по самым опасным морям. Известный вождь Манийува, который славился как один из самых больших знатоков и кайга’у, и других видов магии, умер во время экспедиции на Добу около двух поколений тому назад. Его сын Марадиана научился кайга’у у своего отца. И хотя мулукуауси чрезвычайно опасны в присутствии трупа, и хотя туземцам никогда даже и не пришло бы в голову положить мертвое тело в лодку, тем самым умножив возможности нападения ведьм, однако Марадиана, доверяя своей кайга’у, благополучно привез тело отца назад на Бойова. Это деяние, свидетельство и великой удали отважного морехода, и действенности магии кайга’у, осталось в памяти и в традиции туземцев. Один из моих информаторов, похваляясь своей кайга’у, рассказал мне, как однажды он совершал свои ритуалы, возвращаясь из Добу. В результате этого возник такой туман, что остальные лодки сбились с пути и прибились к острову Кайлеула. И впрямь: если мы и можем говорить о живом веровании (то есть о таком, которое сильно воздействует на человеческое воображение), то особенно ярким примером его служит вера в опасность на море со стороны мулукуауси. В моменты душевного стресса, во время даже самой незначительной опасности на море или тогда, когда рядом кто-то умирает или уже умер, туземцы сразу же эмоционально реагируют в духе этого поверья. Невозможно жить среди этих туземцев, говорить на их языке и участвовать в их племенной жизни, постоянно не сталкиваясь с верой в мулукуауси и в эффективность магии кайга’у.
Как и во всех других видах магии, и здесь тоже есть разные системы кайга’у, то есть разные формулы, слегка различающиеся в выражениях, хотя обычно сходные в их основных словесных формулировках и в «ключевых» выражениях. В каждой системе магии имеются два основных вида заклинаний – гийотанава или кайга’у «Низа» и гийорокайва или кайга’у «Верха». Заклинание первого вида обычно состоит из короткой формулы или формулы, произносимой над некоторыми камнями и небольшим количеством извести в горшочке для извести и корнем имбиря. Гийотанава, как на это указывает само название, – это магия, направленная против злых сил, подстерегающих утопающих снизу. Эти заклинания закрывают «разверзающиеся бездны» и заслоняют терпящих кораблекрушение от взора акул. Они охраняют их и от других злых предметов, которые могут вызвать смерть тонущего человека. Магия гийотанава прогоняет или ослепляет встречающихся на берегу маленьких морских червей, крабов, ядовитую рыбу soka и рыбу-пилу баибаи’и, равно как и скачущие камни – винейлида или ну’акекепаки. Самым, пожалуй, экстравагантным в этой связи является вера в то, что токвалу, вырезанные человеческие фигурки на носу лодки, и получеловеческие изображения на верхушке мачты, называемые гувайа, равно как ребра лодки, могут «съесть» утопающего, если этому не противодействовать магией.
Кайга’у «Верха» или магия гийорокайва состоит из длинных заклинаний, произносимых над некоторым количеством имбирного корня в некоторых случаях перед плаванием, во время плохой погоды и кораблекрушения. Она направлена исключительно против мулукуауси и потому образует наиболее важный класс из этих двух. Эти заклинания никогда нельзя произносить ночью, так как в этом случае мулукуауси могут увидеть и услышать человека и сделать его магию недейственной. Опять-таки и если заклинание «Верха» читается на море, то его необходимо произносить так, чтобы колдун не был покрыт водяной пылью, ибо если морская вода увлажнит его губы, то ее запах скорее привлечет, чем рассеет летающих ведьм. Человек, который знает кайга’у, должен быть еще и очень осторожен во время еды. Когда он ест, дети не должны ни говорить, ни играть рядом, ни вообще как-то шуметь; никто не должен в это время обходить его за спиной или показывать на что-нибудь пальцем. Если что-то такое отвлечет человека во время еды, то он должен сразу же прекратить еду и не возобновлять ее до следующего приема пищи.
Основная идея магии кайга’у в том, что она создает определенного рода туман. И мулукуауси, преследующая лодку, и акулы, и живые камни, которые лежат на дне, подстерегая мореходов, и морские глубины со всеми их ужасами, и обломки лодки, готовые причинить вред ее владельцу, – все это ослепляется туманом, который поднимается во исполнение заклинания. Итак, парализующий эффект этих двух главных форм магии и специализированная сфера влияния каждой из них – таковы четкие и ясные догматы туземных верований.
Но и здесь мы опять-таки не должны пытаться слишком далеко заходить в интерпретации этих догматов. Своего рода туман застилает глаза всех злых существ или ослепляет их, из-за чего туземцы невидимы для них. Но спрашивать, создает ли кайга’у настоящий туман, видимый также и человеку, или же сверхъестественный туман, видимый только мулукуауси, или же он просто ослепляет их глаза, чтобы они не могли ничего видеть, значило бы спрашивать слишком много. Тот же самый туземец, который будет похваляться, что он вызвал настоящий туман – столь густой, что из-за него спутники сбились с пути, на следующий день совершит кайга’у в деревне во время погребения и будет уверять, что мулукуауси сейчас в тумане, хотя воздух, и это всем очевидно, как нельзя более прозрачен. Туземцы расскажут, как, плывя в ветреный, но погожий день после произнесения кайга’у в лицо ветру, они слышат визг мулукуауси, которые, теряя своих спутниц и наводящий на след запах, кличут друг друга в темноте. И опять-таки некоторые выражения подтверждают, судя по всему, то представление, что кайга’у – это по преимуществу магическое воздействие на глаза ведьм. Туземцы говорят:
«Индудубила матала мулукуауси» – «Это затемняет глаза мулукуауси» или «Игуйугвайу» – «Это ослепляет». А если спросить: «Что же тогда видят мулукуауси?», они ответят – «Они увидят только туман. Они не видят место, они не видят людей, только туман».
Значит, и здесь, как во всех других повериях, существуют некоторые, и весьма существенные, расхождения во мнениях и во взглядах, и только очень общие их контуры точно определены традицией, воплощены в ритуале и выражены фразеологией магических формул или положениями мифов.
Таким образом, я показал, как туземцы встречают опасности моря; мы обнаружили, что главной идеей, лежащей в основании этого положения, является убеждение в том, что в случае кораблекрушения люди оказываются полностью в руках колдуний и что спастись от них можно только благодаря собственной магической защите. Эта защита состоит из обрядов и магических формул кайга’у, основные принципы которой нам тоже уже известны. Теперь же нам предстоит дать последовательное описание того, как совершается эта магия, когда толивага снаряжает экспедицию. Следя за ее ходом, мы должны рассказать и о том, как туземцы представляют себе кораблекрушение и каким, судя по их верованиям, должно быть поведение потерпевшего крушение экипажа.
III
Этот рассказ я приведу в строгой последовательности – так, как мне его рассказывали некоторые из наиболее опытных и известных тробрианских мореходов из Синакета, Обураку и Омаракана. Можно представить себе, что в точности такой же рассказ поведает ветеран-толивага своим усагелу на побережьи Йакум: именно такой рассказ слышат члены нашей экспедиции кула, рассевшиеся ночью вокруг костров. Один из стариков, широко известный и превосходный знаток кайга’у, гордящийся этим, расскажет свою историю, дотошно входя во все ее детали, хотя зачастую все остальные уже могли слышать все это раньше и даже помогать при совершении его магии. Затем он перейдет к крайне реалистическому описанию истории кораблекрушения, зримо обрисовывая каждый его момент так подробно, как если бы он и сам его пережил. Строго говоря, никто из ныне живущих туземцев не имеет никакого личного опыта такого рода катастроф, хотя многим и удавалось побеждать трудности штормовой погоды. Основываясь как на этом, так и на том, что они сами слышали о кораблекрушениях (таких, какими их представляет традиция), туземцы расскажут эту историю с характерной живостью. Таким образом, приведенное ниже повествование является не только суммой туземных верований, но и само по себе является этнографическим документом, представляющим ту манеру, в которой такого рода история была бы рассказана у костра на привале, причем одна и та же тема снова и снова повторялась бы одним и тем же рассказчиком, которому внимает одна и та же аудитория, – точно так же, как дети или крестьяне Восточной Европы слушают хорошо знакомые сказки или выдумки. Единственным отклонением от того, что при такого рода рассказе о кораблекрушении могло бы иметь место в реальности, является введение в текст магических формул. Рассказчик и впрямь мог бы повторить магические заклинания – но только повествуя при ясном свете дня, в своей деревне, в кругу близких родственников и приятелей. Однако произнесение заклинаний на маленьком островке посреди океана, да к тому же и ночью, было бы нарушением табу кайга’у; никогда и никто не прочел бы своих магических заклинаний при многочисленных слушателях – разве что в особых случаях во время бдения над телом покойного, где от людей ждут, чтобы они произносили свои заклинания вслух и в присутствии сотен слушателей.
