Избранное. Аргонавты западной части Тихого океана Малиновский Бронислав

I

В предыдущей главе мы говорили об институте гвара (траурном табу) и о недоброжелательном приеме, оказанном приехавшему экипажу. Происходило это в то время, когда в деревне действовало табу, хотя срок его действия уже подходил к концу. Однако если гвара нет, и прибывающая флотилия – это экспедиция увалаку, прием будет торжественным. По мере прибытия лодки выстраиваются в длинную шеренгу, обращенную к берегу. Место высадки на берег выбирается у того хутора, в котором живет главный партнер толи 'увалаку. Лодка толи 'увалаку – предводителя экспедиции увалаку – занимает место в конце шеренги. Толи 'увалаку поднимается на помост лодки и обращается к собравшимся на берегу туземцам. Он будет стараться воззвать к их тщеславию, чтобы они дали гостям побольше драгоценностей – больше, чем когда бы то ни было прежде. Затем его партнер на берегу подует в сигнальную раковину и, перейдя воду вброд, доберется до лодки и вручит предводителю экспедиции первый подарок из ценных предметов. После этого может быть вручен и другой дар – но тоже толи 'увалаку. Затем раздадутся другие звуки сигнальных раковин, а от собравшейся на берегу толпы начнут отделяться и пойдут к лодкам люди с ожерельями для своих партнеров. При этом будет соблюдаться определенный порядок старшинства. Ожерелья всегда несут церемониально; как правило, они будут привязаны обоими концами к палке и свисать с нее с прикрепленной к нижней части подвеской (см. фото LXI). Иногда, если ваигу'а (ценный предмет) приносит в лодку женщина (жена или сестра начальника), то она положит эту вещь в корзину и понесет ее на голове.

II

После этого торжественного приема члены экипажей расходятся. Как помним из главы II, деревни на Добу построены не в виде компактных групп домов, но рассеяны по хуторам, в каждом из которых около дюжины хижин. Флотилия плывет теперь вдоль берега, и каждая лодка швартуется против того хутора, в котором живет главный партнер толивага этой лодки.

И вот наконец мы дождались того момента, когда началась собственно кула. До сих пор шли одни только приготовления и совершалось плавание с сопутствующими приключениями. Только на островах Амфлетт происходили некоторые предварительные действия кула. Царило возбуждение, и все были переполнены эмоциями, устремленными всегда к конечной цели – большой кула на Добу. И вот наконец мы достигли кульминации. Окончательным результатом будет приобретение нескольких грязных, засаленных и неказистого вида туземных безделушек, каждая из которых представляет собой плоский, частично выцветший, а частично розовый с малиновым оттенком или красно-кирпичного цвета диск, нанизанных один за другим на длинный цилиндрический моток. Однако в глазах аборигенов результат кула обретает смысл от тех социальных сил традиции и обычая, которые придают этим предметам отпечаток ценности и окружают их романтическим ореолом. Судя по всему, сейчас было бы уместно немного поразмышлять о туземной психологии на этот счет и попытаться уяснить реальную значимость этого.

Чтобы понять это, вспомним, что недалеко от тех мест, где происходит кула, множество белых искателей приключений терпели трудности, страдали, а многие из них даже расставались с жизнью, чтобы добыть то, что аборигенам показалось бы таким же незначительным и презренным, как нам баги – несколько самородков золота. А еще ближе, в самой Тробрианской лагуне попадаются ценные жемчужины. В старину, когда аборигены, раскрывая скорлупу моллюска, чтобы его съесть, находили вайтуна, «семя» жемчужной раковины, как они его называли, они бросали его детям для игры. Теперь же они видят множество белых людей, которые, напрягая все свои силы, борются друг с другом за обладание как можно большим количеством этих не имеющих цены вещей. Параллель очень близка. В обоих случаях сопутствующая предмету условная ценность несет с собой силу, славу и удовольствие от увеличения их числа. В случае с белым человеком это нечто бесконечно более сложное и опосредованное, хотя по сути оно не отличается от того, что присуще аборигенам. Если мы представим себе, что большое количество прославленных самоцветов свободно переходят среди нас из рук в руки, а «Кохинор», «Орлов» и другие знаменитые бриллианты, изумруды и рубины находятся в постоянном обращении и что их можно приобрести благодаря удачливости, отваге и предприимчивости, аналогия будет еще более близкой. Даже если бы обладание ими будет коротким и временным, все-таки связанная с этим обладанием слава и мания «коллекционирования» станут дополнительными стимулами для жаждущих обогащения.

Нужно постоянно помнить об этом общем, человеческом, психологическом основании кула. Если же, однако, мы хотим понять ее специфические формы, нам надо узнать детали и технологию сделки. Краткий очерк этого мы уже представили выше – в главе III. Теперь же, уже лучше узнав ее предварительные стадии и глубже поняв туземную психологию и обычаи, мы гораздо лучше подготовлены к тому, чтобы приступить к детальному описанию.

Основной принцип обмена кула был изложен в вышеупомянутой главе: обмен кула всегда должен быть подарком, за которым следует ответный подарок. Это никогда не может быть бартером – непосредственным обменом, с оценкой эквивалента и спором о цене. Во время кула всегда должны происходить две сделки, различающиеся по названиям, по природе и времени проведения. Обмен открывается начальным или открывающим даром, называемым вага (vaga), и заканчивается заключительным или ответным подарком, называемым йотиле. Оба дара являются церемониальными, их передача должна сопровождаться звуками сигнальных раковин, и подарок должен вручаться у всех на виду, прилюдно. Туземное выражение «бросать» драгоценность хорошо передает природу этого действия, потому что хотя ценность должна передаваться дающим, но получатель почти не обращает на него внимания и редко берет прямо в руки. Этикет сделки требует, чтобы дар вручался в резкой, почти раздраженной манере и принимался с таким же безразличием и пренебрежением. Небольшое изменение привносится тогда, когда, как это иногда случается на Тробрианских островах, и только на них одних, ваигу’а вручается вождем рядовому члену сообщества. В этом случае рядовой тробрианец должен взять вещь в руку и показать, что он так или иначе ее оценивает. Во всех остальных случаях ценность кладется в пределах досягаемости получателя, а поднимает его какой-либо незначительный человек из его окружения.

Нелегко разобраться в тех различных мотивах, сочетание которых сформировало это традиционное поведение во время вручения и принятия даров. Истолковать роль получателя, пожалуй, не так уж трудно. За всем этим церемониально-торговым процессом вручения и принятия даров скрывается грубая и фундаментально-человеческая неудовлетворенность полученной ценностью. Абориген, говоря о сделке, всегда подчеркнет размеры и ценность подарка, который он дал, но преуменьшит размеры ценности того, что он получил взамен. Наряду с этим здесь просматривается характерное для туземцев нежелание показать свое стремление что-то получить – нежелание, которое, как мы об этом говорили выше (глава VI, раздел IV), наиболее выражено в случае с пищей. Оба эти мотива в их сочетании порождают в конце концов очень человеческое понятное пренебрежение, с которым принимают подарок. Что касается дарителя, то показной гнев, с которым он отдает вещь, может быть прежде всего непосредственным выражением естественного человеческого нежелания расстаться со своей собственностью. Кроме того, это еще и попытка усугубить показную ценность подарка путем демонстрации того, как болезненно с ним расставаться. Такова интерпретация этикета вручения и получения. Она сложилась у меня в результате многочисленных наблюдений за поведением аборигенов и благодаря многим беседам и случайным замечаниям туземцев.

Оба вида подарков кула не вручаются одновременно. Довольно очевидно, что именно так должно происходить во время заморских экспедиций типа увалаку, когда посещающая сторона не берет с собой никаких драгоценностей. Поэтому никакой полученный в этом случае предмет, будь то вага или йотиле, не может быть обменян в то же время. Но даже и тогда, когда обмен происходит в одной и той же деревне во время внутриостровного обмена кула, должен быть какой-то интервал в промежутке между двумя подарками – хотя бы в несколько минут.

Существует также и глубокое различие в природе обоих видов подарков. Вага, открывающий подарок обмена, должен вручаться спонтанно, то есть без какой-либо принудительной обязанности его подарить. Существуют способы выпрашивать его (вавойла), однако никакого давления оказывать нельзя. А вот йотиле, то есть драгоценность, которая отдается взамен ранее полученной драгоценности, дается под давлением определенных обязательств. Если, допустим, год назад я дал своему партнеру вага (инициирующий подарок в виде драгоценности), то теперь, приехав к нему в гости, я обнаруживаю у него ваигу’а аналогичной ценности, то я буду считать, что он должен мне его подарить. Если он этого не сделает, я справедливо на него обижусь. Но и это еще не все. Если мне как-нибудь случайно удастся положить руку на его ваигу’а и забрать ее силой (лебу), то обычай дает мне на это право, хотя мой партнер в этом случае может очень рассердиться. Начинается ссора, которая опять-таки будет наполовину показной, а наполовину настоящей.

Возникает еще одно различие между вага и йотиле в тех заморских экспедициях, которые не являются увалаку. Во время таких экспедиций драгоценности иногда берут с собой – но только те, которые нужно подарить как йотиле за уже полученные ранее вага. Инициирующие подарки вага никогда не берут с собой в дальние путешествия.

Как уже упоминалось выше, получение вага влечет за собой больше стараний и ухищрений, чем получение йотиле. Этот процесс, называемый аборигенами вавойла, состоит, помимо прочего, из череды просительных даров. Один из типов таких даров называется покала и состоит из продуктов[82]. Именно об этом типе дара упоминается в мифе о Касабвайбвайрета, рассказанном в главе XII. Как правило, в экспедицию берут значительное количество пищи, и когда известно, что кто-то владеет хорошей ценностью, то ему дарят часть этих продуктов со словами: «Я покала твой ценный предмет; дай его мне». Если владелец не склонен с ним расставаться, то он не примет покала. Если же он примет покала, то это указывает на то, что раньше или позже ваигу’а будет отдан тому, кто предложил покала. Однако владелец может быть и не готов расстаться с ним сразу, желая получить больше просительных подарков.

Другой тип этого подарка называется карибуту и состоит из драгоценности, которая, как правило, не принадлежит к числу тех, которые используются в операциях кула. В таких случаях маленькие полированные лезвия топоров или ценные пояса дарят с такими словами: «Я карибуту твое ожерелье (или браслет), я возьму его и заберу с собой». И опять-таки этот подарок может быть принят только в том случае, если есть намерение выполнить желание дарителя, отдав ему вожделенное ваигу’а. Очень известную и значительную ценность часто испрашивают посредством дара покала, а затем карибуту. Если после одного или двух таких просительных даров в конце концов дают большое ваигу’а, то удовлетворенный получатель дает своему партнеру немного больше продуктов, и такой подарок называется квайполу.

Эти продуктовые подарки должны возвращаться при подобной же ситуации, если она представится. Однако строгой эквивалентности продуктов соблюдать при этом не будут. Однако подарок карибуту, если это ценный предмет, всегда должен быть возвращен позже в эквивалентной форме. Стоит добавить, что дары покала в виде съестного чаще всего поступают из районов, в которых пищи больше, чем в том районе, куда его привозят. Так, жители Синакета привезут покала на острова Амфлетт, но они редко или вообще никогда не будут дарить покала жителям Добу, где продуктов в изобилии. Что же касается тробрианцев, то северный, сельскохозяйственный район Киривина будет доставлять покала жителям Синакета, а не наоборот.

Другой особый тип подарка, связанный с кула, называется коротомна. После того, как человек из Синакета подарил ожерелье человеку с Киривина, этот последний получил менее ценную вещь от партнера, живущего дальше к востоку. Эту менее ценную вещь нужно будет отдать человеку из Синакета в качестве коротомна к ожерелью. Этот подарок обычно состоит из ложки для извести, сделанной из китовой кости и украшенной дисками спондилуса. Такой дар требует ответного подарка.

Стоит заметить, что все эти выражения приводятся на языке тробрианцев и что они относится как к подаркам, обмениваемым между северными и южными Тробрианами, с одной стороны, так и к подаркам между жителями Тробрианов и островов Амфлетт – с другой. Во время морской экспедиции из Синакета на Добу просительные подарки будут даваться скорее оптом, как подарки пари от гостей. В этом случае тонкие различия в названиях и процедурах соблюдаться не будут. Что дела обстоят именно так, мы уясним себе, если осознаем, что если новости об исключительно хороших драгоценностях распространяются между северной и южной частями Тробрианских островов легко и быстро, то по-другому обстоят дела в отношениях между Добу и Бойова. Следовательно, плывя на Добу, человек должен сам решить, даст ли он какой-либо просительный подарок своему партнеру, а если да, то что именно и в каком количестве он должен ему дать, не зная, есть ли у партнера какие-то особенно красивые ценности, которые он может ожидать получить или нет. Если, однако, среди даримых гостями пари имеется подарок исключительной ценности, то позже за него нужно будет отплатить добуанцам.

Другим важным типом даров в кула являются опосредующие дары, называемые баси. Представим, что человек из Синакета подарил своему добуанскому партнеру во время их последней встречи в Синакета пару очень красивых браслетов. Теперь, прибыв на Добу, он обнаруживает, что его партнер не достал ни одного ожерелья, равноценного полученным браслетам. Однако он вправе ожидать, что пока что его партнер даст ему ожерелье – пусть даже и неважное. Именно этот подарок и является баси, то есть это не возврат имеющей высокую ценность вага, но подарок, который дают для того, чтобы заполнить пробел. За этот баси нужно потом отплатить равноценной парой маленьких браслетов. Со своей стороны, человек с Добу тем не менее по-прежнему должен отплатить за полученные им большие браслеты, за которые он пока что еще не получил равноценной вещи. Как только он ее получит, он ее отдаст: это будет завершающий сделку заключительный подарок, который называется куду. Оба эти названия метафоричны. Куду означает «зуб», что неплохо подходит для обозначения подарка, которым перерезаются, или, можно сказать, откусываются все дальнейшие стадии операции. Баси означает «проколоть» или «пронзить», что является дословным переводом туземного комментария к этому названию.

«Мы говорим баси, поскольку оно не по-настоящему откусывает, как куду (зуб); оно только баси (прокалывает) поверхность; делает ее легче».

Равноценность двух подарков, вага и йотиле, выражается с помощью слов куду (зуб) и бигеда («он укусит»). Другой метафорой для обозначения равноценности является слово ва’и, «жениться». Когда во время кула встречаются и обмениваются две противоположные драгоценности, то говорят, что они поженились. Браслеты при этом понимаются как женское начало, а ожерелья – как мужское. Интересный комментарий к этому мне дал один из информаторов. Как уже упоминалось выше, жители Синакета никогда не дарят жителям Киривина продуктовых подарков – очевидно, потому, что это было бы словно возить уголь в Нью-Кастл. Когда я спросил, почему это так, я получил следующий ответ:

«Сейчас мы не квайполу или покала мвали, ведь они женщины и нет причины, чтобы их квайполу или покала».

В этом комментарии очень мало логики, но он, очевидно, включает в себя мысль о меньшей ценности женского начала. Или, возможно, он связан с фундаментальным представлением о брачном статусе, то есть о том, что обязанностью родственников женщины является обеспечение мужчины пищей.

Представление о равноценности в сделках кула весьма сильно и отчетливо, и когда получатель не удовлетворен йотиле (ответным даром), он будет энергично сетовать на то, что это не надлежащий «зуб» (куду) за инициирующий подарок, что это не настоящий «брак», что он был неправильно «откушен».

Эти термины, приведенные на киривинском языке, используются почти половиной сферы кула от острова Вудларк и даже еще восточней – от Нада (острова Лафлэн) до самых южных Тробриан. На языке добу для обозначения вага и баси используется одно и то же слово, а йотиле звучит как йотура, куду – как уду. Эти же термины используются на островах Амфлетт.

Вот и все, что можно сказать о реальных правилах сделок кула. Что касается других общих принципов, то определение партнерства в кула и ее социология были подробно рассмотрены в главе XI. А в отношении того правила, согласно которому ценности всегда должны перемещаться и никогда не останавливаться, то к этому нечего добавить сверх того, что было сказано в главе III, поскольку из этого правила нет исключений. Несколько слов следует сказать о тех драгоценностях, которые используются в кула. В главе III, излагая этот вопрос вкратце, я сказал, что в одном направлении перемещаются браслеты, тогда как в обратную сторону по часовой стрелке перемещаются ожерелья. Теперь следует добавить, что браслеты – мвали – перемещаются вместе с другим предметом, дога, или кривыми клыками кабана. В давние времена дога имели почти такое же значение в потоке обмена кула, как и мвали. В настоящее же время, вряд ли хоть один клык встретится нам в качестве предмета кула. Объяснить причину этой перемены не так-то просто. Когда речь идет об институте, обладающем такой значимостью и такой традиционной устойчивостью, какие мы встречаем в кула, вопрос о вмешательстве моды как носительницы перемен просто не встает. Единственная причина, которую я мог бы предположить, такова, что в наши дни с их невероятно возросшим межплеменным общением, происходит мощное поглощение всех ценностей иными регионами, лежащими за пределами кула. Сейчас чрезвычайно высоко ценится дога в центральных частях Новой Гвинеи, – гораздо больше, я предполагаю, чем в самом регионе кула. А потому поглощение должно было коснуться дога гораздо больше, чем каких-либо других предметов, один из которых – ожерелья из спондилуса – теперь ввозится в регион кула извне и даже производится в больших количествах белыми людьми для туземного потребления. Браслеты изготовляются в регионе кула в достаточном количестве для того, чтобы восполнить отток, однако дога трудно воспроизводить потому, что они связаны с редким капризом природы – кабаном с закругленным клыком.

Еще одним предметом, обращающимся в том же направлении, что и мвали, является босу, большие ложки для извести, изготовленные из китовой кости и украшенные раковинками спондилуса. Строго говоря, они не являются товарами кула, но играют роль упоминавшихся выше подарков коротомна, и в наше время их вряд ли встретим. Вместе с ожерельями перемещаются – но только в качестве незначительного и вспомогательного предмета кула – пояса, изготовляемые из тех же самых красных раковин спондилуса. Их отдают в качестве возвратных подарков за маленькие браслеты, как баси и т. д.

Существует одно важное исключение в соответствующих передвижениях ожерелий и браслетов. Как мы знаем из предыдущей главы, в Синакета изготовляется определенный тип бус из раковин спондилуса, – причем сами раковины гораздо больше и грубее, чем те, которые используются в кула. Эти бусы, называемые на киривинском языке катудабабиле, а на языке добу – сама’упа, иногда экспортируются из Синакета на Добу в качестве подарков кула и потому выполняют функцию браслетов. Однако эти катудабабиле, двигаясь в неправильном направлении, никогда не совершают полный круг кула, поскольку они никогда не возвращаются с востока на Тробрианы. Часть из них оседает в районах вне сферы кула, а часть опять возвращается на Синакета, присоединяясь к другим обращающимся по кругу ожерельям.

Другой вид предметов, часто играющих в обмене кула вспомогательную роль, – это большие тщательно отполированные лезвия топоров, называемые на киривинском языке беку. Их никогда не используют ни для каких практических целей; они играют роль только символов богатства и парадных предметов. В кула их дарят в качестве карибуту (просительных подарков), и в этой роли они обращаются в обоих направлениях. Сырье для них добывается на острове Вудларк, а полируются они в Киривина, однако они гораздо чаще перемещаются в направлении от Тробрианов на Добу, нежели в обратном направлении.

Подводя итоги, можно сказать, что подлинными предметами обмена кула являются, с одной стороны, браслеты (мвали) и загнутые клыки (дога), и, с другой стороны, изящные длинные ожерелья (соулава или баги), среди которых можно выделить много подклассов. Показателем особого положения этих трех предметов является то, что только они упоминаются в заклинаниях (или, по крайней мере, они являются несравненно важнее всех упоминаемых в них предметов). Позже я перечислю все подклассы и разновидности этих предметов.