Возвращаясь опять к нашей группе мореходов, сидящих под низкорослыми деревьями пандануса на острове Йакум, давайте же послушаем рассказ одного из спутников отважного Марадианы, теперь уже покойного. Рассказ этот слушает один из потомков великого Манийуву. Он расскажет нам, как ранним утром в день отъезда из Синакета, а иногда и на следующее утро, когда они покидают Мува, он совершает первый обряд кайга’у. Завернув кусочки леййа (корень дикого имбиря) в обрывок сухого бананового листа, он произносит над ним длинное заклинание гийорокайва, или кайга’у «Верха». Он говорит это заклинание в сам лист, свернутый в виде рожка с кусочком имбирного корня на дне, так, чтобы заклинание могло пропитать собой то вещество, которое должно быть заколдовано. Потом он сразу же заворачивает лист так, чтобы заключить в нем магическую силу, и колдун кусочком лыка или веревки привязывает этот сверток к своему левому плечу. Иногда он заколдовывает два кусочка имбиря и делает два сверточка: второй он повесит на шнурке ожерелья и будет носить у себя на груди. Наш повествователь, который является капитаном одной из лодок, будет, вероятно, не единственным из собравшихся вокруг костра туземцев, который носит сверток с заколдованным имбирем; ведь хотя толивага должен всегда совершать этот обряд так же хорошо, как и всю остальную магию кораблекрушения, но, как правило, и некоторые другие старейшие члены его экипажа ее тоже знают и тоже приготовили свои магические узелки.
Вот одно из заклинаний гийорокайва в том виде, в каком его старик прочитал над корнем имбиря:
Гийорокайва 1 (Леййа Кайга’у)
«Я покрою туманом Му’йува!» (повторяется). «Я покрою туманом Мисима!» (повторяется). «Туман поднимается; туман заставит их дрожать. Я покрою туманом перед, я застелю туманом тыл; я покрою туманом тыл, я застелю туманом перед; я наполняю все туманом, туман поднимается; я наполняю все туманом – туманом, который заставит их дрожать».
Это вступительная часть формулы, очень ясная и легко переводимая. Туман вызывается магически; слово «туман» повторяется с несколькими глагольными сочетаниями с применением ритмических эффектов и аллитераций. Выражение «дрожать» – майсиси – относится к особому поверию, согласно которому, когда колдун или колдунья приближается к жертве, а этот человек парализует из встречным заклинанием, они перестают ориентироваться и останавливаются, дрожа, на месте.
Главная часть этого заклинания начинается со слова ага’у – «я покрою туманом», которое, как все такого рода ключевые слова заклинаний, первым из всех интонируется в длинном и монотонном запеве, а потом быстро повторяется с рядом слов; потом слово ага’у заменяется выражением ага’у сулу, что означает «я покрою туманом и собью с пути», которое в свою очередь уступает место словам ага’у бода – «покрою туманом, застелю». Список слов, повторяемых потом с каждым из этих трех выражений, очень длинен. Он начинается словами «глаза колдуний»; потом «глаза морского краба». Потом, всегда со словом «глаза», перечисляются те животные, черви и насекомые, которые угрожают тонущим в море людям. Когда список исчерпан, повторяются названия различных частей тела, а в конце читается длинный перечень деревень с предшествующим ему словом ага’у, образуя такого типа фразы: «Я закрою туманом глаза женщин из Вавела» и т. д.
Давайте же реконструируем фрагмент этой средней части. «Я покрою туманом!..», «Я покрою туманом, я покрою туманом глаза колдуний! Я покрою туманом глаза малых крабов! Я покрою туманом глаза крабов-отшельников! Я покрою туманом глаза насекомых на берегу!..» и т. д.
«Я покрою туманом руку, я покрою туманом ногу, я покрою туманом голову, я покрою туманом плечи!..» и т. д.
«Я покрою туманом глаза женщин из Вавела; я покрою туманом глаза женщин из Кауласи; я покрою туманом глаза женщин из Кумилабвага; я покрою туманом глаза женщин из Вакута…» и т. д., и т. д.
«Я покрою туманом, отведу глаза колдуний; я покрою туманом, отведу глаза маленького краба!..» и т. д., и т. д.
«Я покрою туманом, закрою глаза колдуний, я покрою туманом, закрою глаза маленького краба…» и т. д., и т. д.
Легко заметить, каким длинным бывает это заклинание, – а особенно в средней его части, когда колдун часто возвращается к тому, с чего он начал и опять и опять повторяет ключевое слово с другими. По сути, можно это считать типичным тапвана, или средней частью длинного заклинания, где ключевые слова, так сказать, вставляются в разные другие выражения. Одна из черт этой средней части особенно замечательна, а именно то, что она начинается с тех существ, которые находятся внизу – крабов, насекомых и червей: к ним-то и взывают, хотя это заклинание и относится к типу гийорокайва, то есть магии «Верха». Это – часто встречающаяся непоследовательность: противоречие между идеями, воплощенными в заклинании, и теорией магии, в том виде, в каком она эксплицитно сформулирована информаторами. Части тела, перечисляемые в тапвана, относятся к самому заклинателю и его спутникам в лодке. Посредством этой части заклинания он окружает себя и своих спутников туманом, который делает их невидимыми для всех злых сил. После того, как длинная тапвана уже прочитана, следует последняя часть заклинания, которая в этом случае не распевается, но произносится низким, убедительным, нежным голосом.
«Я ударю по твоим бокам, я сверну твою циновку, твою выбеленную циновку из пандануса; я сделаю из нее покров для тебя; я возьму твою доба (юбку из травы), в которой ты спишь; я прикрою твою поясницу, останься там, храпи в своем доме! Я останусь один (здесь называется имя заклинателя). Я останусь на море, я поплыву!»
Эта последняя часть интересно высвечивает веру туземцев в мулукуауси. Мы встречаем здесь выражение той идеи, что тело ведьмы остается дома, покуда сама она путешествует по своим гнусным делам. Молилаква, колдун из Обураку, который сообщил мне это заклинание, так прокомментировал эту последнюю часть:
«Йойова бросает свое тело (инини вовола, что означает буквально «сбрасывает свою кожу»); она лежит и спит, мы слышим ее храп. Ее оболочка (капвалела, то есть ее внешнее тело, ее кожа) остается в доме, а она сама летит (титолела бийова). Ее юбка остается в доме, она летит голой. Если встретит людей, она нас съест. Утром она наденет свое тело и ляжет в своей хижине. Если мы прикроем ее бедра юбкой доба, она уже не сможет больше летать».
Это последнее высказывание относится к магическому акту прикрывания – как он выражен в последней части заклинания.
Здесь мы находим другой вариант поверья о природе мулукуауси, который нужно добавить к уже упомянутым выше. До этого мы встречались с поверием в разделение женщины на ту часть, которая остается в доме, и ту часть, которая летает. Однако в этом случае реальная личность локализована в летающей ипостаси, тогда как то, что остается, является «оболочкой». В свете этого поверия было бы неправильно воображать, будто мулукуауси, летающая часть, «посылается». Вообще такие категории, как «действующая сила», «посылаемое», «реальное я», «эманация» и т. п., могут прилагаться к туземным повериям лишь очень и очень приблизительно, а точное определение следует давать в терминах туземных формулировок.
Заключительная фраза этого заклинания, выражающая желание остаться одному в море, чтобы свободно плыть по волнам, свидетельствует о вере в то, что, помимо мулукуауси, никакая другая опасность не угрожает человеку, который на обломке разбитой лодки плывет по течению среди пенящихся волн штормового моря.
После произнесения этого длинного заклинания толивага, как он рассказывает нам в своем повествовании, должен совершить другой обряд – на этот раз над своим горшочком для извести. Вынув затычку, сделанную из свернутого листа пальмы и плетенного волокна, из той обожженной на огне и разукрашенной бутыли из тыквы, в которой он хранит известь, толивага произносит другое заклинание из цикла гийорокайва.
Гийорокайва 2 (Пвака Кайга’у)
«Там на Мурува, я поднимусь, я встану! Ива, Севатупа впереди – я грохочу, я разгоняю. Касабвайбвайрета, Намедили, Тобуритолу, Тобвебвесо, Таува’у, Бо’абва’у, Расараса. Они потерялись, они исчезают».
Это вступление, полное архаических выражений, подразумеваемых смыслов, аллюзий и имен собственных, очень неясно. Первые слова, вероятно, относятся к «столицам» колдовства: Мурува (или Муруа – остров Вудларк), Ива, Севатупа. Длинный перечень следующих потом собственных имен содержит в себе и несколько мифических, – таких, например, как Касабвайбвайрета, и некоторых других, которые я не могу объяснить, хотя слова Тобвебвесо, Таува’у и Бо’абва’у подразумевают, что это такой перечень, в котором фигурируют имена колдунов. Как правило, в такого рода заклинаниях перечень имен обозначает, что здесь перечислены все те, которые использовали и употребляли эту формулу. В некоторых случаях люди, о которых здесь упоминается, – явно мифологические герои. Иногда называется несколько мифических имен, а потом читается перечень имен существовавших в действительности людей, что создает своего рода родословную заклинания. Если называемые в этом заклятии имена являются именами предков, то все они относятся к мифическим личностям, а не к реальным пращурам[70]. Последние слова содержат выражения, типичные для кайга’у. Потом идет средняя часть.