Хотя, как мы видели, сделкам кула сопутствует и пышная церемониальность, и разработанный этикет (и даже, можно сказать, торговая честь), однако в них остается немало места также и для споров и трений. Если кто-то добудет очень красивую драгоценность, которую он не обязан сразу же предлагать в качестве йотиле (ответного дара), то сразу же найдется некоторая группа его партнеров, которые будут соперничать за обладание ею. Но поскольку успеха может достичь только один, все остальные будут расстроены, более или менее оскорблены и полны злобы. Ещё большую враждебность создает вопрос эквивалентности. Поскольку обмениваемые ценности не могут быть ни измерены, ни даже сопоставлены посредством точного стандарта; поскольку не существует ни определенного соответствия, ни показателей соотносимости между разными видами ценностей, то поэтому нелегко удовлетворить человека, который подарил очень ценное ваигу’а. Получая ответный дар (йотиле), который он не считает равноценным, человек не может по этому поводу ни устроить сцену, ни даже открыто выразить свое неудовольствие во время акта обмена. Однако он почувствует себя глубоко обиженным, что будет выражено в частых обвинениях и оскорблениях. И хотя это не будет высказываться в лицо партнеру, но рано или поздно это дойдет до его ушей. В конце концов можно обратиться к универсальному методу установления различий – к черной магии, и колдуну заплатят за то, чтобы он наслал на оскорбителя зло.

Говоря о каком-то знаменитом ваигу’а, абориген, превознося ее ценность, скажет: «Много людей умерло из-за нее» – что означает не то, что они погибли во время битвы или стычки, но что были погублены черной магией. Существует система знаков, по которым, осматривая тело на следующий день после смерти, можно распознать, из-за чего на умершего насылали чары. Среди этих знаков есть и такие, которые показывают, что человека устранили из-за его успеха в кула или потому, что в связи с этим он кого-то обидел. Надо помнить, что в основе всех сделок лежит сочетание педантичности и этикета, с одной стороны, с жестокой обидой и жадностью – с другой, и что именно это является тем чувством, которое управляет интересами туземцев. Обязанность быть справедливым и вежливым основана на том общем правиле, что быть скупым в высшей степени недостойно и бесчестно. Поэтому, хотя человек будет, как правило, стремиться преуменьшить ценность полученной вещи, однако не следует забывать, что даритель искренне стремился сделать все от него зависящее. Кроме того, в некоторых случаях, когда человек получает по-настоящему красивый предмет, он будет хвастаться им и будет искренне удовлетворен. Такого рода успех будет, несомненно, приписан не щедрости партнера, но своей собственной магии.

Чертой, которую повсеместно считают достойной порицания и позорной, является стремление удерживать у себя какие-либо ценные предметы и не спешить передавать их дальше. О человеке, который так поступает, скажут, что он «трудный в кула». Ниже приводится принадлежащее аборигенам описание этого свойства, присущего туземцам с островов Амфлетт:

«Люди с Гумасила, их кула очень трудна: они скупые, они задерживают. Им бы хотелось иметь одно соулава, два, три больших (соулава) или, может быть, четыре. Человек бы их покала, он бы их покапокала; если он родственник, то он достанет соулава. Только люди Кайлеула и Гумасила скупые. Люди с Добу, Ду’а’у, Китава – хорошие. Приплывешь на Муйува – они такие же, как с Гумасила».

Это значит, что человек с Гумасила завладел несколькими ожерельями; в качестве покала требует много продуктов – характерное удвоение указывает на упорство и настойчивость в покала, – но даже и тогда он дал бы ожерелье только родственнику. Когда я спросил того же информатора, не грозит ли такому скупому человеку смерть от черной магии, он ответил:

«Человек, который очень преуспел в кула – он умрет, а скупой человек – нет, он будет сидеть спокойно».

III

Заклинание Квойгапани

«О лист квега, о дружеский лист квега. О, лист квега здесь, о лист квега там!

Я войду через рот женщины с Добу; я выйду через рот мужчины с Добу. Я войду через рот мужчины с Добу; я выйду через рот женщины с Добу. Обольстительный лист квега, окутывающий сетью лист квега, сознание женщины с Добу прельщено листом квега, опутано сетью листа квега». Выражение «прельщено», «опутано сетью» с помощью листа квега повторяется с рядом таких выражений, как: «Твое сознание, о мужчина с Добу», «твой отказ, о женщина с Добу», «твое нежелание, о женщина с Добу», «твои внутренности, твой язык, твоя печень», называющих таким образом все органы понимания и чувства, и все понятия, описывающие эти свойства. Заключительная часть тождественна заключительной части нескольких цитировавшихся выше формул.

«Нет уже моей матери, моя мать – ты, о женщина с Добу, и т. д.» (ср. заклинания Кайкакайа и Ка’убана’и в предыдущей главе).

Квега – растение, вероятно, относящееся к тому же семейству, что и перечный бетель, а его листья жуют вместе с орехом арека и известью, когда не хватает настоящего стручкового бетеля (мваййе).

Стоит заметить, что в нескольких магических формулах вместо настоящего стручкового бетеля обращаются к квега. Средняя часть заклинания достаточно ясна: в ней вся прельщающая и опутывающая сила квега насылается на все мыслительные способности жителя Добу и на те части его организма, где эти способности сосредоточены. После применения этой магии все ресурсы домогающегося человека оказываются исчерпанными. Он должен оставить надежды и, поскольку его табу потеряло силу, начать есть плоды Добу.

Наряду с кула осуществляется вспомогательный обмен обычными товарами. В разделе VI главы VI мы классифицировали разные типы «отдавания и получения» в том виде, в каком их можно обнаружить на Тробрианах. Межплеменные сделки, которые теперь происходят на Добу, также соответствуют этой схеме. Сама кула относится к классу (6) – «Церемониальный обмен с отложенным платежом». Подарки в виде пари, или предметов, вручаемых посетителями после высадки на берег, отплачиваемые тало’и, или прощальными дарами хозяев, относятся к классу (4) – подарков более или менее равноценных. Наконец, между гостями и местным населением происходит также и чистый, простой торговый обмен (гимвали). Однако партнеры никогда не совершают между собой непосредственных обменов типа гимвали. Местный житель, как правило, подарит более ценный предмет, поскольку тало’и всегда превосходит пари и по количеству, и по ценности. Кроме этого, во время своего пребывания гостям дают также и маленькие подарки. Конечно, если в составе пари находятся имеющие высокую ценность подарки (например, каменное лезвие или хорошая ложка для извести), то просительные должны быть всегда возвращены строго в эквивалентной форме. Все остальное будет гораздо более ценным.

Торговля происходит между гостями и местными жителями, которые не являются их партнерами, но должны принадлежать к тому сообществу, с которым совершается кула. Таким образом, деревни Нуманума, Ту’утауна и Бвайова являются теми тремя сообществами, которые образуют то, что мы назвали «общностью кула» или «единицей кула», с которой люди из Синакета находятся в партнерских отношениях. Житель Синакета будет проводить гимвали (торговый обмен) только с человеком одной из этих деревень, который не является его личным партнером. Или, если воспользоваться объяснением аборигена:

«Некоторые наши вещи мы даем как пари; некоторые задерживаем; позже мы отдадим их как гимвали. Они приносят свои орехи арека, свое саго, они кладут это. Они хотят какие-то вещи от нас, они говорят «Я хочу это каменное лезвие». Мы даем его, мы кладем в нашу лодку орех бетеля, саго. Однако если они дадут нам недостаточное количество, мы будем бранить их. Тогда они принесут больше».

Таково четкое определение гимвали, во время которой люди торгуются и определяют на месте равноценность товаров.

Когда прибудет экспедиция из Синакета, туземцы из соседних районов (то есть с маленького острова самого Добу, с другого берега пролива Доусона и из Дейде’и – деревни, расположенной на юге) соберутся в трех деревнях сообщества кула. Эти аборигены из других районов привозят с собой определенное количество товаров. Однако им нельзя непосредственно торговать с гостями с Бойова. Они должны обменивать свои товары с местными жителями, а те опять будут обмениваться ими с людьми из Синакета. Таким образом, хозяева из сообщества кула действуют как посредники во всех торговых отношениях между людьми из Синакета и обитателями более отдаленных районов.

Подводя итог социологическим аспектам этих сделок, мы можем сказать, что гость входит в троякие отношения с аборигенами с Добу. Во-первых, имеется его партнер, с которым он обменивается общими подарками на основе свободного отдавания и получения такого типа сделки, который осуществляется наряду с самой кула. Во-вторых, имеется местный житель, а не его личный партнер в кула, с которым он проводит гимвали. И, наконец, есть посторонний, с которым осуществляется обмен при посредничестве местного жителя. Однако при всем этом не следует воображать, что торговый аспект сбора особенно бросается в глаза. Стечение туземцев оказывается большим, что прежде всего объясняется их любопытством и желанием поглазеть на торжественный прием экспедиции увалаку. Однако если я скажу, что каждый гость с Бойова и приносит, и забирает с собой около полудюжины предметов, то я не преуменьшу. Некоторые из этих вещей жители Синакета приобрели в промысловых районах Бойова во время предварительной торговой экспедиции (см. главу VI, раздел III). С этого они имеют определенный доход. О его величине можно судить по следующим примерам цен, которые платят на Бойова и получают на Добу.

Во второй колонке этой таблицы указаны цены, которые платят жители Синакета жителям промысловых деревень Кубома – района, расположенного в северной части Тробрианских островов. В третьей колонке приводится цена, которую они получают на Добу. Данные этой таблицы я получил от информатора из Синакета, и они, вероятно, далеко не точны, а доходы от сделок наверняка значительно различаются. Однако несомненно, что за каждую вещь житель Синакета будет просить ту цену, которую он за нее заплатил плюс какой-нибудь дополнительный предмет.

Таким образом, мы видим, что эта сделка приносит посредникам определенный доход. Жители Синакета выступают в роли посредников между ремесленными центрами Тробрианов и Добу, тогда как хозяева посредничают в отношениях между обитателями Синакета и людьми более отдаленных районов.