«Я встаю, я убегаю от бара’у. Я встаю, я убегаю от йойова. Я встаю, я убегаю от мулукуауси. Я встаю, я убегаю от бово’у» и т. д. при повторении ключевых слов «Я встаю, я убегаю от…» вместе со словами, которые используются при описании летающих ведьм в разных соседних районах. Так, слово бара’у происходит из Муйива (остров Вудларк), где оно означает колдунью, а не колдуна, как в других районах массим. Слова йойова, мулукуауси в объяснении не нуждаются. Бово’у – это амфлетанское слово. Далее идут слова из Добу, Тубетубе и т. д. Потом повторяется целый период с добавлением «…от глаз» в середине каждой фразы, так что это звучит так:
«Я встаю, я убегаю от глаз бара’у. Я встаю, я убегаю от глаз йойова», и т. д. Ключевые слова «Я встаю, я убегаю от…» потом заменяются предложением: «Они сбиваются с пути», которое, в свою очередь, уступает место другому: «Море стало чистым». Вся эта средняя часть заклинания ясна и не нуждается в комментариях. Потом идет заключительный период (догина): «Я – манудери (маленькая птичка), я – кидикиди (маленькая морская птичка), я – поплавок лодки, я – кусок морской водоросли. Я сотворю туман, покуда он не покроет все, я окутаю все туманом, я сотворю завесы из тумана. Туман, я окутан туманом, я растаял в тумане. Море чисто, (мулукуауси) блуждают в тумане». Эта часть также не нуждается в специальном комментарии.
Это опять длинное заклинание типа гийорокайва, то есть заклинание, направленное против мулукуауси. В этом отношении оно вполне последовательно, так как в своей средней части обращено исключительно к мулукуауси.
После распевного произнесения заклинания над горшочком с известью его хорошо закрывают и не открывают вплоть до окончания путешествия. Надо отметить, что оба эти заклинания гийорокайва были произнесены нашим толивага в деревне или на берегу Мува и днем. Ведь, как было сказано выше, табу запрещает произносить их ночью или на море. С момента произнесения этих двух заклинаний толивага держит при себе оба заколдованных вещества – корень имбиря и известь в горшочке для извести. У него в лодке есть также и несколько камней, привезенных с Койа и называемых бинабина – в отличие от мертвого коралла, который называется дакуна. Над этими камнями в момент наступления опасности произносится заклинание Подземного мира, или гийотанава. Далее приводится формула этого типа – такая же короткая, какими они всегда бывают:
Гийотанава 1 (Дакуна Кайга’у)
«Мужчина, юноша, женщина, молодая девушка; женщина, молодая девушка, мужчина, юноша! Следы, следы стерты паутиной; следы стерты переворачиванием (того, на чем они были оставлены); я жму, я закрываю! Акулы из Дукутабуйа, я жму, я закрываю! Акулы из Кадувага, я жму, я закрываю, и т. д.». Называются поочередно акулы из Мува, Галейа, Бонари и Каулококи. Все эти слова являются названиями знаменитых частей моря в Тробрианской Лагуне и вокруг нее. Формула заканчивается следующими словами: «Я сжимаю твою шею, я открываю проход Кийава, я сбрасываю тебя вниз, о акула. Уходи под воду, акула; умирай, акула, умирай!»
Комментарий к вступительным фразам этого заклинания, данный мне моим информатором Молилаква из Обураку, был следующим:
«Этой магии учатся люди, когда они еще совсем молоды. Отсюда и упоминание о молодых людях».
Упоминание о стирании следов станет яснее благодаря приведенному ниже рассказу, из которого мы узнаем, что стереть следы, не дать акуле и мулукуауси ориентироваться по запаху – таковы главные заботы потерпевшего крушение экипажа. Центральная часть, равно как и окончание, относится только к акулам. Проход Кийава близ Тума упоминается в нескольких видах магических заклинаний, отвращающих злое влияние. Этот проход пролегает между главным островом и островом Тума и ведет к неизвестным регионам северо-западных морей.
Лучше всего процитировать здесь другую, очень драматичную формулу типа гийотанава. Ведь именно эта формула читается в критический момент крушения лодки. В ту минуту, когда моряки решают покинуть судно и прыгнуть в море, толивага встает и, медленно поворачиваясь кругом так, чтобы бросить свои слова на все четыре стороны света, громко произносит нараспев такое заклинание:
Гийотанава 2
«Пенься, пенься, бьющаяся волна, волна! Я войду в бьющуюся волну и выплыву за ней. Я войду в волну сзади и выплыву из ее бьющейся пены!
Туман, густеющий туман, окружающий туман, окружи, окружи меня!
Туман, густеющий туман, окружающий туман, окружи, окружи меня, мою мачту!
Туман, густеющий туман и т. д…, окружи меня, нос моей лодки.
Туман, и т. д…, окружи меня, мой парус.
Туман, и т. д…, окружи меня, мое рулевое весло.
Туман, и т. д…, окружи меня, мою оснастку.
Туман, и т. д…, окружи меня, мой помост».
И так далее, называя одну за другой все части лодки и ее принадлежности. Потом идет заключительная часть заклинания:
«Я отделяю небеса туманом, я заставляю море дрожать от тумана; я закрываю ваши пасти, акулы, бонубону (маленькие червяки), гинуквадево (другие червяки). Идите вниз, а мы поплывем наверху».
Эта магическая формула почти не требует комментариев. Ее начало очень ясно и необыкновенно выразительно описывает ту ситуацию, в которой оно произносится. Заключение прямо относится к главной цели этой магии, каковой является избавление от Преисподней, от опасных морских животных. Единственная неясность возникает в средней части, где ключевые магические слова «окутывать туманом» связываются с перечнем названий частей лодки. Я не уверен, надо ли это понимать в том смысле, что толивага хочет окружить туманом всю свою лодку так, чтобы ее не могли увидеть акулы и тому подобные твари, или же, напротив, собираясь вот-вот покинуть лодку и желая оторваться от тех ее различных частей, которые могли бы напасть на него и «съесть его», он, следовательно, хочет окружить каждую из них туманом, чтобы их ослепить. Эта последняя интерпретация вроде бы соответствует цитированному выше поверию, согласно которому определенные части лодки, а особенно резные человеческие фигурки на носу и мачте, борта лодки и некоторые другие ее элементы «съедают» потерпевших крушение людей. Но опять-таки в этом заклятии перечисляются не определенные части лодки, но каждая ее часть, что, несомненно, не соответствует этому поверию, так что вопрос следует оставить открытым.
IV
Я несколько опередил ход некоторых событий последовательного рассказа о крушении лодки для того, чтобы привести сначала две предыдущие магические формулы, чтобы потом не прерывать ими рассказ нашего толивага, к которому мы теперь возвращаемся. Мы оставили его в тот момент, когда, произнеся первые две формулы кайга’у над имбирем и горшочком с известью, он садится в лодку, держа обе эти вещи в руке, и кладет рядом с собой несколько камней бинабина. С этого момента его рассказ становится более драматическим. Он описывает приближающийся шторм:
Рассказ о крушении лодки и спасении экипажа
«Лодка плывет быстро; ветер поднимается; накатываются большие волны; ветер гудит ду-ду-ду-ду… Паруса трепещут, ламина (балансир) поднимается высоко. Все усагелу приседают на ламина. Я произношу магическое заклинание, чтобы успокоить ветер. Большое заклинание Сим-сим. Они знают все о йавата (северо-западный ветер муссон). Они живут в глазу йавата. Ветер не ослабевает даже и слегка. Он гудит, он все усиливается, он громко гудит ду-ду-ду-ду. Все усагелу напуганы. Мулукуауси пронзительно кричат у-э, у-э, у-э, у; в ветре слышны их голоса. Они воют и летят вместе с ветром. Вева (бечева) вырывается из рук токабинавева. Парус свободно трепещет на ветру; ветер его срывает. Он летит далеко в море, он падает в воду. Волны заливают лодку. Я встаю. Я беру камни бинабина и произношу над ними кайга’у – гийотанава, заклинание Преисподней. Короткое заклинание, очень сильное заклинание. Я бросаю камни в глубину. Они толкают вниз акул, винейлида; они закрывают Зияющую Глубину. Рыба не может нас увидеть. Я встаю, я беру мой горшочек с известью, я разбиваю его. Известь я бросаю на ветер. Она окутывает нас туманом. Такой туман, что никто не может нас увидеть. Мулукуауси теряют нас из виду. Мы слышим, как они кричат рядом. Они кричат у-э, у-э, у-э, у-э. Акулы, бонубону, сока не видят нас; вода стала мутной. Лодка затоплена, в ней вода. Она плывет тяжело, волны заливают нас. Мы ломаем ватотува (палки, соединяющие поплавок с помостом). Ламина (поплавок балансира) разбит, мы прыгаем с лодки, мы хватаемся за ламина. На ламина мы плывем. Я произношу великое заклинание Кайтариа; подплывает большая рыба иравийака. Она поднимает нас. Она берет ламина на свой хребет и несет нас. Мы плывем, мы плывем, мы плывем.
Мы приближаемся к берегу; иравийака доставила нас сюда, иравийака высаживает нас на мель. Я беру толстый шест, я поднимаю его, я произношу заклинание. Иравийака возвращается в глубокое море.