Помимо торговли и приобретения драгоценностей кула туземцы из Синакета навещают своих приятелей и дальних родственников, которые, как мы уже видели выше, оказались в этих краях в результате миграции. Гости, переходя из хутора в хутор, пересекают плоскую плодородную равнину и наслаждаются чудесными и незнакомыми пейзажами этой земли. Им показывают постоянно бьющие горячие источники в Нуманума и Дейде’и. Через каждые несколько минут вода по очереди закипает в источниках каждой группы, выбрасывая вверх струи воды высотой в несколько метров. Равнина вокруг этих источников неплодородна: здесь нет ничего, кроме растущих кое-где карликовых эвкалиптовых деревьев. Насколько мне известно, это единственное место во всей восточной Новой Гвинее, где можно встретить эвкалипты. Так, по крайней мере, мне говорили некоторые умные аборигены, в обществе которых я посещал эти источники и которые путешествовали по всем восточным островам и восточной оконечности Новой Гвинеи.

Окруженные сушей заливы и лагуны, северная оконечность пролива Доусона, замкнутая как озеро горами и вулканическими конусами, – все это тоже должно казаться тробрианцам странным и прекрасным. В деревнях они оживленно общаются с приятелями, причем обе стороны изъясняются на языке добу, который совершенно отличен от киривинского, но который жители Синакета знают с юных лет. Любопытно, что на Добу никто не говорит на киривинском языке.

Как уже было сказано выше, между гостями и женщинами с Добу не возникает никаких сексуальных отношений. Как сказал мне один из информаторов:

«Мы не спим с женщинами с Добу, так как Добу – конечная гора (Койавигуна Добу); это табу магии мвасила».

Однако когда я спросил, будут ли результаты нарушения этого табу губительными лишь для их успеха в кула, то ответ был таков, что они боятся нарушить это табу и что так повелось издавна (токунабогво айгури), чтобы ни один мужчина не имел дела с женщинами с Добу. В действительности жители Синакета вообще боятся жителей Добу и заботятся о том, чтобы никоим образом их не обидеть.

После трех-четырех дней пребывания на Добу флотилия из Синакета отправляется в обратный путь. Никакой особой прощальной церемонии нет. Ранним утром они получают свои тало’и (прощальные подарки), состоящие из провизии, орехов бетеля, предметов повседневного пользования, но иногда среди тало’и таится и ценный предмет кула. Тяжело нагруженные, они облегчают свои лодки посредством магического обряда кайлупа и вновь отправляются на север.

I

Обратный путь флотилии из Синакета пролегает в точности по тому же маршруту, которым она приплыла на Добу. Она опять – на один день или на несколько часов – останавливается на каждом обитаемом острове и в каждой деревне, где она задерживалась раньше. Участники экспедиции еще раз навещают партнеров в деревнях на Санароа, на Тевара и на островах Амфлетт. На обратном пути они получают назад некоторые из ценных предметов кула; на обратном пути собираются также и все дары тало’и от этих партнеров-посредников. В каждой из этих деревень люди жаждут услышать о том приеме, который был оказан экспедиции увалаку на Добу; здесь обсуждаются полученные драгоценности и проводятся сравнения между теперешними приобретениями и тем, что, по воспоминаниям, им доставалось прежде.

На сей раз не совершают никаких магических обрядов и церемоний, и на самом деле нам было бы почти нечего сказать о возвращении домой, если бы не два важных события, какими являются ловля раковин спондилуса (калома) в лагуне Санароа и демонстрирование полученных драгоценностей кула на побережье Мува.

Как мы помним из предыдущей главы, аборигены из Синакета определенное количество изделий из района Койа добывают путем торгового обмена. Однако есть и такие необходимые вещи, которые, будучи недоступными на Тробрианах, могут быть свободно собраны в Койа, и их тробрианцы помогают собирать. На склонах взгорий Санароа и Добу можно найти в больших количествах обломки стекловидной лавы, известной как обсидиан. В прежние времена это сырье служило тробрианцам материалом для изготовления бритв, скребков, а также острых и хрупких режущих инструментов. Изобилующую в этих местах пемзу тробрианцы собирают и увозят домой, где она используется для полировки. Гости запасаются также и красной охрой, и твердыми базальтовыми камнями (бинабина), используемыми и как молотки и пестики, и в магических целях. И наконец, в некоторых местах побережья собирают и вывозят на Тробрианы очень тонкий кварцевый песок под названием майа. Там его используют для полировки того вида каменных лезвий, который служит символом ценности и изготавливается и по сей день.

II

Однако самыми важными из предметов, которые собирают сами тробрианцы, являются раковины спондилуса. Их можно свободно – однако ни в коей мере не легко – добыть на выступающих из моря коралловых рифах в лагуне Санароа. Именно из этих раковин изготавливаются маленькие, с просверленными отверстиями диски (калома), из которых составляются ожерелья кула. Они служат также и для украшения почти всех ценных или художественно выполненных предметов, используемых в районе кула. Однако эти диски изготавливаются только в двух местностях этого района – в Синакета и Вакута, деревнях южной части Бойова. Раковины можно найти и в Тробрианской лагуне, на которую выходят обе эти деревни. Однако те их образчики, которые добываются на Санароа, гораздо лучше по цвету, и, на мой взгляд, добывать их легче. Однако ловлей моллюсков в этой местности занимаются только гости из Синакета.

Независимо от того, где именно производится ловля – или в их собственной лагуне около необитаемого острова под названием Наноула или же на Санароа, – всегда она разворачивается как большое церемониальное действо, в котором участвует все сообщество. Магические обряды (или, по крайней мере, их часть) совершаются для всего сообщества магом калома (товосина калома), который также устанавливает даты и руководит церемониальной частью действа. Поскольку раковины спондилуса имеют большое значение во время одного из важнейших эпизодов экспедиции кула, здесь следует дать подробный отчёт как о самой ловле раковин, так и об их обработке. Туземным названием калома (в стране южных массим употребляется слово сапи-сапи) обозначают как раковину, так и готовые диски. Раковина – это большая раковина спондилуса с прозрачной красной оболочкой, оттенки которой варьируются от грязно-красного кирпичного до нежно-розового, малинового, который ценится гораздо больше других. Моллюск спондилус обитает в углублениях коралловых рифов, разбросанных среди мелководных лагун с илистым дном.

Эти раковины, согласно традиции, связаны с деревней Синакета. Согласно легенде синакетанцев, давным-давно три женщины гуйа’у (предводительницы), принадлежащие субклану Табалу клана Маласи, блуждали вокруг, и каждая из них выбирала себе место для жительства. Самая старшая выбрала деревню Омаракана, вторая пошла в Гумилабаба, а самая младшая поселилась в Синакета. У нее в корзине были диски калома, нанизанные на длинный, тонкий прутик под названием видуна, типа тех, которые используются на заключительной стадии изготовления дисков. Вначале она остановилась в местечке под названием Кайбва’у, но тут завыла собака, и женщина пошла дальше. Потом она опять услышала вой собаки и взяла кабома (деревянную тарелку) и пошла собирать раковины на окаймляющий берег риф. Там она нашла момока (белый спондилус) и воскликнула: «О, это калома!». Потом присмотрелась внимательнее и сказала: «О нет, ты не красный. Тебя зовут момока». Потом она взяла прутик с дисками калома и воткнула его в отверстие на рифе. Прутик так и стоял, и она, взглянув на него, сказала: «О, люди из глубины острова придут, увидят тебя и вытащат». Потом она пошла, вытащила прутик, села в лодку и стала грести. Гребла она, гребла, и выплыла в море. Там она бросила якорь, сняла диски с прутика и бросила их в море так, чтобы они упали на коралловый выступ. Она сказала: «Жителям из глубины острова запрещено собирать эти драгоценности. Только людям из Синакета можно нырять за ними». Поэтому только люди из Синакета знают магические обряды и умеют нырять.

В этом мифе содержится несколько примечательных характеристик. Я не буду здесь углубляться в социологию, хотя в этом отношении он и отличается от киривинских мифов, в которых не признается равенство вождей из Синакета и Гумилабаба с вождями из Омаракана. Характерно, что в этом мифе женщина из клана Маласи выказывает отвращение к собаке – животному тотему клана Лукуба – клана, который в соответствии с мифологическими и историческими данными должен уступить Маласи и уступить ему своё первенство (ср. главу XII, раздел IV). Другой интересной деталью является то, что она приносит калома нанизанными на прутики – такими, какими они являются на заключительном этапе обработки. В этом же виде она пытается поместить их на риф. Однако уже отделанные калома, если воспользоваться словами одного из моих информаторов, «смотрели на нее, качаясь на волнах туда и сюда, сверкая своими красными глазами». И женщина, увидев это, вытаскивает слишком доступные и слишком соблазнительные калома и бросает их в глубины моря. Таким образом она делает их недосягаемыми для непосвященных жителей глубинной части острова, уступая монополию на них жителям Синакета. Можно не сомневаться в том, что жители Вакута научились этому ремеслу от синакетанцев. В Вакута этот миф почти неизвестен; там лишь немногие умеют нырять и изготавливать диски. Там существует традиция, согласно которой это ремесло было занесено сюда поздно, и, наконец, жители Вакута никогда не ловили калома в водах лагуны Санаро’а.

А теперь перейдем к описанию технологий и церемониалов, связанных с ловлей калома. Лучше рассказать о том, как это делается в Синакетанской лагуне, окружающей песчаные отмели острова Наноула, поскольку это является обычной и типичной формой добывания калома. Более того: когда синакетанцы делают это в Санаро’а, процедура остается почти той же самой – за исключением одной или двух опускаемых фаз.

Должность мага калома (товосина калома) является наследственным в двух субкланах клана Маласи, причем один из них является главным вождем из Каси’етана. После окончания сезона муссонов, то есть где-то в марте или апреле, в период огибукуви (то есть в сезон молодого ямса), маг дает приказ начать приготовления. Община дарит ему подарок под названием соусула, один или два человека приносят ваигу’а, а остальные дарят ему гугу’а (обычную утварь) и кое-какие продукты. Потом готовятся лодки и камни бинабина, с помощью которых раковины спондилуса будут отколоты от рифа.

Утром следующего дня маг совершает обряд, называемый кайква’уна ла’и, или «привлечение рифа», поскольку, как и в случае с некоторыми другими морскими существами, главное место обитания калома расположено очень далеко. Это место – риф Кетабу, расположенный где-то между Санароа и Добу. Для того чтобы заставить его сдвинуться с места и прибыть в Наноула, необходимо произнести вышеназванное заклинание. Оно и произносится магом, расхаживающим туда-сюда по берегу Синакета и бросающим свои слова в открытое море, в направлении дальнего места обитания калома. В это время калома «встают» (итолисе), то есть уходят из кораллового рифа (вату), где они обитали вначале, и прибывают в лагуну Синакета. Это заклинание я получил от То’удавада, теперешнего вождя Каси’етана и потомка героини мифа, благодаря которой появились эти раковины. Заклинание начинается с длинного перечня имен предков, далее следует хвастливое описание того, как вся флотилия дивится магическому успеху заклинания, произносимого магом. Ключевое слово главной части – это слово «итоло» – «встает», то есть «трогается с места». Повторяя его, маг перечисляет разные виды раковин калома, отличающихся по размерам, цвету и качеству. Заклинание кончается еще одной хвастливой фразой: «Моя лодка так переполнена раковинами, что она тонет». Фраза эта повторяется в разных сочетаниях.

Это заклинание маг может произнести один раз, но может повторить его и несколько раз на протяжении следующих друг за другом дней. Потом он устанавливает окончательную дату начала лова. Вечером накануне этой даты каждый из участников экспедиции совершает у себя дома частный магический обряд. Используемый в качестве молотка камень габила, который всегда является бинабина (камнем, привезенным с Койа), заклинается. Его, как правило, кладут на кусок сухого листа банана с несколькими цветами красной розы гибискус и листьями или цветами красного цвета. Надо всем этим произносится заклинание, а потом все это заворачивают в банановый лист и сохраняют так до использования. Благодаря этому камень должен стать счастливым, чтобы с его помощью можно было отколоть много раковин и сделать их очень красными.

Другой обряд частной магии заключается в заколдовывании большой двусторонней раковины, с помощью которой на следующее утро будут скоблить корпус лодки. Это сделает море чистым, чтобы ныряльщик мог легко видеть раковины спондилуса и часто их находить.

На следующее утро вся флотилия отправляется в экспедицию. В лодки была загружена провизия, так как ловля обычно продолжается несколько дней, а ночи проводят на берегах острова Наноула. Когда лодки доплывают до определенного места примерно на полпути между Синакета и Наноула, там они выстраиваются в ряд. Лодка мага располагается на правом фланге, и он заговаривает пучок красных цветов гибискуса, несколько листьев красного кротона и листья цветущего красными цветами мангового дерева – то есть те окрашенные в красный цвет растения, с помощью которых раковины магическим образом должны стать красными. Затем, проплывая перед всеми другими лодками, колдун связкой листьев натирает корму каждой из них. После этого гребцы берутся за вёсла, и лодки с обоих концов ряда приходят в движение, в результате которого шеренга превращается в замкнутый круг, через который вскоре проплывет, двигаясь по диаметру, лодка мага. В этом месте лагуны находится небольшой вату (коралловый риф) под названием Витуквайла’и. Его называют вату балома (риф духов). У этого вату и останавливает свою лодку маг, приказывая нескольким членам своей команды нырять и начинать здесь сбор раковин.

Чуть позже экипаж каждой лодки совершает – но уже сам по себе – ещё несколько собственных магических действий. Заколдовывается и якорный камень – с помощью нескольких красных цветков гибискуса: это делается для того, чтобы раковины спондилуса стали красными. Существует и другой частный магический обряд, называемый «подметание моря», который, как и упомянутая выше магия над двустворчатой раковиной, должен сделать море чистым и прозрачным. Наконец, применяется также и черная магия под названием «кропление соленой водой». Если человек совершит этот обряд над другими, то это аннулирует воздействие их магии и сведет на нет все их усилия, тогда как сам он вызовет удивление и подозрение количеством собранных им раковин. Такой человек нырнет в воду, наберет в рот морской воды и, выныривая, распылит ее в направлении остальных лодок, произнося при этом заклинание черной магии.

Это все, что касается магии и церемоний, связанных с ловлей спондилуса в Тробрианской лагуне. В Санароа происходит в точности то же самое, но с одним исключением: тут не «приманивают» риф – возможно, потому, что они уже и так находятся в природном месте обитания калома. И опять-таки мне говорили, что некоторые обряды частной магии должны быть совершены в Синакета перед отправлением флотилии в экспедицию кула. Заколдованные предметы будут потом храниться завернутыми в сухие листья.

Стоит еще добавить, что ни на одной из лагун нет никаких прав частной собственности на коралловые рифы. Места для лова в лагуне есть для всех членов сообщества Синакета: каждый человек может добывать здесь раковины спондилуса, а также время от времени ловить рыбу. Если бы жители Вакута как члены другого занятого добычей спондилуса сообщества вторглись на эту территорию, то это могло бы привести к волнениям, а в прежние времена – и к войне. Личная собственность на коралловые рифы существует в северных деревнях лагуны, то есть в Каватариа, а также в деревнях на острове Кайлеула.

III

IV

А теперь, подходя к концу этого рассуждения о калома, давайте еще раз ненадолго вернемся к нашему экипажу из Синакета, который мы оставили в лагуне Санароа. Наловив достаточное количество раковин, мореходы отправляются в плавание и вновь посещают Тевара и Гумасила. Переночевав, может быть, на одной из песчаных отмелей Пилолу, они, наконец, возвращаются в свою родную лагуну. Но перед тем как вернуться к своим, вернуться в свои деревни, они делают свою последнюю остановку на Мува. Здесь они совершают то, что называется танарере, когда сравниваются и выставляются напоказ ценности, приобретенные во время поездки. Из каждой лодки вытаскивают одну или две циновки, раскладывают их на берегу, и люди размещают на них ожерелья. Длинный ряд драгоценностей лежит на берегу, а участники экспедиции прохаживаются назад и вперед, восхищаются ими и подсчитывают их. У вождей, конечно (а особенно у того, кто был толи’увалаку этой экспедиции), всегда будет больше всего трофеев.

После завершения показа они возвращаются в деревню. Из каждой лодки раздаются звуки сигнальных раковин, по одному сигналу на каждый ценный предмет, находящийся в лодке. Если экипаж не добыл ни одного ваигу’а, то для всех его членов, а особенно для толивага, это большой стыд и большая беда. О такой лодке говорят: бисикурейа, что буквально значит «голодать».

Собравшиеся на берегу все жители деревни радостно возбуждены. Женщины, нарядившиеся в новые, специально для такого случая сделанные юбки из травы (севата’и), входят в воду и приближаются к лодкам, чтобы разгружать их. Они не приветствуют своих мужей каким-то особенным образом. Они заинтересованы привезенной с Добу провизией, а в особенности – саго.

Люди из других деревень тоже собираются здесь в больших количествах, чтобы поприветствовать прибывшую группу. Те, кто давал своим приятелям или родственникам продукты в дорогу, теперь получают взамен саго, орехи бетеля и кокосовые орехи. В толпе встречающих есть и такие, которые прибыли сюда, чтобы совершить кула. В Синакета прибывают аборигены даже и из отдаленных округов Луба и Киривина: им был точно известен срок возвращения экспедиции кула с Добу. Ход экспедиции будет обсуждаться, добыча будет подсчитываться, свежие новости о важных драгоценностях будут рассказываться. Однако этот этап подводит нас уже непосредственно к вопросу об обмене кула между жителями одного и того же острова, чему и будет посвящена одна из следующих глав.

I

На протяжении двенадцати предыдущих глав мы следовали за экспедицией из Синакета на Добу. Но, отходя почти на каждом шагу от ее прямого маршрута, мы изучали различные сопутствующие ей институты и лежащие в ее основе верования. Мы цитировали магические формулы и пересказывали мифические истории, прерывая тем самым нить нашего рассказа. Теперь, коль скоро мы уже знакомы с теми обычаями, поверьями и институтами, которые сопутствуют кула, в этой главе мы готовы ни в чем не отступать от последовательного рассказа об экспедиции, плывущей в обратном направлении, с Добу в Синакета.

Поскольку я сам видел и, более того, сам принимал участие в большой экспедиции увалаку с юга на Тробрианские острова, мне удастся при описании некоторых сцен передать непосредственные впечатления, а не прибегать к реконструкции. Такого рода реконструкция для человека, много повидавшего в племенной жизни и пользующегося хорошей репутацией у осведомленных информаторов, и не так уж трудна, и совсем не должна быть вымышленной, и впрямь, ближе к концу моего второго визита, я несколько раз имел возможность проверить такую реконструкцию, будучи свидетелем реальных событий, поскольку уже после моего первого годичного пребывания на Тробрианах у меня уже имелись записи части собранного материала. Мои реконструкции, даже в мельчайших деталях, как правило, почти не отличались от реальности, что показали проверки. Тем не менее этнограф может описывать конкретные детали куда убедительней, если он пишет о том, что видел своими собственными глазами.

В сентябре 1917 г. Коута’уйа возглавил экспедицию увалаку из Синакета на Добу. По пути к ней присоединились и жители Вакута, и экипажи на лодках с островов Амфлетт, так что к западному берегу пролива Доусона в конце концов прибыло около сорока лодок. Там и тогда было принято решение, что ответная экспедиция из этого района посетит Синакета примерно через полгода. Кауйапору, еса’еса (глава) поселения Кесора’и в деревне Бвайова, имел кабана с загнутыми клыками. Поэтому он и решил подготовить экспедицию увалаку, в начале которой кабана нужно было убить и угостить им сотрапезников, а его клыки превратить в украшения.