Мы все находимся на дайага (прибрежном рифе). Мы стоим в воде. Вода холодная, мы все трясемся от холода. Мы не выходим на берег. Мы боимся мулукуауси. Они устремляются за нами на берег. Они ждут нас на берегу. Я беру дакуна (кусок кораллового камня), произношу над ним заклинание. Я бросаю камень на берег; раздается громкий стук; это хорошо; мулукуауси там нет. Мы идем на берег. Я бросаю камень еще раз, мы ничего не слышим; мулукуауси на берегу; они хватают его; мы ничего не слышим. Мы остаемся на дайага. Я беру немного леййа (имбиря). Я выплевываю его на берег. Я бросаю другой камень. Мулукуауси его не видят. Он падает на землю, мы это слышим. Мы выходим на берег; мы садимся на песок в ряд. Мы сидим в одном ряду, один рядом с другим так же, как и на ламина (в том же порядке, в каком они плыли на ламина). Я совершаю колдовство над гребнем; все усагелу чешут им свои волосы, они очень долго чешут их. Они очень озябли; мы не разжигаем огонь. Вначале я навожу порядок на берегу; я беру кусок леййа, я выплевываю его на берег. Когда леййа кончается, я беру несколько листьев касита (на берегу их всегда много). Я кладу их на берег; я кладу на них камень, произнося заклинание – потом мы разжигаем огонь. Все сидят вокруг и греются у огня. Днем мы не идем в деревню; мулукуауси полетели бы за нами. Мы идем туда, когда стемнело. Так же, как на ламина, мы идем в том же порядке, один за другим. Я иду последним; я произношу заклинание над растением либу. Я стираю наши следы. Я кладу либу на нашем пути; вместе с либу я кладу сорняки. Я затираю тропинки. Я заколдовываю паука, чтобы он сплел паутину. Я заколдовываю дикую курицу, чтобы она перевернула землю. Мы идем в деревню. Мы входим в деревню, мы проходим через главную площадь. Нас никто не видит; мы в тумане, мы невидимы. Мы входим в дом моего вейола (родственника по материнской линии); он дает немного заколдованного леййа; он плюет (магически) на всех нас. Мулукуауси чуют нас; они чуют соленую воду на нашей коже. Они подходят к дому, дом трясется. Большой ветер трясет дом, мы слышим большой шум перед домом. Владелец дома заколдовывает леййа и плюет на нас; они не могут видеть нас. В доме загорается большой огонь. Большое количество дыма наполняет дом. Леййа и дым ослепляют их. Пять дней мы сидим в дыму; наша кожа пахнет дымом, наши волосы пахнут дымом; мулукуауси не могут учуять нас. Потом я заколдовываю немного воды и кокосовый орех; усагелу моются и умащиваются. Они покидают дом, они садятся на каукведа (место перед домом). Хозяин дома выгоняет их: «Идите, идите к своим женам». Мы все идем, возвращаемся в наши дома».
Я воспроизвел здесь туземное повествование в том виде, в каком я часто его слышал с характерным оживлением: оно рассказывалось короткими, отрывистыми фразами, насыщенными звукоподражаниями, причем одни черты при этом преувеличивались, а другие опускались. Повествователь с монотонной настойчивостью всегда будет вновь и вновь превозносить совершенство своей магии и твердить о ярости стихий в критические моменты. Он будет отклоняться от рассказа, чтобы коснуться близких тем, забегать вперед, опуская некоторые этапы, возвращаться назад и так далее, так что в целом этот рассказ может показаться белому слушателю бессвязным и непонятным, хотя туземная аудитория прекрасно следит за его перипетиями. Ведь следует помнить, что, когда повествователь рассказывает такого рода историю, ее события известны его слушателям, которые, вырастая, свыкались с их не слишком богатым племенным фольклором. Наш толивага, рассказывая эту историю еще раз на песчаной отмели Йаким, особенно подробно останавливается на тех моментах, где он мог бы похвалиться своим кайга’у, описать ярость шторма и выступить свидетелем традиционно признанного эффекта магии.
Этнографу необходимо выслушать такого рода рассказ несколько раз, чтобы иметь возможность составить о нем сколько-нибудь ясное представление. Потом, благодаря непосредственному наблюдению, он сможет успешно расположить факты в правильной последовательности. Спрашивая информаторов о подробностях ритуала и магии, он получит потом возможность получить толкования и комментарии. Таким образом ему удастся реконструировать весь рассказ, расположив в правильном порядке все его фрагменты с сохранением всей их спонтанной свежести. Именно это я и сделал в моем повествовании о крушении лодки[71].
Теперь нужно в нескольких словах прокомментировать текст вышеприведенного повествования. В нем упоминается несколько магических обрядов, помимо тех, которые уже были описаны раньше с их заклинаниями. Следовало бы более детально рассказать о заклинаниях последовательных магических действий. Их около одиннадцати. Первым является ритуальное обращение к рыбе, помогающей потерпевшим крушение мореплавателям. Этому обряду соответствует заклинание кайтариа: это важная магическая формула, знать которую, как предполагается, должен каждый толивага. Возникает вопрос о том, совершался ли когда-либо этот обряд в действительности? Некоторые из действий, предпринимаемых потерпевшими крушение (такие как отламывание поплавка в тот момент, когда покидают лодку), вполне рациональны. Было бы опасно плыть в большой и громоздкой лодке, которую волны могли бы постоянно кружить на одном месте, а если бы она разбилась на куски, то могла бы покалечить команду. Именно это, вероятно, и является эмпирической основой веры в то, что некоторые части лодки «съедают» потерпевших крушение. А вот округлая, симметричная колода ламина будет служить прекрасным «спасательным кругом». И если потерпевшие крушение спасутся, то, вероятно, будут утверждать и, без сомнения, верить в то, что на их зов приплыла рыба и так или иначе помогла им спастись.
Гораздо труднее представить, какой именно элемент такого рода опыта мог дать начало мифу о том, что туземцы, высадившись на берегу, заколдованной палочкой магически поднимают рыбу с мелководья. Это и впрямь выглядит совершенно фантастическим, и мой главный информатор, Молилаква из Обураку, от которого я услышал заклинание кайтариа, не знал заклинания палки, и потому должен был бы предоставить чудесную рыбу иравийака ее собственной судьбе на мелководье. Я также не слышал, чтобы кто-нибудь утверждал, что он знает это заклинание. Формула, произнесенная над камнем, который должен быть брошен на берег, была тоже неизвестна в кругу моих информаторов. Очевидно, во всех такого рода случаях, когда знание человека, применяющего какую-либо систему магии, обнаруживает пробелы, обычно он совершает обряд без заклинания или произносит какое-то другое наиболее подходящее заклинание из этой же системы. Так при бросании камня, когда нужно удостовериться, поджидают ли их мулукуауси, можно произнести над камнем заклинание гийорокайва – заклинание мулукуауси. Над гребешками, равно как и над травами, на берегу произносится, если верить моим информаторам, заклинание гийрокайва, но, вероятно, оно отличается от того заклинания, которое произносилось над корнем имбиря. Молилаква, например, знает два заклинания гийорокайва, причем оба они годятся для того, чтобы произносить их, соответственно, над имбирем и над берегом. Потом идет другое заклинание, которое должно произноситься над растением либу и быть адресованным дикой курице. Молилаква сказал мне, что это же заклинание можно произносить в трех случаях, но ни он, ни кто-либо другой среди информаторов не мог дать мне это заклинание. Магические действия, совершаемые в деревне в то время, когда потерпевшие крушение остаются в задымленной хижине, все должны сопровождаться заклинаниями леййа (имбиря).
Один случай из вышеприведенного рассказа мог бы поразить читателя, показавшись противоречащим общей теории веры в мулукуауси. Состоит он в том, что рассказчик утверждает, будто экипаж на берегу должен ожидать наступления ночи – только тогда ему можно будет войти в деревню. Общее поверие, выраженное как во всех легендах о мулукуауси, как и в табу кайга’у, состоит в том, что ведьмы действительно опасны лишь ночью, когда они могут лучше видеть и слышать. Такие противоречия, как я уже говорил, встречаются в туземных поверьях довольно часто, и в этом, кстати сказать, дикари не отличаются от нас. Мой информатор, от которого я услышал эту версию, просто сказал, что наступления ночи надо ждать потому, что таково правило и обычай. В другом же рассказе мне было поведано, что экипаж должен отправляться в деревню сразу же после совершения нескольких обрядов на берегу, независимо от того, происходит ли это ночью или днем.
В связи с этим рассказом также возникает главный вопрос относительно повествования. На него мы уже намекали, и заключается он в том, в какой степени он отражает обычное поведение во время кораблекрушения, а в какой степени он является разновидностью стандартизованного мифа? Нет сомнения в том, что кораблекрушение в этих морях, окруженных во многих частях островами, скорее всего не завершится спасением экипажа. Это опять-таки приводит к возникновению таких объяснений, которые содержатся в нашем рассказе. Разумеется, я пытался запечатлеть все действительные случаи кораблекрушений, сохранившиеся в памяти туземцев. Примерно два поколения назад один из вождей Омаракана по имени Нумакала погиб в море, и вместе с ним погибла и вся его команда. Лодка из другой восточной тробрианской деревни, Тилакайва, была отнесена ветром далеко на север, выброшена на берег в Кокопава, откуда она вернулась назад со всей командой, как только ветер переменился на северо-западный. Хотя эта лодка в действительности не потерпела крушения, однако люди верят, что своим спасением она обязана магии кайга’у и рыбе иравийака. В ответ на некоторые мои придирки один из очень умных моих информаторов сказал так: «Если бы эта лодка разбилась, они все равно бы спаслись».
Экипаж из Муйува (остров Вудларк) спасся на побережье Бойова. На юге острова вспоминают несколько случаев, когда экипажи разбитых лодок находили спасение на островах д’Антркасто или Амфлетт. Однажды весь экипаж выбрался на берег во враждебном районе на острове Фергюссон и был съеден каннибалами; спасся только один человек, который бежал вдоль берега по направлению к юго-востоку, к Добу. Таким образом, за верой в спасающую силу магии стоит и некая историческая очевидность, а смесь фантастических и действительных элементов делает наш рассказ хорошим образчиком того, что можно было бы назвать стандартизованным или универсализированным мифом, то есть таким мифом, который относится не только к историческому событию, но к целому типу универсально происходящих событий.
V
Теперь перейдем к текстам остальных заклинаний, относящихся к вышеприведенному рассказу, но не приводимых там для того, чтобы не лишить его плавности. В первую очередь это заклинание кайтариа, – то самое, которое толивага, плывя со своей командой на отломанном поплавке лодки, произносит нараспев громко и медленно, чтобы привлечь к себе иравийака.
Заклинание кайтариа
«Я лежу, я буду лежать в моем доме, большом доме. Я навострю свой слух, я буду слушать рев моря – оно пенится, оно шумит. На дно Каусубийаи, приплыви, подними меня, возьми меня, доставь меня на берег Набонабвана». После этого идет предложение, содержащее такие мифологические аллюзии, которые мне не удалось истолковать. После этого идет главная часть заклинания:
«Рыба суйусайу вынесет меня наверх; моего ребенка, суйусайу, вынесет мне наверх; вещи моего ребенка, суйусайу, вынесет мне наверх; мою корзину и т. д.; мой горшочек с известью и т. д.; мою ложку для извести и т. д.; мой дом и т. д.; повторяя слова «рыба суйусайу, вынесет мне наверх» вместе с разными выражениями, описывающими снаряжение как толивага, так и его ребенка – возможно, члена потерпевшего крушение экипажа.
Заклинание (в той форме, в какой мне его сообщили) не имеет заключительной части: только начало повторяется после главной части. Не исключено, что и сам Молилаква, мой информатор, не знает заклинание до конца. Аборигены очень легко забывают такие магические формулы, которые, заучив их, никогда не используют и читают, может быть, раз в году во время траурной церемонии или по случаю, когда хотят произвести впечатление. Существует ярко выраженное различие между нерешительным и неуверенным изложением этого заклинания информаторами и той легкостью, с которой, например, распевает свои заклинания огородный маг, произнося их год за годом при всем народе.
Я не могу дать правильный комментарий мифологическим названиям Каусубийаи и Набонабвана, фигурирующим в первой части заклинания. Не мог я установить и того, что вообще означает эта часть – идет ли речь о самом маге, который отдыхает и слышит шум моря, или же здесь представлены ощущения рыбы, которая слышит призыв о помощи. В то же время значение средней части совершенно ясно. Суйусайу, этот синоним иравийака, является только его магическим именем, используемым только в заклинаниях, а не тогда, когда речь идет об обычных разговорах.
Другая формула, которую я должен здесь привести, – это другое заклинание гийорокайва, которое произносят при выплевывании имбирного корня на берег после спасения, а также при заклинании трав, которые затем кладут на берегу и придавливают камнем. Это заклинание тесно связано с мифом о происхождении кайга’у, который нужно здесь привести, чтобы сделать формулу понятной.
Когда-то очень давно, почти в начале мира, на Квайавата, одном из островов архипелага маршала Бенетта, жила семья, которая не соответствовала нашим представлениям о семейной жизни, но была вполне естественной в мире киривинской мифологии. Она состояла из мужчины Калайтайту, его сестры Исенадога и младшего брата – собаки по имени Токулубвейдога. Их имена, равно как и имена других мифологических существ, показывают, что изначально они должны были иметь своего рода описательный характер. Дога означает закрученный, почти кольцеобразный клык борова, используемый как украшение. Имя собачьего члена семьи могло означать нечто вроде «Человек с закрученными клыками на голове», а имя сестры – «Женщина, украшенная дога». Имя старшего брата имело в своем составе слово тайту, которое означает основную пищу туземцев (мелкий ямс) и глагол калай, означающий «надевать украшения». Однако, насколько я понимаю, из этой этимологии нам не удастся вывести ничего такого, что могло бы помочь истолкованию этого мифа. В буквальном переводе я приведу краткую версию этого мифа в том виде, в котором я услышал его в первый раз, когда сведения вызывался сообщать мне Молилаква из Обураку.
Миф Токулубвайдога
«Они жили в Квайавата; однажды Калайтайта отправляется рыбачить, входит в маленькую лодку (кево’у). За ним плывет собака. Он прибывает на Дигумену. Они ловят рыбу со старшим братом. Они поймали рыбу! Старший брат сидит на веслах; младший снова плывет за ним; плывет, возвращаются на Квайавата. Они умерли; пришел Модокеи, научился кайга’у у Токулубвайдога. Имя их матери, матери Токулубвайдога – Тобунайгу».
Это небольшой фрагмент дает нам неплохое представление о том, что представляет собой первый вариант – даже столь строго фиксированного типа повествования, как миф. Его необходимо дополнить исследованиями как мотивов поведения различных лиц, так и отношений одного события к другому. Так, из ответов на последующие вопросы ясно, что старший брат отказался взять с собой собаку на эту рыбалку. Тогда Токулубвайдога решил отправиться туда сам и, следуя за лодкой брата, приплыл на Дигумену. Брат удивился, увидев его, но тем не менее они взялись за работу вместе. Собака выловила больше рыбы, чем ее брат, что вызывало его зависть. Поэтому человек отказался забрать с собой собаку домой. Тогда Токулубвайдога прыгнул в воду, снова поплыл и благополучно прибыл в Квайавата. Соль этой истории в том, что собака смогла переплыть море, поскольку знала магию кайга’у, поскольку иначе акулы, мулукуауси или другие злые существа съели бы ее. Магию она узнала от своей матери, достойной Тобунайгу, которая могла преподать ей эту магию потому, что сама была мулукуауси. Другим важным аспектом этого мифа, также почти отсутствующим в первой из представленных мне версий, является его социологический смысл. Прежде всего мы встречаемся с очень интересным случаем, которому нет параллели в киривинской традиции: мать этих троих принадлежала клану Луквасисига. В то же время очень неадекватным является то, что собака, то есть животное из клана Лукуба, родилась в семье Луквасисига. Тем не менее она была членом этой семьи, о чем можно судить по ее словам: «Хорошо, я буду Лукуба, это мой клан».
Теперь эпизод ссоры между братьями приобретает особое значение, поскольку собака – единственное существо, которое мать научила магии кайга’у – не передала ее своему брату и своей сестре, которые принадлежали клану Луквасисига, и потому магия переходила из поколение в поколение только в клане самой собаки – Лукуба. Следует допустить (хотя мой информатор ничего об этом не знал), что Модокеи, научившийся магии у собаки, тоже был из клана Лукуба.
Подобно всем мифологическим праматерям, Тобунайгу не имела мужа, и это обстоятельство не вызывает у туземцев никакого удивления или комментария, так как физиологический аспект отцовства им неизвестен, в чем я мог неоднократно убедиться.
Сравнивая – благодаря расспросам – фрагмент мифа с его последующим расширенным вариантом, мы убеждаемся, что в предоставленной нам версии отсутствуют самые важные моменты. Связь событий, происхождение кайга’у, важные социологические детали приходилось буквально вытягивать из информатора, или, точнее сказать, надо было его склонять к тому, чтобы некоторые детали он раскрывал более подробно, касался связанных с мифом вопросов, и лишь затем, исходя из этого, приходилось собирать и соединять другие кусочки головоломки. И в то же время имена людей, несущественные подробности о том, что они делали и чем были заняты, – все это неизменно мне сообщалось.
Приведем теперь формулу кайга’у, которая, как было сказано, исходила от собаки, а в конечном счете – от ее матери.
Кайга’у Токулубвайдога
«Тобунайгу (повторяется), Манеманайгу (повторяется), моя мать – змея, я сам – змея; я сам – змея, моя мать – змея. Токулубвайдога, Исенадога, Матагагаи, Калайтайту; булумава’у табугу Мадокеи. Я укрою туманом перед; я завешу тыл; я укрою туманом тыл; я завешу перед».
В этом вступлении содержится первое призывание имени мулукуауси, от которой берет начало это заклинание. Парное дополнение к ней – Манеманайгу – согласно моему информатору, происходит от архаического слова нема, равнозначного сегодняшнему йама – рука. «Как есть правая рука к левой, так и Тобунайгу – к Манеманайгу», что было выражено как факт, хотя и не в столь грамматически правильной форме: «Вот правая рука, вот левая» (хлопая ими вместе), «так и Тобунайгу к Манеманайгу».