Когда в ноябре 1917 г. я проезжал этот район, лодки уже готовились: работа шла полным ходом. Все те лодки, которые еще можно было починить, были разобраны на части и заново перевязаны, переконопачены и перекрашены. В некоторых поселках долбились стволы деревьев для новых лодок. После нескольких месяцев пребывания на Тробрианах в марте 1918 г. я опять поехал на юг, намереваясь провести какое-то время на островах Амфлетт. Швартоваться в этих местах всегда трудно, так как у берега нет удобных мест для якорной стоянки, и почти невозможно высадиться на берег ночью во время шторма. Я прибыл сюда поздно на маленькой яхте и был вынужден курсировать между Гумасила и Домдомом, намереваясь прождать до рассвета, чтобы пристать к берегу. Однако среди ночи разразился яростный северо-западный шквал, который, разорвав главный парус, вынудил нас плыть по ветру – к югу по направлению к Добу. Этой же ночью мальчики-аборигены нашего экипажа увидели мулукуауси, словно бы объятых пламенем на верхушке мачты. Ветер прекратился перед рассветом, и мы вплыли в лагуну Санароа, чтобы починить там парус. За время длившейся там в течение трех дней стоянки я бродил по окрестностям, взбирался на конусообразные вулканы, плавал на лодке по заливам и посещал деревни, разбросанные на коралловой равнине. Повсюду я видел признаки приближающейся экспедиции на Бойова; на берегу аборигены готовили свои лодки к погрузке, в огородах собирали продукты, а в джунглях готовили саго. В начале одного из заливчиков посреди болотистого участка находился длинный низкий шалаш, служивший жилищем для аборигенов-добуанцев с главного острова на то время, когда они, прибыв сюда, собирают здесь саго. Мне сказали, что этот заболоченный участок оставлен для некоего сообщества с Ту’утауна.

На другой день я наткнулся на группу местных жителей из Санароа, которые извлекали мякоть саго из пальмы и заливали ее водой. Вначале они срубили большое дерево, вырезали из середины его ствола большой квадратный кусок коры, обнаживший мягкую мясистую сердцевину. Перед сваленным деревом стояли в ряд трое мужчин и вычерпывали из него его содержимое. Несколько других ожидали вблизи, чтобы заменить уставших. Инструменты для извлечения мякоти – полудубинки-полутесаки – были снабжены толстыми, но не очень широкими лезвиями из зеленого камня того же типа, какой я видел у аборигенов Маилу на южном побережье Новой Гвинеи[83].

Потом мякоть переносилась в корзинах к ближнему ручью. В этом месте существовала естественная ложбина, представлявшая собой одну из тех больших выпуклых чешуй, которые составляют основание листа саговой пальмы. Посреди ложбины был поставлен фильтр из волокна, которым покрыто основание листьев кокосовой пальмы. На первый взгляд это волокнистое вещество выглядит точь-в-точь как кусочек грубого тканого материала. Струя воды направляется так, чтобы она текла в ложбину с широкого, а вытекала с узкого конца. Саговую мякоть клали наверх, а вода уносила с собой порошкообразный крахмал саго, тогда как одеревеневшие, покрытые шелухой волокна задерживались фильтром. Потом крахмал вместе с водой попадал в большой деревянный лоток в форме лодки, где более тяжелый крахмал оседал на дне, в то время как вода переливалась через край. Когда набиралось много крахмала, воду осторожно сливали, а крахмал перекладывали в другие контейнеры, изготовленные из чашеобразных оснований листьев пальмы саго: там он должен был сохнуть. В таких сосудах его и берут с собой в торговые экспедиции, причем объем такого сосуда считается единицей меры саго.

В течение долгого времени я наблюдал за этими процедурами с большим интересом. Есть что-то колдовское в том, когда видишь, как большую, допотопного вида саговую пальму, которая так зловеще и неприступно смотрится среди нездоровых, поросших колючей растительностью болот, человек простыми и нехитрыми средствами превращает в пищу. Саго, производимое и потребляемое аборигенами, – это твердое крахмалистое вещество грязно-белого цвета, очень невкусное. Своей консистенцией оно напоминает резину, а вкусом – очень грубый бездрожжевой хлеб. Оно не такое чистое, как тот продукт, который продается в наших бакалейных магазинах под названием «саго»: оно мучнистое, твердое и почти эластичное. Аборигены считают его большим деликатесом и пекут из него маленькие пирожки или готовят из него вареные клецки.

Главная флотилия с Добу отправилась из своих деревень в один из дней второй половины марта и направилась сначала на побережье Сарубвойона, где состоялось церемониальное распределение провизии – егуйа’и, как это называют на Добу. Потом, принеся покала для Атурамо’а и Ату’а’ине, они поплыли в направлении островов Амфлетт по пути, который тянется мимо Санароа и Тевара и миновали табуированную скалу Гуревайа. Ветер был легким и переменным – преимущественно слабым юго-западным бризом. Скорость на этом участке плавания должна быть очень медленной. Аборигены должны были провести несколько ночей на попадавшихся на пути островах и песчаных отмелях, причем на одном месте делали стоянку экипажи из нескольких лодок.

В это время мне уже удалось добраться до островов Амфлетт и в течение двух или трех недель заниматься – хотя и не очень успешно – этнографическими исследованиями, поскольку, как я уже раз или два отмечал, здешние туземцы – очень плохие информаторы. Я, конечно, знал, что добуанская флотилия вскоре приплывет, но поскольку мой опыт научил не слишком доверять туземным расписаниям и намеченным срокам, я не ожидал, что они будут пунктуальны. Однако в этом случае я все-таки ошибся. В экспедициях кула, когда сроки уже однажды намечены, аборигены упорно предпринимают все усилия, чтобы их соблюсти. Жители островов Амфлетт были заняты приготовлениями к экспедиции, поскольку они намеревались присоединиться к добуанцам и отправиться с ними на Тробрианские острова. Несколько лодок отправилось к Новой Гвинее за саго. Туземцы осматривали глиняную посуду и готовили ее к погрузке, приводили в порядок лодки. Примерно через неделю после того, как из Новой Гвинеи возвратилась небольшая экспедиция с саго, на соседнем острове Набвагета состоялось сагали (на амфлеттанском языке – мадаре), то есть церемониальная раздача провизии.

Мое прибытие доставило аборигенам много хлопот и осложнило их дела, вызвав большое раздражение у главного начальника – Товасаны. Я высадился в его собственной деревушке Ну’агаси на острове Гумасила, так как было невозможно встать на якорь около большой деревни, – да там я и не нашел бы места, где разбить палатку. Кроме того, белый человек на островах Амфлетт – событие чрезвычайно редкое, и, насколько я знаю, только один раз до моего приезда там на несколько недель оставался какой-то белый торговец. И их представления, и их страхи не позволяли им оставлять меня одного с женщинами и несколькими стариками, а ни один из более молодых мужчин не желал отказаться от привилегии и удовольствия принять участие в экспедиции. В конце концов я пообещал им, что, как только мужчины отъедут, я сразу же переберусь на соседний остров Набвагета, и это их вполне удовлетворило.

По мере приближения условленной даты прибытия добуанцев возбуждение нарастало. Мало-помалу начали приходить новости, жадно воспринимаемые и передаваемые мне. «Плывет около шестидесяти лодок из Добу», «флотилия бросила якорь в Тевара», «каждая лодка тяжело нагружена продуктами и подарками». «Кауйапору плывет в своей лодке, он толи’увалаку, и к носу его лодки прикреплена большая лента пандануса». Далее шел перечень имен, которые, однако, мало что мне говорили, поскольку я не знал аборигенов с Добу. Вести доходили до нас опять с другой стороны света – с Тробрианов, цели всей экспедиции: «То’улува, вождь с Киривина, поплыл на Китава – скоро вернется и привезет много мвали», «синакетанцы собираются забрать там мвали», «вакутанцы были на Китава и привезли с собой много мвали». Удивительно было слышать все эти новости, доходящие на маленький островок с немногочисленным населением и по всей видимости совершенно изолированно существующий среди этих далеких и редко посещаемых морей. Вдобавок это были почти совсем свежие новости о событиях, которые произошли всего несколько дней назад и происходили в местах, отстоящих на сотни миль отсюда.

Интересно было проследить за тем, каким образом они до нас доходили. Самые первые новости о добуанцах привезли экипажи, которые привезли на Гумасила саго с Острова. Несколькими днями позже сюда приплыла лодка из одной из деревень главного Острова, которая по пути застала добуанцев у Тевара. Вести с Тробрианских островов на севере принес сюда экипаж лодки с Куйава, которая пару дней до того побывала на Набвагета (ее визит в Ну’агаси я описал в главе XI). Ни одно из этих передвижений не было случайным, но все они были связаны с экспедицией увалаку. Чтобы показать как сложность, так и временную точность различных путешествий и событий, которые, будучи связанными с увалаку, совершались с такой совершенной синхронностью на столь обширной территории, я занес их в таблицу, помещенную ниже. В ней почти все даты совершенно точны, поскольку основаны на моих собственных наблюдениях. Эта таблица также дает четкую, синоптическую картину увалаку, и было бы полезно обращаться к ней при чтении этой главы.

В прежние времена подготовка экспедиции увалаку вызывала не меньшее, чем теперь, оживление в отношениях между племенами и была причиной заметных перемещений с места на место. Так, новости должны быстро распространяться на большие расстояния, передвижения большого числа аборигенов должны быть скоординированными, а даты зафиксированными. Как уже упоминалось, кульминационное событие экспедиции, в данном случае прибытие флотилии добуанцев в Синакета, должно быть всегда рассчитано так, чтобы оно произошло во время полнолуния или перед самым его началом, что служит общим ориентиром для предшествующих действий, таких, как – в этом случае – посещения отдельных лодок.

Расписание экспедиции увалаку добуанцев на Синакета в 1918 году

И впрямь, начиная с этого момента события на островах Амфлетт и вблизи них развивались очень быстро. На следующий день после посещения лодок с Куйава лодки из главной деревни острова Гумасила поплыли в направлении Тробрианов, стартовав, следовательно, на несколько дней раньше добуанской флотилии увалаку. Я сел в ялик и поплыл в большую деревню, где наблюдал за погрузкой и отплытием лодок. В деревне царило большое оживление, и можно было увидеть, как даже и старухи помогали мужчинам в работе. Большие лодки сталкивались в воду с тех подмостков, на которых они хранились на берегу.

Здесь они уже были приготовлены для плавания: их помосты были покрыты плетеными пальмовыми листьями, а на дне каждой из них были размещены рамы для поддержки груза, а поперек были положены доски, служащие сидениями для членов экипажа; мачта, оснастка и парус лежали подготовленными рядом. Однако погрузка начинается лишь после того, как лодку спускают на воду. На дно лодки клали большие куски саго в виде квашни; мужчины и женщины бережно переносили большие глиняные сосуды, с необыкновенной осторожностью укладывая их в места посреди лодки (см. фото XLVII). После этого лодки одна за другой начали плавание, обогнули южную оконечность острова и поплыли курсом на запад. Около десяти утра последняя лодка исчезла за мысом и деревня практически опустела. Не было сказано никаких прощальных слов и не чувствовалось ни следа волнения со стороны тех, кто уезжал, или тех, кто оставался. Однако стоит напомнить, что из-за моего присутствия на берегу не было видно ни одной женщины, за исключением нескольких старух. Поскольку все мои лучшие информаторы уехали, я решил на следующее утро переместиться на Набвагета. На закате я на моем ялике отправился в долгую прогулку вокруг западных берегов Гумасила и именно в тот раз увидел всех тех, кто этим утром отправился в экспедицию кула: сейчас они сидели на берегу Гийасила, что соответствовало обычаю кула совершать предварительную стоянку, – такую, какая была на Мува, что было описано в главе VII.

На следующее утро я отплыл по направлению к соседнему острову и деревне Набвагета, и только после того как Товасана и его спутники увидели, что я уезжаю, они отплыли на своей лодке и последовали за остальными на Вакута. В Набвагета все сообщество было занято последними приготовлениями к отправлению, поскольку местные жители собирались дождаться добуанцев, чтобы вместе с ними выплыть в Киривина. Все их лодки были раскрашены и обновлены, а парус чинился на берегу (снимок LIII). В деревне происходила менее значительная раздача провизии, еда снова и снова делилась, от больших ломтей отламывали маленькие кусочки и заворачивали в особые узелки. Это постоянная передача провизии из рук в руки является одной из самых выдающихся черт племенной жизни в этой части света. Когда я приехал, группа людей как раз завершила подготовку паруса одной из лодок. Я видел и то, как в другой лодке аборигены чинили балансир, прикрепляя к нему небольшое бревно из легкого сухого дерева, чтобы сделать более плавучим старый и пропитанный водой поплавок. У меня была возможность наблюдать в деталях и окончательную подготовку лодок, и установку дополнительных рам, и раскладку кокосовых циновок, и оборудование в средней части лодки маленького ящика для посуды и лилава (магического узелка). И всё-таки отношение ко мне этих аборигенов в Набвагета было недостаточно доверительным для того, чтобы они позволили мне наблюдать за совершением каких-либо магических процедур. Их система мвасила идентична системе магии в Бойова, откуда она фактически и была заимствована.

На следующий день (и в этой деревне мне опять-таки было трудно найти хороших информаторов, причем эта трудность усугублялась лихорадочной занятостью всех мужчин) я отправился днем в длительное плавание в сопровождении двух моих юнг, надеясь добраться до острова Домдом. Сильное течение, которое в этой части моря выражено столь ярко, что оно поднимает высокие приливные волны, не позволило нам достичь цели. Когда мы возвращались впотьмах, в некоторый момент мои юнги вдруг насторожились и пришли в возбужденное состояние, словно учуявшие добычу гончие. В темноте я не мог ничего увидеть, однако они разглядели две лодки, плывшие на запад. В течение какого-то получаса стал различим и огонь, мерцавший на берегу маленького необитаемого острова на юге от Домдом: по всей вероятности, там расположилось лагерем несколько добуанцев. Возбуждение и глубокий интерес, выказанные моими юнгами, один из которых был с Добу, а другой с Сариба (южные массим), дали мне почувствовать важность события, каким было медленное приближение авангарда большой флотилии кула к одному из мест непосредственной стоянки. Это также дало мне возможность уяснить откровенно межплеменной характер этого института, объединяющего одним общим и ярко окрашенным эмоциональным интересом такое количество разбросанных на большом расстоянии сообществ. Этой ночью, как мы узнали впоследствии, множество лодок пристало к дальним, необитаемым островам Амфлетт, где они поджидали прибытия остальной флотилии. Когда в тот вечер мы приплыли на Набвагета, там уже получили известия об этом важном событии, и вся деревня пришла в волнение.

На следующий день погода была исключительно хорошей и ясной; далекие горы были окутаны лишь легкими кучевыми облаками, и их манящие очертания вырисовывались на фоне прозрачно-голубого неба. С наступлением полудня под звуки сигнальной раковины мыс начала огибать добуанская вага: она была раскрашена и разукрашена как полагается, а роскошный парус из плетеного пандануса блестел на фоне голубого моря как золотой. Одна за другой, с интервалами в несколько минут, выплыли и другие лодки: все они плыли на расстоянии в несколько сот ярдов от берега, а потом, свернув паруса, они поплыли на веслах к берегу (фото XL). Это прибытие не было церемониальным, так как на этот раз целью экспедиции были не острова Амфлетт, а только Тробрианы, Вакута и Синакета; эти лодки становились лишь на промежуточную стоянку. И всё-таки это было крупное событие, особенно учитывая тот факт, что позже к флотилии собирались присоединиться лодки с Набвагета. Из примерно шестидесяти добуанских лодок около двадцати пяти примерно с 250 моряками на борту зашли в Набвагета, а другие направились к большей деревне Гумасила. Во всяком случае в деревне собралось примерно в пять раз больше народу, чем там бывало обычно. Обмен кула вообще не совершался, на берегу не дули в сигнальные раковины, и, как мне кажется, ни одна из сторон ни давала, ни получала подарки. Люди сидели группами вокруг хижин своих приятелей, а самые важные гости собрались возле дома Тобва’ина, главного начальника Набвагета.

Много лодок пришвартовалось вдоль побережья за пределами деревни, некоторые скрывались в маленьких заливчиках, а другие пристали на защищенном мелководье. Люди сидели на берегу вокруг костров, готовя себе пищу из продуктов, которые они привезли с собой в лодках. Одну только воду они и брали на острове, наполняя ею из ручьев сосуды, сделанные из скорлупы кокосового ореха. На берегу возле деревни было пришвартовано около дюжины лодок. Поздно вечером я пошел бродить по берегу, чтобы посмотреть, как они устраиваются на ночлег. В ясную лунную ночь маленькие костры отбрасывали слабые красные отблески: между двумя спящими всегда горел один костер из трех поленьев, постепенно передвигавшихся по мере сгорания. Люди спали, покрывшись большими жесткими циновками из пандануса; каждая циновка сгибалась пополам и в таком виде раскладывалась на земле, образуя нечто вроде миниатюрной, призматической формы палатки. Вдоль всего побережья тянулся почти непрерывный ряд спящих людей, перемежаемых кострами, а тусклые циновки были почти невидимы на песке в полнолунье. Судя по всему, это был очень чуткий сон, поскольку то и дело кто-то шевелился, выглядывал из-под своего укрытия, поправлял огонь и окидывал окрестности пытливым взглядом. Трудно сказать, что именно тревожило их сон больше всего: то ли москиты, то ли холодный ветер, то ли страх перед чарами, но я бы сказал, что, скорее всего, последнее.

Ранним утром следующего дня и без всяких предупреждений вся флотилия отчалила от берега. Около восьми часов последняя лодка вышла в море, где экипажи установили мачты и подняли паруса. Не было ни прощальных даров, ни звуков сигнальных раковин, и на этот раз добуанцы оставили место своего отдыха так же, как на него и прибыли – без церемоний или показов. На следующее утро к ним присоединились жители Набвагета. Я остался в деревне с несколькими калеками, женщинами и несколькими мужчинами, которые, возможно, остались для того, чтобы присмотреть за деревней, а может быть, специально для того, чтобы последить за мной и посмотреть, как бы я чего не натворил. Никто из них не был хорошим информатором. По моему недосмотру я пропустил бот, который двумя днями раньше пристал к острову Гумасила и отплыл без меня. При несчастном стечении обстоятельств и плохой погоде мне пришлось бы прождать в Набвагета несколько недель, а может быть, и месяцев. Возможно, мне и удалось бы уплыть на туземной лодке, но тогда наверняка мне пришлось бы отправиться в путь без полевой кровати, палатки и даже письменных принадлежностей и фотоаппарата, что сделало бы мое путешествие совершенно бесплодным. Мне очень повезло, что днем или двумя позже перед деревней Набвагета пришвартовалась моторная лодка, хозяин которой слышал о моем пребывании на островах Амфлетт. Благодаря этому я уже через час плыл обратно по направлению к Тробрианам по следам флотилии кула.

II

Когда на следующее утро мы медленно проплывали по каналам лагуны с ее опаловыми зелеными водами, когда я увидел флотилию из маленьких местных лодок с рыбаками, удящими рыбу в ее мутной воде, и на окружающем ее плоском берегу я увидел несколько хорошо мне известных деревень, мое настроение поднялось, и я почувствовал большое удовольствие, что оставил живописные, этнографически бесплодные острова Амфлетт ради Тробрианов, где у меня много прекрасных информаторов.

Более того: острова Амфлетт, в лице их жителей мужского пола, сами должны были вскоре присоединиться ко мне здесь. Я вышел на берег в Синакета, где каждый жил ожиданием того великого момента, который должен был вскоре наступить: ведь было известно, что добуанская флотилия скоро прибудет, хотя до сих пор не приходило никаких известий о месте ее нахождения. На деле же добуанцы, оставившие Набвагета за двое суток до меня, плыли медленно, при слабом ветре, на восток от моего курса и только этим утром добрались на Вакута.

Все слухи, доходившие до меня на островах Амфлетт о предварительных передвижениях тробрианских туземцев, оказались верными. Аборигены Вакута действительно побывали на востоке, на Китава, и привезли с собой много браслетов. Несколько позже Китава посетил вождь Киривина – То’улува, который вернулся оттуда пять или шесть дней назад, привезя с собой 213 пар браслетов. Затем в Киривина отправились жители Синакета и из этих 213 пар им удалось получить для себя 154. Поскольку в Синакета уже было до этого 150 пар, добуанцев ждало в общей сложности 304 их пары. Утром в день моего прибытия вернулся и экипаж синакетанцев из Киривина: они спешили домой для того, чтобы все приготовить к приему добуанцев. А новости о них мы получили в тот же самый день: эти новости передавались от одной деревни к другой и необыкновенно быстро дошли до нас из Вакута. Нам рассказали и о том, что флотилия увалаку будет в Синакета через два-три дня.