Правилен ли анализ моего информатора, этот вопрос должен оставаться открытым. Надо помнить, что магия воспринимается туземцами не как этнографический документ, позволяющий его интерпретировать и совершенствовать, но как орудие власти. Слова нужны здесь для того, чтобы действовать, а не чтобы их изучать. Такие вопросы, как смысл заклинаний, приводили, как правило, информаторов в замешательство, и потому нелегко объяснить какую-то формулу или получить правильный комментарий к ней. И тем не менее есть и такие туземцы, которые, очевидно, пытались докопаться до основ того, что представляют собой различные слова в магии. Переходя к дальнейшим комментариям, скажу, что предложение «Моя мать – змея и т. д.» Молилаква объяснил мне так: «Предположим, что мы натолкнулись на змею: она сейчас же исчезнет, она не остается: так же мы, люди: когда мулукуауси хватают нас, мы исчезаем». То есть мы исчезаем после произнесения этой магической формулы, поскольку в формуле заранее выражен желаемый результат. Описание поведения змеи, которое дал Молилаква, не соответствует, судя по моему опыту, естественной истории, но, вероятно, выражает лежащую в основе мысль о неуловимости змеи, что, естественно, является одним из метафорических образов, используемых в заклятии. После призывания змеи следует череда слов, являющихся мифическими именами. О четырех из них мы находим упоминания в вышеизложенном мифе, тогда как остальные неясны. Последнему имени, имени Модокеи, предшествуют слова булумавау табугу, которые означают «только что побывавший дух моего предка». Эти слова используются, как правило, в заклинаниях по отношению к действительным праотцам того, кто эти заклинания читает.
Средняя часть заклинания звучит так:
«Я закрою глаза колдуний из Китава; я закрою глаза колдуний из Кумвагейа; я закрою глаза колдуний из Ива; я закрою глаза колдуний из Гава и т. д., и т. д.», – следует перечисление всех деревень и островов, славящихся своими колдуньями. Этот список повторяется еще раз, с заменой выражения «Я закрою…» выражением «Я окутаю туманом», которое, в свою очередь, сменяется словами: «Роса окутывает». Эта средняя часть не нуждается в комментариях.
Окончание этой формулы звучит так:
«Я толкну твое тело, я возьму твою юбку духа, я прикрою твои ягодицы, я возьму твою циновку, циновку из пандануса, я возьму твою накидку. Я ударю тебя ногой, иди отсюда, лети над Тума, иди прочь. Я один на море (здесь упоминается имя заклинателя), я уплыву отсюда, хорошо». Эта последняя часть заклинания так похожа на окончание того заклинания, которое приводилось в начале этой главы первым, что и здесь не требуется комментариев.
Все представленные в этой главе данные о мифологии и магии основаны на туземной вере в летающих колдуний и поверьях, связанных с морскими опасностями, поверьях, в которых элементы реальности переплетены с традиционно фиксированными фантазиями таким образом, который, однако, свойствен человеческим повериям вообще. Но теперь пора возвратиться к экипажу наших мореходов на берегу Йаким: проведя здесь ночь, на следующее утро они оснащают мачты и с благоприятным ветром вскоре достигают вод Гумасила и Домдом.
Глава XI
На островах Амфлетт. Социология кула
I
Наш экипаж, плывя с севера, сначала достигает главного острова Гумасила – высокой и крутой горы с арочными контурами и с огромными утесами, смутно напоминающей колоссальное готическое сооружение. С левой стороны тяжелая пирамида острова Домдом отступает за ближайшую гору по мере того, как к ней приближаются путешественники. Теперь флотилия плывет вдоль западного берега острова Гумасила; здесь джунгли, перемежаемые участками пустырей, поднимаются как крутой склон с каменистыми краями: джунгли пересекаются долинами, бегущими к подножью холма и опускающимися в широкие заливы. Только изредка можно заметить треугольные поляны, следы обработки земли туземцами, населяющими ту сторону острова, где расположены две деревни. На юго-западной оконечности Гумасила узкий мыс оканчивается плоским и низменным участком земли с песчаными берегами по обе стороны. Флотилия останавливается на северной стороне мыса, скрытого от деревень: это побережье Гийавана (тробрианцы, прибывающие с севера, называют его Гийасила). Это именно то место, где все флотилии останавливаются перед тем, как приближаться к деревням. Здесь и жители островов Амфлетт отдыхают целый день первого своего фальс-старта из деревень, – отдыхают перед тем, как они действительно возьмут курс на Тробрианские острова. Короче говоря, это побережье является амфлеттанским дубликатом песчаной отмели Мува. Именно здесь ночью в полнолуние, в марте 1918 года, я однажды неожиданно встретился с лодками из Гумасила, после того как они приступили к соединению с экспедицией увалаку в Синакета.
На этом берегу жители Синакета, прежде чем приблизиться к своим партнерам на Гумасила, совершают заключительные обряды магии кула. Такие же магические обряды повторятся перед прибытием на Добу; и, поскольку именно Добу является целью большой увалаку, в полной мере весь церемониал магии обычно откладывается вплоть до прибытия туда. И поэтому лучше будет отложить описание этой магии до того момента, когда мы сопроводим нашу флотилию до берега Сарубвойна. Здесь достаточно упомянуть о том, что после совершения этих обрядов, после часовой или получасовой стоянки на берегу Гийавана, все люди садятся в свои лодки, берутся за весла, и флотилия, огибая мыс, плывет туда, где в небольшом и очень живописном заливе расположена деревушка Гумасила под названием Ну’агаси (см. фото I). В старые времена эта деревня прилепилась на узком выступе на высоте около ста метров над уровнем моря, став труднодоступной крепостью, откуда просматривается всякий путь к ней. Теперь, когда влияние белого человека сделало все предпринимаемые против набегов предосторожности излишними, деревня была перенесена вниз на узкую береговую полосу, соединяющую море с небольшим болотом у подножия горы. Одни лодки пристанут к этому берегу, а другие поплывут дальше под обрывистой черной скалой метров 150 в высоту и метров 300 в ширину (см. снимок XLII). Обогнув второй мыс, они пристают к большей деревне Гумасила, построенной на искусственных каменных террасах и окруженной плотинами из маленьких камней, образующими квадратные лагуны и крошечные гавани (ср. описание, приведенное выше – в главе I, раздел V). Это – старая деревня, которая, будучи практически недоступной с моря, являлась крепостью иного типа, нежели тип характерных для этого района высоко расположенных деревень. Открытая натиску дующих во всю мощь юго-восточных ветров и бурных морей, от которых она была защищена каменными молами и плотинами, она в любую погоду сообщалась с остальным миром лишь с помощью короткого канала на юге, где от бушующего моря ее заслоняли большая скала и риф.
И вот без какой-либо предварительной церемонии приветствия или формального приема гости из Синакета покидают теперь свои лодки и рассеиваются в толпе местных жителей, группами рассаживаются возле домов своих друзей и погружаются в жевание бетеля и разговоры. Говорят они на киривинском языке, который на островах Амфлетт знают повсеместно. Почти сразу же после высадки на берег они вручают своим партнерам подарки пари (начальные дары) – мелкие вещицы, такие как гребни, горшочки для извести или ложки для извести. После этого они ждут, что им преподнесут некоторые подарки кула. Первым преподнесет такой подарок самый важный начальник: он вручит его Коута’уйа или То’удавада, в зависимости от того, кто именно из них является в данном случае толи’увалаку. Вскоре нежный, проникновенный звук раковины дает знать, что первый дар был вручен. За ним следуют другие сигналы раковин: кула идет полным ходом. Но и теперь то, что происходит на островах Амфлетт, является лишь небольшой прелюдией к приключениям мореходов из Синакета, стремящихся к более значительным целям на Добу. А чтобы мы могли остаться в гармонии с туземными воззрениями, мы подождем и с детальным, обстоятельным описанием дальнейших событий кула до того момента, когда мы пристанем к берегу Ту’утауна на Добу. Тогда-то и будет дан конкретный отчет о том, каким образом принимают эту приехавшую с визитом флотилию и как гости ведут себя по прибытии. Произойдет это тогда, когда я опишу ту сцену, которую я собственными глазами видел в деревне Набвагета, другом из островов Амфлетт, когда туда с экспедицией увалаку прибыло шестьдесят лодок из Добу, следующих курсом на Бойова.
Чтобы дать определенное представление о тех беседах, какие ведутся между посетителями и жителями островов Амфлетт, я приведу образец такой беседы, записанной мной во время визита нескольких тробрианцев в Ну’агаси, деревушку Гумасила. Несколько лодок из маленьких западных Тробрианских островов, отправившихся в экспедицию кула, за день или два до этого прибыли на соседний остров Набвагета. Состоящий примерно из шести человек экипаж одной из них прибыл на Ну’агаси для вручения подарков пари своим партнерам и для того, чтобы посмотреть, что можно сделать для кула. Лодку заметили издалека и сразу же догадались о цели ее прибытия, поскольку еще раньше сюда дошла весть о прибытии этой маленькой экспедиции на Набвагета. Товасана, начальник Ну’агаси, сразу же поспешил к себе домой из моей хижины, где я прилагал огромные усилия, пытаясь добыть у него кое-какую этнографическую информацию.