Это время я потратил на то, чтобы освежить мои знания об этой фазе кула, которую мне предстояло наблюдать, а также попытаться получить ясное представление о каждой детали всего того, что вскоре произойдет. В социологической работе исключительно важно хорошо знать заранее лежащие в основе события правила и главные его идеи, а особенно если в него вовлечены большие массы туземцев. В противном случае какие-то действительно важные события могут быть оттеснены на второй план совершенно несущественными и случайными действиями толпы, вследствие чего наблюдатель может и не понять значения того, что он видит. Несомненно, если кто-то сможет несколько раз повторить свои наблюдения за одним и тем же явлением, то сущностные и важнейшие черты выявятся благодаря их регулярности и неизменности. Однако если, как часто бывает в полевой этнографической работе, исследователь имеет возможность быть свидетелем публичного торжества только единожды, то ему необходимо заблаговременно изучить его, так сказать, анатомию, а потом сконцентрироваться на наблюдениях за тем, как эти общие принципы выражаются конкретно, оценить тон общего поведения, следы эмоций или страстей, и множество тех мелких, но значимых деталей, которые можно обнаружить только непосредственным наблюдением и которые проливают свет на реальные, личные отношения аборигенов к этому институту. Так что я занялся пересмотром моих давних заметок и их проверкой, придавая моему материалу детализированную и конкретную форму.

На третий день, в полдень, когда я сидел и делал записи, по деревням прошла весть о том, что заметили добуанские лодки. И действительно, пока я поспешал к берегу, далеко-далеко показались похожие на лепестки, парящие над горизонтом, паруса приближающейся флотилии. Я сразу прыгнул в лодку и поплыл в направлении мыса Кайкуйава, расположенного примерно в миле к югу от Синакета. Туда прибывали одна за другой добуанские лодки, экипажи которых опускали паруса и разбирали мачты. И вот, наконец, передо мной, пришвартовавшись, собралась вся флотилия, насчитывающая теперь свыше восьмидесяти лодок (см. фото XLVIII). По несколько человек от каждой лодки добрались вброд до берега, откуда они вернулись с большими охапками листьев. Я видел, как они мылись, натирались и – этап за этапом – украшали себя к празднику (см. снимок XLIX). Каждый предмет, прежде чем его использовать или надеть, заговаривался несколькими людьми в лодке. Украшениями, с которыми обращались особенно бережно, были неказистые на вид высушенные травы, вынимавшиеся из тех небольших емкостей, в которых они оставались с того времени, как они были заговорены на Добу. Теперь эти травы втыкались в браслеты. Все происходило очень быстро, почти лихорадочно, создавая скорее впечатление совершаемого второпях технического действия, нежели торжественной и детально разработанной церемонии. Однако церемониальная сторона событий должна была вскоре проявиться.

Когда приготовления закончились, вся флотилия компактно сгруппировалась, приняв не слишком правильный, но довольно упорядоченный вид: в каждом ряду было по четыре или пять лодок, а сами ряды следовали один за другим. В таком порядке они и отплыли, отталкиваясь от дна лагуны, слишком мелкой для того, чтобы идти по ней на веслах, и направились в сторону берега Синакета. Когда им оставалось около десяти минут пути до берега, мореходы начали дуть во все сигнальные раковины, и на лодках послышался говорок произносимых заклинаний. Из соображений этикета я не мог приблизиться к лодкам на такое расстояние, чтобы можно было видеть детали совершаемых обрядов, но мне говорили, что они были такими же, как и те, которые совершались тробрианцами по их прибытии на Добу, что было описано в главе XIII. Общее впечатление было очень сильным: таким было зрелище великолепно раскрашенных и в полном украшении лодок, быстро скользящих по зеленым водам лагуны по направлению к пальмовой роще: расположенная вдоль песчаного берега, сейчас она кишела ожидающими аборигенами. Однако, мне кажется, что прибытие Тробрианской флотилии к Добу должно быть куда более эффектным, чем даже это зрелище. Гораздо более живописный пейзаж, церемониальные удары веслами в форме листьев по глубокой воде, более сильное чувство опасности и напряженности (по сравнению с тем, которое ощущают жители Добу, прибывая с визитом к смиренным тробрианцам) – все это должно быть куда драматичней и производить большее впечатление, чем та сцена, которую я только что описал.

Когда до берега оставалось около двадцати метров, флотилия построилась в две шеренги, а лодка толи’увалаку оказалась с левой стороны первой шеренги. Когда все люди заняли это положение, в своем судне поднялся Кауйапору и громким голосом обратился к стоящим на берегу. Его слова, произнесенные на языке добу, сохранились в памяти слушателей и были мне пересказаны в тот вечер по-киривински. Он сказал:

«Кто будет первым в кула? Люди с Вакута или вы? Я думаю, что вы будете первенствовать! Принесите браслеты, одну полную корзину, две корзины, изловите свиней, нарвите кокосовых орехов, нарвите орехов бетеля! Ведь это моя увалаку. Скоро ты, о Коута’уйа, сделаешь увалаку, и тогда мы дадим вам много ваигу’а!».

Так говорил Кауйапору, обращаясь к своему главному партнеру Коута’уйа, второму вождю в Синакета. Он не обращался к То’удавада, самому главному вождю, поскольку не был его главным партнером.

Как только закончилась речь, Коута’уйа перешел воду вброд к берегу, неся в каждой руке пару браслетов. За ним следовал маленький мальчик, самый младший его сын, и дул в раковину. За ним шли еще двое мужчин, неся на плечах палку с подвешенными на ней несколькими парами мвали (браслетов), предназначенными для показа. Эта процессия шла по мелководью по направлению к лодке Кауйапору, к которому Коута’уйа, бросив браслеты на помост лодки, обратился с такими словами:

«Это вага (начальный дар)! В свое время я совершу увалаку на Добу, и ты возвратишь мне за это большой соулава (ожерелье) в качестве куду (равноценного дара). Теперь ты получишь еще много браслетов. В Синакета много браслетов. Мы знаем, что в Вакута было много браслетов. Вскоре ты и усагелу сойдете на берег, я поймаю свинью. Я дам тебе много провизии, кокосовых орехов, орехов бетеля, сахарного тростника, бананов!»

Пока он возвращался на берег, в воду вошла самая старшая из его жен, держа на голове корзину (пета) с парой браслетов. Эту корзину она поднесла к лодке Кауйапору. За нею тоже шел мальчик с сигнальной раковиной. Затем раздались звуки раковин со всех сторон берега, и люди поодиночке или группами стали отделяться от остальных и переходить вброд к лодкам. Они торжественно несли мвали, которые висели на палках или на вытянутых руках. Но та неумеренная нарочитость, заставившая положить одну пару браслетов в корзину, которая была бы слишком велика даже для четырех пар, была продемонстрирована только сделавшей это женой вождя. Все это продолжалось какие-то полчаса, пока заходящее солнце струило свой полыхающий пламенем свет в раскрашенные лодки, на золотой песок берега и на двигающиеся по нему бронзовые фигуры оживленных людей. Потом за несколько минут добуанские лодки были отчасти вытащены на берег, а отчасти пришвартованы, а сами мореходы рассеялись по семи деревням Синакета. Можно было увидеть, как они большими группами сидели на помостах, жуя бетель и беседуя с хозяевами по-добуански.

Добуанцы гостили в Синакета три дня. Время от времени звуки раковины сообщали о происходящих сделках кула, то есть о передаче одному из гостей пары браслетов. В Синакета собралась масса людей из других районов; каждый день толпами прибывали в свою столицу аборигены из внутренних деревень южной Бойова, а люди из Кубома, Луба и Киривина, то есть из центральных и северных районов, располагались в домах своих родственников, в хранилищах для ямса и под временными навесами. Если число гостей (то есть тех, кто прибыл с Добу, с островов Амфлетт и Вакута, и тех, кто присоединился к ним по пути) приближалось к восьмистам, то население Синакета насчитывало около пятисот человек. А учитывая, что около тысячи двухсот прибыло из других деревень, можно сделать вывод, что общее число людей в Синакета и вблизи него составило более двух тысяч.

Тробрианские аборигены позаботились, конечно, и о продовольствии. Добуанцы тоже привезли с собой значительное количество провизии. Кроме того, они получили дополнительно кое-какие овощи и свиное мясо и от хозяев. А вот рыбу они добывали в других деревнях Бойова. По сути дела, скаты, акулы и некоторые другие виды рыб являются теми единственными товарами, которые добуанцы получают по обмену по собственной воле. Вся же остальная торговля (подобно тому, как это делают на Добу жители Синакета) должна проводиться с тем сообществом, которое принимает гостей, то есть с Синакета. Жители Синакета в промысловых районах Бойова покупают те же самые изделия, которые они берут с собой на Добу, то есть корзины, горшки для извести, ложки для извести и т. д. Затем они продают это добу точно так же и с той же самой прибылью, как это было описано в главе XV. Как было сказано там же, человек из Синакета никогда не будет торговать со своим партнером, но только с некоторыми другими людьми с Добу. Партнеры только обмениваются подарками. Дары жителям Синакета от гостей с Добу называются вата’и, а от даров пари, предлагаемых жителями Бойова своим заморским партнерам, они отличаются только названием, а не своей экономической или социальной природой. Тало’и, или вручаемый им прощальный дар, как правило, существенней, чем вата’и.

Во время пребывания в Синакета добу ночевали на берегу или в своих лодках (см. снимки LIV и XX). Некоторые лодки, искусно оснащенные балдахинами из золотистых циновок, покрывающими часть судна, со своими раскрашенными корпусами, сияющими на солнце на фоне зеленой воды, производили впечатление каких-то фантастических лодок для увеселительных прогулок (см. снимок LV). Между ними бродили аборигены, оживляя Лагуну своим движением, разговорами и смехом.