Товасана, по характеру человек откровенный, является самым важным начальником на островах Амфлетт. Я не называю его «вождем», поскольку, как я уже говорил, туземцы островов Амфлетт не соблюдают куртуазного церемониала с приседанием и поклонами, да и сами вожди не обладают той властью и тем экономическим влиянием, которые можно было бы сравнить с тем, что имеет место на Тробрианских островах. И все-таки хотя я и прибыл с Тробриан, я был поражен и командирским тоном Товасана, и тем влиянием, каким он явно обладал. Отчасти это, несомненно, объясняется отсутствием вмешательства белого человека, которое на Тробрианах так подорвало местную систему власти и морали, тогда как острова Амфлетт до сих пор в значительной степени избежали миссионерского обучения и влияния государственного правопорядка. Однако, с другой стороны, очень узкая сфера их полномочий – власть над маленькой деревней – способствует укреплению влияния начальника. Будучи самым старшим и обладая самым аристократическим – по сравнению со всеми начальниками – происхождением, он стал общепризнанным «дуайеном».
Чтобы принять посетителей, Товасана вышел на берег перед своим домом и сел на бревно, бесстрастно глядя в сторону моря. После прибытия тробрианцев каждый мужчина взял подарок и направился к дому своего партнера. Начальник даже не поднялся, чтобы встретить их, да и они тоже не пошли его приветствовать все вместе. Только толивага подошел к тому месту, где сидел Товасана: он принес связку таро и какие-то гугу’а (малоценные предметы, такие как гребни, горшочки для извести и т. д.). Все это он положил возле сидящего начальника, который, однако, не обратил на это внимания. Маленький мальчик (как я полагаю, внук Товасана) забрал дары и унес их в дом. Тогда, все еще не обменявшись ни словом, толивага сел на платформе рядом с Товасана. Сидя со скрещенными ногами на помосте под тенистым деревом, раскинувшим свои ветви наподобие балдахина над выбеленной лодкой, они являли собой живописную группу. Рядом со стройной, моложавой фигурой человека из Кадувага старый Товасана с его крупными грубыми чертами лица, с большим орлиным носом, торчащим из-под огромной тюрбанообразной копны волос, выглядел как старый гном. Обменявшись вначале только парой слов, вскоре они перешли к более оживленному разговору, а когда к ним присоединились другие жители деревни и остальные гости, разговор стал общим. Поскольку они говорили по-киривински, я смог наскоро записать ее начало.
Товасана спросил:
– Где вы бросили якорь?
– У Набвагета.
– Когда вы прибыли?
– Вчера.
– Откуда вы отправились в последний день перед прибытием?
– Из Габувана.
– Когда?
– Позавчера.
– Какой ветер?
– Из дому мы отправились при йавата, потом ветер изменился. Мы пристали к песчаной косе (Габувана); там спали; такой-то и такой-то совершил магию ветра; ветер снова изменился; хороший ветер.
Потом Товасана спросил посетителей об одном из вождей с острова Кайлейла (к западу от Киривина) и о том, когда тот собирается дать ему пару больших мвали. Человек ответил, что не знает; насколько они знают, у этого вождя сейчас нет большого мвали. Это очень рассердило Товасана, и в длинной тираде, то и дело переходя на язык Гумасила, он заявил, что никогда не будет совершать кула с этим вождем, потому что он топики (скупой) и уже давно задолжал ему пару мвали в качестве йотиле (возвратный дар) и всегда медлит с обменом кула. Сердитый начальник высказал и другие обвинения насчет каких-то глиняных горшков, подаренных Товасана этому же вождю, и насчет каких-то свиней, которых ему обещали дать, но так никогда и не дали. Посетители слушали его с вежливым сочувствием, время от времени произнося то или иное уклончивое замечание. Потом, в свою очередь, они сами стали жаловаться на то, что ожидали получить саго в Набвагета, по той или иной причине скряги не дали его всем людям из Кадугава, Кайсига и Куйава. После этого Товасана спросил их:
– Сколько вы собираетесь здесь пробыть?
– Пока не приедут люди из Добу.
– Они приедут, – сказал Товасана, – но ни через два, ни через три дня и ни через четыре дня; они приедут завтра или, самое позднее, послезавтра.
– Вы едете с ними на Бойова?
– Сначала я поплыву на Вакута, а потом на Синакета с людьми из Добу. Они собираются рыбачить на берегу Сусува, а я отправлюсь в ваши деревни – Кадувага, Кайсига, Куйава. Много ли мвали в ваших деревнях?
– Да, есть. У такого-то и такого-то они есть.
Далее следовал длинный перечень названий больших браслетов, названо примерное количество маленьких, безымянных, и имена тех людей, которые в то время ими владели.
Заинтересованность как слушающих, так и отвечающих была совершенно явной, и Товасана назвал примерную дату своего визита к нынешним гостям. Приближалось полнолуние, а поскольку у туземцев имеются названия для каждого из дней недели до и после полнолуния, легко можно высчитать предыдущие и последующие дни. К тому же каждый из семидневных периодов лунного цикла называется именем той четверти, которая на него выпадает. Это позволяет туземцам фиксировать даты с достаточной точностью. На этом примере можно судить, каким образом в старые времена сроки прибытия различных экспедиций становились известными на огромном расстоянии, а в наши дни, когда суда белых людей с экипажами из туземцев часто переплывают с острова на остров, вести распространяются даже еще быстрее. В прежние времена небольшие предварительные экспедиции вроде той, которую мы здесь и описываем, устанавливали даты и начинали приготовления часто даже за год до отплытия.
Затем люди из Кадугава стали допытываться, нет ли на Гумасила каких-либо чужаков с Тробриан. На это им ответили, что в деревне есть один человек из Ба’у и один из Синакета. Потом был задан вопрос о том, сколько на Гумасила ожерелий для обмена кула, и разговор снова вернулся к отдельным вопросам касательно кула.
Для людей с Тробриан считается достаточно обычным оставаться на островах Амфлетт довольно долго, то есть в промежуток между экспедициями. Они живут в домах своих партнеров, приятелей или родственников по несколько недель или даже месяцев, стараясь соблюдать местные обычаи. Они присаживаются поговорить с мужчинами из деревни. Они помогают в работе и отправляются рыбачить, что особенно привлекательно для тробрианцев как искусных рыболовов, обнаруживающих здесь совершенно новый тип этого занятия. Будь это экспедиция на одну из песчаных кос, где рыбаки остаются на несколько дней, ловя большими сетями дюгоней и черепах; будь это плавание в небольшой лодке, откуда рыболовы пытаются ловить скачущих сарганов при помощи крачек; будь это забрасывание на глубину самоловок – все это в новинку для тробрианца, привыкшего только к таким способам рыбной ловли, которые пригодны для мелководья кишащей рыбой Лагуны.
Однако в один из моментов такая жизнь для тробрианца будет, скорее всего, непривычной. Ведь для него здесь совершенно не допускаются какие-либо отношения с женщинами. Привыкнув у себя дома к легким интрижкам, здесь он обречен на полное воздержание не только от сексуальных сношений с замужними и с незамужними женщинами, но даже и от социального общения с ними в той свободной и беззаботной манере, которая характерна для Бойова. Лайсета из Синакета, один из моих основных информаторов, который провел несколько лет на островах Амфлетт, не без стеснения и сожаления признался мне, что ему никогда не удалось завязать ни одной интрижки со здешними женщинами. Чтобы поддержать свою честь, он утверждал, что несколько амфлеттанских красоток признавались ему в любви и оказывали ему знаки внимания, но он всегда отказывался от них: «Я боялся, боялся бово’у из Гумасила; они очень злые». Бово’у – это местные колдуньи. Что бы мы ни думали об искушениях Лайсета (а его внешний вид и отсутствие обаяния делают эту похвальбу мало правдоподобной) и независимо от того, боялся ли он злых чар или порядочной взбучки, фактом остается то, что тробрианцы, оказавшись на островах Амфлетт, вынуждены отказываться от привычного им поведения и совершенно не общаться с женщинами. Когда на Гумасила или Набвагета прибывают суда с многочисленными членами экипажа, женщины убегают и отсиживаются в зарослях до тех пор, пока берег не опустеет.
А вот обитатели островов Амфлетт, наоборот, привыкли пользоваться милостями незамужних женщин из Синакета. В наши дни мужское население этой деревни, всегда порицавшее этот обычай (хотя и не до такой степени, чтобы предпринимать какие-либо действия), рассказывает амфлеттанцам, что это правительство белых людей запретило мужчинам из Гумасила и Набвагета поддерживать сексуальные отношения в Синакета. Один из тех очень немногих случаев, когда мужчины с островов Амфлетт выказали хоть какой-то интерес к разговору со мной, имел место тогда, когда они допытывались у меня, правда ли это.
«Мужчины из Синакета говорят нам, что мы окажемся за решеткой, если будем спать с девушками из Синакета. Правда ли, что правительство посадит нас за это в тюрьму?»
Как и всегда, я ответил на это, что тайны поведения белых в таких делах мне совершенно неведомы.
Небольшая группа людей из Кадувага, визит которых к Товасана я уже описал, сидела там около двух часов, куря, жуя бетель и ведя угасающую временами беседу. Все это время они смотрели куда-то вдаль с тем выражением собственной значимости, которое появляется в таких случаях. После того как произошел обмен последними словами о взаимных планах, а маленькие мальчики принесли в лодку несколько горшков в качестве тало’и (прощального подарка для гостей), гости отчалили и проплыли на веслах три-четыре мили по направлению к Набвагета.
Теперь представим себе большую экспедицию кула из Синакета, которую мы уже видели на привале в двух деревнях на Гумасила. Она проходит более или менее так же: ведутся такие же беседы, партнерам преподносятся в дар подарки пари того же типа. Только все это, конечно, происходит в гораздо большем масштабе. Перед каждым домом сидит большая группа людей, тогда как другие прогуливаются туда-сюда по деревне, море перед которой кишит пестрыми, тяжело нагруженными лодками. В маленькой деревне, над которой начальствует Товасана, оба вождя – То’удавада и Коута’уйа – восседают на том же самом помосте, на котором мы видели принимающего других своих гостей старика. Остальные синакетанские начальники направляются в расположенную за мысом большую деревню: там под высокими пальмами они разобьют лагерь, откуда будут смотреть через пролив на пирамиду острова Домдом и далее на юг, на главный остров, вырастающий перед ними величественными контурами Койатабу. Здесь, между маленькими хижинами на сваях, живописно разбросанными в лабиринте заливчиков, лагун и плотин, на плетеных циновках из кокосового волокна рассядется множество людей, причем каждый, как правило, будет сидеть недалеко от жилища своего партнера. Они будут флегматично жевать бетель, украдкой наблюдая за тем, как выносят горшки, которые им подарят, и тем нетерпеливей ожидая раздачи даров кула, хотя, с точки зрения поверхностного наблюдателя, они остаются довольно бесстрастными.
II
В главе III я писал о социологии кула и дал краткое определение партнерства, его функций и обязанностей. Я говорил там, что люди вступают в эти отношения определенным образом и сохраняют их до конца жизни. Я говорил и о том, что число партнеров того или иного человека зависит от его социального положения и ранга. После того, как мы уже представили себе то нервное напряжение, с которым в давние времена каждая экспедиция кула приближалась к стране, полной мулукуауси, бово’у и других колдовских сил, – к стране, где берут своё происхождение сами таува’у[72], – особенности заморского партнера как защитника становятся очевидными. Иметь там приятеля, то есть того, кто не имеет там недобрых намерений, – это великое благо. То, что это на самом деле значит для туземцев, можно, однако, осознать лишь по нашем прибытии на Добу, когда познакомишься с совершаемой ими особой магией безопасности и поймешь, насколько и впрямь серьезны их опасения.
Теперь мы вновь ненадолго отступим от нашего связного повествования и рассмотрим один за другим несколько аспектов социологии кула.
1) Социологические ограничения участия в кула. – Не каждый человек, живущий в сфере культуры кула, участвует в ней. А особенно – на Тробрианах, где имеются целые районы, не осуществляющие обмен кула. Так, несколько деревень на севере главного острова, деревни на острове Тума, равно как и деревни ремесленников из Кубома и земледельческие деревни Тилатаула, обменом кула не занимаются. В таких деревнях, как Синакета, Вакута, Гумасила и Набвагета в кула, принимает участие каждый мужчина. Это же относится и к малым островам, соединяющим большие разрывы в цепи кула, – к островам Китава, Ива, Гава и Квайавата, разбросанным по морям между Тробрианами и островом Вудларк, и к Тубетубе, Вари и т. д. С другой стороны, в том регионе, где говорят на языке Добу, имеются, я так думаю, определенные группы деревень, где или вообще не занимаются обменом кула, или занимаются в меньшем масштабе, то есть у их вождей имеется лишь несколько партнеров в соседних деревнях.
В некоторых деревнях в Киривина, управляемых большими вождями, некоторые люди никогда не принимают участия в кула. Так, в деревне, глава которой обладает рангом гуйа’у (вождя) или гумгуйа’у (низшего вождя), некоторые обычные жители самого низкого ранга и не являющиеся родственниками главы не участвуют в кула. В старину это правило строго соблюдалось, и даже сейчас, хотя оно уже не так выполняется, немногие из соответствующих этому описанию рядовых жителей занимаются кула. А потому ограничения, касающиеся вступления в кула, существуют только в больших регионах кула, – таких, как Добу и Тробрианы, – и являются частично локальными (из обмена исключаются целые деревни), а частично социальными (исключаются некоторые люди низкого ранга).
2) Отношение партнерства. – На тробрианском языке заморского партнера называют карайта’у; «мой партнер» называется уло карайта’у, причем уло – это притяжательное местоимение, означающее отдаленное родство. На диалекте Гумасила партнер называется уло та’у, что просто означает «мой человек», на языке Добу – йегу гумаги. Партнеры одного и того же острова называются на киривинском языке словом, означающим приятеля – «лубайгу», притяжательным местоимением с суффиксом гу, выражающим ближайшее обладание.
Лишь после установления такого отношения между двумя мужчинами оба они могут осуществлять между собой обмен кула. Прибывший с другого острова посетитель идет, как правило, в дом своего партнера и предлагает ему небольшой подарок в качестве пари, который должен быть возвращен местным жителем в качестве подарка тало’и. Между двумя заморскими партнерами сколько-нибудь доверительных отношений не существует, однако, представляя собой резкий контраст сущностной неприязни между двумя членами чуждых племен, такое дружеское отношение является наиболее заметным отклонением от общего правила. А вот в пределах острова, в отношениях между партнерами из соседних деревень, близость и дружба относительно слабее по сравнению с другими связями.
Это отношение определили для меня в таких словах:
«Мой партнер так же, как и член моего клана (какавейогу), мог бы сражаться против меня. Мой настоящий родственник (вейогу), так же, как и мой единоутробный, всегда станет на нашу сторону».
Наилучшим способом получения детальной информации и устранения каких-либо ошибок, которые могли бы вкрасться в этнографические обобщения, является собирание конкретных данных. Я составил полный список партнеров Коута’уйа, одного из наиболее значительных людей в рамках всей кула, и такой же список для Тойбайоба, менее значительного вождя из Синакета. И, конечно, мне известны и партнеры нескольких людей низшего ранга, у которых, как правило, имеется от четырех до шести партнеров у каждого.
I. Палатка этнографа на берегу Ну’агаси
II. Лисига начальника (персональная хижина) в Омаракана
III. Улица Касана’и (Киривина, Тробрианские острова)
IV. Сцена в Йоуравоту (Тробрианские острова)
V. Сцена на берегу Силосило (район Южных Массимов)
VI. Деревенская сцена во время торжеств со 'и
VII. На островах Амфлетт
VIII. Группа туземцев в деревне Туква’уква
IX. Мужчины одного ранга из Киривина
X. Рыбаки из Тейава
XI. Типичная накубуквабуйа (незамужняя девушка)
XII. Девушки с Бойова
XIII. Танец кайдебу
XIV. Танцующие в полном убранстве
XV. Семейная группа
XVI. Браслеты
XVII. Двое мужчин в браслетах
XVIII. Две женщины, украшенные ожерельями
XIX. Два ожерелья, сделанные из красных дисков спондилуса
XX. Собрание кула на берегу Синакета
XXI. Лодка масава
XXII. Помещение лодки в ангар
XXIII. Лодка на плаву
XXIV. Рыбацкая лодка (калипоуло)
XXV. Долбление лодки в деревне
XXVI. Вырезание табуйо
XXVII. Постройка вага (waga)
XXVIII. Изготовление оснастки
XXIX. Рулоны высушенных листьев пандануса
XXX. Спуск лодки на воду
XXXI. Тасасориа на берегу Каулукуба
XXXII. Хранилище ямса начальника деревни Касана’и
XXXIII. Заполнение хранилища ямса в Йалумугва
XXXIV. Показ свиней и батата при раздаче продуктов (сагали)
XXXV Коллективное приготовление мона (лепешки из таро)
XXXVI. Сцена васи (церемониальный обмен овощей на рыбу)
XXXVII. Вава, непосредственный обмен овощей на рыбу
XXXVIII. Коутау’йа, один из вождей Синакета
XXXIX. Нагруженная лодка
XL. Вага плывет в экспедицию Кула
XLI. Оснастка лодки
XLII. На островах Амфлетт
XLIII. Прибытие на берег в главной деревне Гумасила
XLIV. Технология изготовления горшков (I)
XLV. Технология изготовления горшков (II)
XLVI. Красивые экземпляры амфлеттианской посуды
XLVII. Погрузка посуды в лодку на Гумасила
XLVIII. Флотилия Кула останавливается, чтобы совершить заключительный обряд мвасила
XLIX. Магия красоты мвасила
L (A). Обработка раковин калома (I) L (B). Обработка раковин калома (II)
LI. Обработка раковин калома (III)
LII. Обработка раковин калома (IV)
LIII. На берегу Набвагета
LIV. Добуанские лодки, вытащенные на берег Синакета
LV. Несколько лодок, пришвартованных в мелкой лагуне близ берега
LVI. Гости с Добу на Синакета
LVII. Магическое заклятие, связанное с беременностью
LVIII. Обряд военной магии
LIX. Обряд садовой магии
LX. Браслеты, привезенные с Китава
LXI. Группа мужчин несет ожерелье соулава
Читать бесплатно другие книги:
