Избранное. Аргонавты западной части Тихого океана Малиновский Бронислав
В общем описании тробрианской социологии (глава II, раздел VI) я уже привлекал внимание к заметному контрасту между наследованием по материнской линии и передачей имущества отцом сыну. Стоит обратить внимание на то, что за законное – с точки зрения туземцев – право наследования нужно тем не менее платить и что тот, кто знает, что в любом случае он раньше или позже получит привилегию, если он хочет получить ее сразу, должен заплатить за нее – и заплатить много. Тем не менее эта сделка совершается только тогда, когда она кажется желательной для обеих сторон. Ни для одной из них не существует закрепленной в обычае обязанности совершать обмен, и, прежде чем он может иметь место, его нужно признать выгодным для обеих. Овладение магией, конечно, от этого отличается, поскольку ей, естественно, старший должен учить младшего при жизни.
Другим типом сделок, относящихся к этому классу, является плата за танцы. Танцы всегда являются чьей-то «собственностью», то есть придумавший их человек обладает правом «исполнения» своего танца и своей песни в своем деревенском сообществе. Если эта песня и этот танец понравятся другой деревне, то она должна приобрести право на его исполнение. Происходит это через церемониальное вручение создавшей танец деревне существенной платы в виде продуктов и ценных вещей, после чего танцу обучают его новых владельцев.
В некоторых редких случаях титул собственности на огородные участки может перейти из одного сообщества к другому. И на этот раз члены и начальник приобретающего сообщества должны щедро заплатить тем, кто передал им свои права.
Другой сделкой, о которой стоит здесь упомянуть, является аренда лодки, когда имеет место временная передача собственности за плату.
Обобщение, посредством которого был образован этот класс, хотя это и не противоречит туземной терминологии и понятиям, все-таки выше их понимания, и состоит из нескольких подразделов, различающихся туземными терминами. Названием церемониального приобретения какого-то искусства или передачи огородного участка является лага. Сам этот термин указывает на очень большую и важную сделку. Когда, например, поросенка меняют на пищу или небольшие ценные вещи, аборигены называют это товарообменом (гимвали), но вот когда ценная свинья меняется на ваигу’а, они называют это лага.
Важное понятие постепенного приобретения авансом наследства по материнской линии называется термином покала: это слово мы уже встречали, когда оно означало дань вождю. Таким образом, это омоним, поскольку два его значения различны и четко отделяются туземцами. Не может быть сомнения в том, что оба значения образовались из одного общего путем постепенной дифференциации, но у меня нет данных даже для того, чтобы выявить этот лингвистический процесс. Сейчас было бы неправильно выискивать между ними какую-то связь. Это пример того, что совершенно необходимо избегать злоупотребления туземной терминологией ради классификации.
Аренда лодки называется термином тогуна вага.
6) Церемониальный товарообмен с отсроченным платежом. – К этому классу мы должны отнести те платежи, которые предлагаются церемониально и которые должны быть приняты и отплачены позже. Обмен основан на постоянном партнерстве, а предметы обмена должны иметь приблизительно одинаковую цену. Вспомнив помещенное в главе III определение кула, мы легко заметим, что этот большой церемониальный круговой обмен относится к этому классу. Это церемониальный товарообмен, основанный на постоянном партнерстве, когда предлагаемый дар всегда принимается и спустя некоторое время должен быть отплачен эквивалентным возвратным даром.
Существует также и церемониальная форма обмена растительной пищи на рыбу, основой которой являются постоянное партнерство и обязанность принимать и возвращать начальный дар. Это называется васи. Жители внутриостровной деревни, если у них вдосталь ямса и таро, имеют партнеров в деревне Лагуны, где занимаются рыболовством, а земледельческая продукция скудна. Каждый мужчина имеет партнера, и всякий раз, когда собран новый урожай (а также в период его основной уборки) он вместе с приятелями из своей деревни будет приносить в деревню у Лагуны большое количество растительной пищи (см. снимок XXXVI), причем каждый положит свою часть перед домом партнера. Это является чем-то вроде приглашения (которое никогда не может быть отвергнуто) к ответному дарению рыбы в установленном эквиваленте.
Если позволяют погода и другие занятия, рыбаки отправляются в море, чем подают знак внутриостровной деревне. Ее жители прибывают на берег и ждут там возвращения экипажа рыбаков. Их улов забирается прямо из лодок и уносится во внутриостровную деревню. Такие большие количества рыбы всегда приобретаются только в связи с большими раздачами продуктов (сагали). Знаменательно то, что во внутриостровных деревнях эти раздачи должны производиться только рыбой, тогда как в деревнях Лагуны рыба никогда не может использоваться для церемониальных целей, и единственно подходящими для этого продуктами считается растительная пища. Таким образом, мотивом обмена здесь является добывание пищи не для удовлетворения первичной потребности в питании, но для удовлетворения социальной потребности в демонстрации больших количеств традиционно ценимой провизии. Часто после таких крупных уловов большие количества рыбы становятся негодными, потому что рыба портится еще до того, как она попадет тому, кому она в конечном счете предназначалась. Однако испорченность рыбы ни в коей мере не снижает ее ценность в сагали.
Эквивалентное количество рыбы, даваемое взамен растительной пищи, подсчитывается только приблизительно. Стандартного размера пук таро или одна из обычных корзин тайту (маленького ямса) должны быть оплачены связкой рыбы весом от трех до пяти килограммов. Эквивалентность обоих видов платы, равно как и выгода, получаемая по крайней мере одной стороной, приближает этот обмен к товарообмену[60]. Однако здесь имеется очень сильный элемент доверия, поскольку установление эквивалента предоставляется на усмотрение того, кто отплачивает, и, опять-таки, начальный дар, который, как правило, всегда приносится жителями внутриостровных деревень, не может быть отвергнут. Все эти черты отличают этот обмен от товарообмена.
Схожими с этим типом церемониального обмена являются некоторые из тех сделок, когда продукты приносятся людьми в деревни ремесленников Кубомы, а туземцы этой местности отплачивают за них ремесленными изделиями тогда, когда они будут изготовлены. В некоторых случаях изготовления ваигу’а (ценностей) трудно решить, имеет ли здесь место плата за оказанные услуги (класс 3), или же тот тип церемониального товарообмена, который принадлежит к этому классу. Не стоит, пожалуй, добавлять, что входящие в этот класс два типа обмена, то есть кула и васи (рыбный товарообмен), в сознании аборигенов сильно отличаются друг от друга. Вообще-то церемониальный обмен ценностями, кула, настолько примечателен как выдающаяся форма торговли, что во всех аспектах, и не только с туземной, но и с нашей точки зрения, он должен рассматриваться как отдельный класс. Не подлежит, однако, сомнению, что на технику васи должны были оказать влияние понятия и обычаи обмена кула, который гораздо важнее и гораздо шире распространен, чем васи. Туземцы, объясняя одну из этих двух форм торговли, зачастую сравнивают их между собой. И существование социального партнерства, церемониальная последовательность даров и свободного, хотя и неизбежного эквивалента, – все эти черты присутствуют в обеих формах. Все это указывает на то, что у туземцев имеется определенное отношение к тому, что они считают почетным, церемониальным типом товарообмена. Для этого отношения характерны строгий запрет торговаться, соблюдение формальностей при передаче дара, обязанность принимать начальный дар и возвращать его позже.
7) Обычная торговля в чистом виде. – Главной характеристикой этой формы обмена является элемент обоюдной выгоды: каждая сторона приобретает то, в чем она нуждается, а отдает менее нужные ей вещи. Кроме того, здесь мы встречаемся с эквивалентностью товаров, устанавливаемой в ходе сделки путем договора или в процессе торга.
Этот простой товарообмен в чистом виде происходит главным образом между ремесленными сообществами внутренней части острова, где в большом количестве производятся деревянные блюда, гребни, горшки для извести, браслеты и корзины, и с другой стороны, сельскохозяйственными районами Киривина, рыбацкими сообществами Запада и мореходными и торговыми сообществами Юга. Ремесленникам, которых считают париями и относятся к ним с презрением, тем не менее позволяется продавать товары в других местностях. Имея при себе большое количество товара, они отправляются в другие местности и там спрашивают ямс, кокосовые орехи, бетель и некоторые украшения – такие как черепаховый панцирь или бусы из спондилуса. Они садятся группами и выставляют свои товары напоказ, говоря: «У вас есть много кокосовых орехов, а у нас их ни одного. Мы сделали красивые деревянные блюда. Это одно стоит сорок орехов, немного бетеля и немного бетелевого перца». Тогда другие могут ответить: «О нет, я не хочу это блюдо, вы за него слишком много просите». «Так сколько бы вы нам дали?». Тут может быть предложена цена, которую разносчик отвергнет. Так будет продолжаться до тех пор, пока сделка не состоится.
В другое же время люди из других деревень могут испытать нужду в некоторых вещах, изготовляемых в Кубома. Они пойдут туда и будут пытаться приобрести некоторые ремесленные изделия. Люди высокого ранга сделают это, как правило, именно так, как это описывалось выше, то есть дадут начальный дар и будут ожидать ответного. Остальные же просто пойдут и совершат обмен товарами. Как мы уже знаем из описания обычая кабигидойа, жители Синакета и Вакута прибывают туда перед каждой экспедицией кула, чтобы запастись товарами для сопутствующей торговли.
Таким образом, представление о чистом товарообмене (гимвали) оказывается очень четким, и туземцы, которые определенно выделяют его от других форм обмена. Воплощенное в слове, это отличие кажется еще более резким благодаря манере употребления этого слова. Презрительно высмеивая плохое поведение в кула или несвойственную манеру давать дары, туземец скажет: «Это было сделано как гимвали». Если его спросить, относится ли сделка к тому или иному классу, он с оттенком пренебрежения ответит: «Это было всего лишь гимвали»(гимвали вала). В процессе этнографического исследования туземцы дали четкое понятие о гимвали, почти его определение. Они подчеркивали отсутствие церемонии, допустимость вести торг и ту свободную манеру, в которой гимвали может происходить между двумя посторонними. Они правильно и четко охарактеризовали его общие условия и охотно рассказали о тех товарах, которые могут обмениваться посредством гимвали.
Конечно, некоторые из тех характеристик чистого товарообена, которые мы четко воспринимаем воплощенными в фактах, лежат почти за пределами их теоретического понимания. Это, например, относится к выраженности в гимвали элемента взаимной выгоды, что относится только к новоизготовленным товарам, поскольку бывшие в употреблении вещи никогда не являются гимвали и т. д. Такие обобщения этнограф должен сделать сам. Другие, воплощенные в обычае свойства гимвали таковы: отсутствие церемониала, отсутствие магии и отсутствие специального партнерства, о чем уже было упомянуто выше. В ходе самой этой сделки туземцы тоже ведут себя совершенно по-другому, нежели при других сделках. Во всех церемониальных формах дарения и ответного дарения считается очень недостойным и противоречащим всякому этикету то, если приемлющий высказывает какой-либо интерес к дару или желание его взять. Как в церемониальных распределениях, так и в кула подарок швыряется дарителем – иногда по-настоящему, а иногда дается в грубой манере, а зачастую даже забирается не принимающим, а какой-нибудь незначительной личностью из его свиты. В гимвали же, наоборот, выказывается явная заинтересованность в обмене.
Особого внимания заслуживает одна из форм гимвали, то есть обмен рыбы на овощи, составляющий резкий контраст васи – церемониальному обмену рыбы и ямса. Этот обмен называется вава и происходит между деревнями, которые не имеют постоянного партнерства в васи и потому просто гимвали свою продукцию в случае необходимости (см. фото XXXVII).
На этом мы закончим краткий обзор разных форм обмена. Их перечисление, даже в такой сжатой форме, было необходимо для того, чтобы обозначить фон, на котором происходит кула. Это дает нам представление о широком диапазоне и разнообразии отдаваемого и получаемого материала в связи с племенной жизнью тробрианцев. Мы увидели и то, что как правила эквивалентности, так и сопровождающие всякую сделку формальности очень четко определены.
VII
Легко заметить, что почти все категории подарков, которые я классифицировал в соответствии с экономическими принципами, основаны также и на определенных общественных отношениях. Так, первый тип даров, то есть свободных даров, характеризует отношения между мужем и женой и между родителями и детьми. Далее, второй класс даров, то есть дары обязательные, дающиеся без систематического возмещения, связан главным образом со свойственниками, хотя к этому классу относятся также и подношения вождю.
Если бы мы вычертили схему общественных отношений, то каждый их тип определялся бы особым классом экономических обязанностей. Тогда наметились бы определенные параллели между такой социологической классификацией платежей и подарков и данной выше классификацией. Однако такой параллелизм был бы только приблизительным. А потому было бы интересно вычертить схему форм обмена, классифицируемых в соответствии с теми социальными отношениями, которым они соответствуют. Это дало бы нам возможность и лучше понять экономическую сторону социологии тробрианцев, и по-другому взглянуть на вопрос о платежах и подарках.
Возвращаясь к социологическому очерку (приведенному в главе II, разделы V и VI), мы увидим, что семья, клан, субклан, деревенское сообщество, район и племя являются основными социальными подразделениями на Тробрианах. Этим группировкам соответствуют определенные типы социальных связей. Так, например, семье, согласно туземным представлениям, соответствуют по меньшей мере три разных типа отношений. Первый из них – это родство по материнской линии (вейола), охватывающее людей, которые могут доказать общее происхождение по линии их матерей. Такова для туземцев связь по крови, общность плоти и истинное родство. Брачные отношения включают в себя связи между мужем и женой, отцом и детьми. И наконец, отношения между мужем и родственниками жены по материнской линии образуют третий класс личных связей относительно семьи. Эти три типа личных связей отчетливо различаются в терминологии, в повседневном словоупотреблении, в обычае и в эксплицитно сформулированных представлениях.
Что касается группы кланов и субкланов, то к ней принадлежат связи, существующие между членами клана и, в особенности, между членами одного субклана, и, с другой стороны, связи между человеком и членами других кланов. Принадлежность к одному и тому же субклану является видом расширенного родства. Отношения с другими кланами важнее там, где они приобретают форму особой дружбы под названием луба’и. Объединение в деревенские сообщества создает очень важную черту дружеской принадлежности к одному деревенскому сообществу. Различие рангов, связанное с принадлежностью к клану, разделение на деревенские сообщества и районы приводят (см. главу II) к подчинению рядовых членов вождям. И, наконец, всеобщая принадлежность к племени создает те связи, которые объединяют каждого единоплеменника с другим и которые в старые времена позволяли устанавливать свободные (хотя и не неограниченные) отношения и, следовательно, отношения торговые. Таким образом, мы можем выделить восемь типов личных отношений. Ниже мы перечислим их с кратким описанием их экономических характеристик.
1) Родство по материнской линии. – Лежащее в его основе представление о том, что оно означает тождественность крови и субстанции, сколько-нибудь заметно не выражается в экономическом аспекте. Право наследования, совместное обладание некоторыми правами собственности и ограниченное право пользоваться инструментами и вещами повседневного пользования другого зачастую ограничивается на практике из-за личной зависти и враждебности. Касаясь особо экономических даров, можно распознать здесь знаменательный обычай постепенного приобретения прав собственности на огородные участки, деревья и на знание магии еще при жизни наследователя, хотя по закону это должно после их смерти перейти от старшего к младшему поколению матрилинейных родственников. Экономическая идентичность матрилинейных родственников выступает на первый план во время племенных распределений пищи – сагали, – где все они делят между собой ответственность в добыче провизии.
2) Брачные связи (т. е. связи между мужем и женой, и вытекающие из них отношения между отцом и детьми). – Здесь достаточно просто обозначить тип этих отношений и напомнить читателю, что они характеризуются свободными дарами, что было подробно описано в предыдущей классификации даров в пункте 1.
3) Свойство. – Эти связи в их экономическом аспекте не взаимны или симметричны. Это значит, что одна сторона, то есть муж женщины, является экономически привилегированным получателем, тогда как братья жены получают от него дары меньшей ценности, предназначаемые всем им вместе. Как мы уже знаем, это отношение с экономической точки зрения характеризуется регулярными и существенными дарами урожая, которыми братья жены ежегодно наполняют хранилище мужа. Они обязаны также оказывать ему и некоторые другие услуги. За все это они время от времени получают дары в виде ваигу’а (ценностей), а также некоторое количество продуктов за оказанные услуги.
4) Клановые связи. – Главная экономическая идентификация этой группы имеет место во время сагали, хотя ответственность за доставку продуктов лежит только на тех, кто связан с покойным кровным родством. Однако все члены субклана (в меньшей степени и члены одного клана в деревенском сообществе), должны внести определенный вклад в виде небольших подарков организаторам сагали.
5) Связи личной дружбы. – Двое мужчин, соединенных этого типа связью, как правило, совершают между собой обмен кула, а если один из них живет в глубинной деревне, а второй – в деревне у Лагуны, то они будут партнерами в обмене рыбы и овощей (васи).
6) Товарищество как принадлежность одному деревенскому сообществу. – Здесь имеется много типов подарков, которые одно сообщество преподносит другому. С экономической точки зрения связи товарищества-соседства означают обязанность вносить свою долю в такого рода подарок. Опять-таки во время траурных разделов, сагали, товарищи – соседи тех кланов, к которым не принадлежал покойный, получают ряд подарков за выполнение погребальных обязанностей.
7) Отношения между вождями и рядовыми членами. – Их характеризуют, с одной стороны, подношения и услуги подчиненных вождю, а, с другой стороны, небольшие, но частые подарки, которые дает им вождь, а также тот большой и значимый вклад, который он вносит во все племенные предприятия.
8) Отношения между какими-либо двумя членами племени. – Они характеризуются платежами и подарками, время от времени совершающейся между двумя индивидами торговлей и спорадическими свободными дарами табака или орехов бетеля, в чем ни один из людей не мог бы отказать другому, разве что они между собой враждуют.
На этом мы закончим обзор даров и подарков. Общая важность отдавания и принимания для всей структуры общества Бойова, огромное множество различий и подразделений разнообразных даров, – все это не оставляет никакого сомнения относительно той поразительной роли, которую экономические мотивы и действия играют в жизни этих аборигенов.
Глава VII
Отправление в заморскую экспедицию
Мы довели наш рассказ о кула до момента, когда все приготовления уже завершены, лодка готова, ее церемониальный спуск на воду и презентация уже совершились и были собраны товары для сопутствующей торговли. Остается только загрузить лодки и отправиться в путь. До сих пор, описывая постройку лодки, торжества тасасориа и кабигидойа, мы говорили о тробрианцах вообще. Теперь же мы должны будем ограничиться только одним районом – южной частью острова – и проследить за экспедицией кула из Синакета в Добу. Дело в том, что между различными районами имеются определенные различия, и о каждом из них надо говорить особо. Однако то, что здесь говорилось о Синакета, в равной степени относится и к другому южному сообществу – Вакута. А потому место действия всего того, что будет описано в следующих двух главах, мы сконцентрируем на одном пространстве, то есть в границах восьми составляющих одно целое деревень, расположенных на плоском и топком побережье Тробрианской Лагуны и находящихся одна от другой на расстоянии броска камня. Это узкий, песчаный пляж, окаймленный пальмами. Отсюда открывается широкий вид на Лагуну, на обширный полукруг ее побережья, окаймленный светлой зеленью манговых рощ на фоне высоких джунглей, на возвышенной коралловой цепи раибоаг. Несколько маленьких плоских островов на горизонте лишь еле-еле усиливают их линию, а в ясный день горы д’Антркасто виднеются вдали наподобие голубых теней.
Прямо с берега мы попадаем в одну из деревень, представляющую собой ряд домов, развернутых фасадом к другому ряду хранилищ ямса. Пройдя ее насквозь и оставив справа расположенную деревню, мы минуем несколько пустырей с рощами бетеля и кокосовыми пальмами, а потом входим в Касийетана – главную из деревень, формирующих поселение Синакета. Здесь над крышами элегантных туземных хижин высится на столбах огромный навес из гофрированного железа, причем пространство между землей и полом аккуратно заполнено белыми коралловыми камнями. Этот монумент свидетельствует как о тщеславии туземцев, так и о силе их предрассудков. Тщеславие проявляется в копировании домов белых людей, а туземные верования – в страхе перед бвага’у (колдуном), наиболее сильное колдовство которого применяется при сжигании магических трав; причем если бы ему удалось проползти под дом, то от его колдовства было бы нельзя защититься. Стоит добавить, что даже и учителя-миссионеры, уроженцы Тробриан, всегда заполняют свободное пространство под своими домами большим количеством камней. То’удавада, вождь Касийетана, является, между прочим, единственным мужчиной на Бойова, который имеет дом из гофрированного железа, а на всем острове не больше дюжины домов, которые построены в точном соответствии с традиционным образцом. То’удавада же является и тем единственным туземцем, которого я видел в тропическом шлеме; во всем же остальном это человек достойный, весьма приятной наружности – высокий, с широким умным лицом. Напротив его железной лачуги стоят красивые туземные хижины четырех его жен.
Направляясь к северу, мы идем по черной земле, из-под которой то тут, то там выступают кораллы, идем среди высоких деревьев и участков джунглей, среди полей и огородов, и наконец приходим в Канубайне, деревню Коута’уйа, второго по важности вождя Синакета. Скорее всего мы увидим его сидящим на помосте перед своей хижиной или хранилищем ямса. Это скрюченный беззубый старик в большом туземном парике. Он, как и То’удавада, принадлежит к вождям высшего ранга, и оба они считают себя равными вождю Киривина. Однако власть каждого из них ограничивается маленькой деревушкой, входящей в состав Синакета, и ни в церемониале, ни по своему богатству они (по крайней мере в прошлом) не могли соперничать со своими северными родственниками. Имеется еще один вождь того же ранга в Синакета: он правит маленькой деревней Орайвота. Это Синакади – надменный, нездорового вида лысый и беззубый старик. Никем не уважаемый и нечестный человек, он вызывает презрение как черных, так и белых. Он хорошо известен тем, что подплывает на своей лодке к приближающимся судам белых людей с одной или двумя своими молодыми женами, а вскоре возвращается один, но с большим запасом табака и хорошими товарами. Хотя тробрианцы весьма снисходительны в вопросах чести и нравственности, но даже и для них это слишком, и потому Синакади не уважают в его деревне.
Остальные деревни управляются начальниками более низкого ранга, хотя и обладающими не меньшим значением и властью, чем главные вожди. Один их них, по имени Лайсета, чудаковатый старик, худощавый и хромой, но держащийся с большим достоинством, знаменит обширными знаниями всех видов магии, а также длительным пребыванием в чужих краях, таких как острова Амфлетт и Добу. Некоторых из этих вождей мы еще встретим позже в наших дальнейших путешествиях. А теперь, описав деревни и начальников Синакета, вернемся к нашему рассказу.
За несколько дней перед назначенной датой отправления экспедиции кула в деревнях царит большая суматоха. Из соседних деревень прибывают группы гостей, приносящих дары преимущественно из продуктов, предназначенных служить провиантом для путешественников. Прибывшие садятся перед хижинами, беседуют и комментируют происходящее, тогда как местные жители заняты своими делами. Вечерами вокруг очагов происходят долгие беседы, идущие допоздна. Приготовление провизии – это преимущественно женская работа, тогда как мужчины заняты последними приготовлениями лодок и совершением магических обрядов.
С социологической точки зрения группа отъезжающих отличается, конечно, от тех, кто остается. Но даже и в ней имеет место дальнейшая дифференциация в зависимости от соответствующих функций каждого в кула. Прежде всего это хозяева лодок, толивага, которые будут в течение нескольких следующих недель играть строго определенную роль. На каждом из них лежит обязанность строжайшего соблюдения различных табу как на Синакета, так и в Добу. Каждый должен совершать магию и участвовать в церемониях. Каждому из них будут воздаваться главные почести и отдаваться привилегии кула. Члены команды, усагелу, по четыре-шесть мужчин в каждой лодке, образуют следующую группу. Они ведут лодку, совершают некоторые магические обряды и, как правило, осуществляют кула на собственный счет. Двое более молодых мужчин в каждой лодке, которые еще не участвуют в кула, но помогают в работах во время плавания, образуют другой класс и именуются силасила. Иногда в экспедицию кула отправляется с отцом и маленький мальчик (их зовут додо’у), который помогает тем, что дует в сигнальную раковину. Таким образом, весь флот состоит из четырех разных классов: толивага, усагелу, помощников и детей. Женщины из Синакета (как замужние, так и незамужние) никогда не принимают участия в заморских экспедициях, хотя в восточной части Тробриан преобладает другой обычай. Каждый толивага должен отплатить своим усагелу продуктами; это происходит в форме скромной церемонии раздачи продуктов под названием мвалоло, после возвращения из экспедиции, на центральной площади деревни.
За несколько дней до начала путешествия толивага начинает серию своих магических обрядов и начинает соблюдать свои табу; женщины занимаются последними приготовлениями пищи, мужчины приводят в порядок вага (лодку) перед начинающимся длительным путешествием.
Табу толивага относится к его сексуальной жизни. Две последние ночи он в любом случае должен быть допоздна на ногах из-за его магических обрядов и визитов друзей и родственников из других деревень, приносящих провиант в дорогу и подарки для торговли и обсуждающих предстоящую экспедицию. Но он также должен бодрствовать ночью допоздна (таково установленное обычаем предписание) и спать один; хотя жене можно находиться в том же доме.
Подготовка лодки начинается с того, что ее покрывают плетеными циновками, йаварапу. Их раскладывают на помосте, что делает его удобным для хождения, сидения и раскладывания мелких предметов. Это, то есть первый акт подготовки лодки, связывается с магическим обрядом. Толивага произносит заклинание над плетеными листьями еще на берегу, после чего укладывает их на лодке. По другой системе магии кула толивага приготавливает раствор из имбирного корня и опрыскивает им циновки в своей хижине. Вот образчик магической формулы, которая применяется в этом обряде:
Заклинание Йаварапу
«Орех бетеля, орех бетеля, женский орех бетеля; орех бетеля, орех бетеля, мужской орех бетеля; орех бетеля церемониального кропления! Товарищи вождей; вожди и их свита; их солнце, их полуденное солнце; их свинья, маленькая свинья. Только один день мой – здесь заклинатель произносит свое имя – их рассвет, их утро».
Это вступительная часть заклинания. Затем идет главная часть, в которой соединенные попарно повторяются два слова – борайтупа и бадедерума – с чередой других слов. Первое слово этой пары в вольном переводе означает «быстрое плавание», а второе «обильный груз». Череда слов, которые последовательно присоединяются к этой паре, описывает разные формы ожерелий кула. Каждый вид ожерелий, в зависимости от длины и отделки, имеет отдельное название: всего их около дюжины. Потом читается перечень слов, относящихся к разным частям человеческой головы: «Моя голова, мой нос, мой затылок, мой язык, мое горло, моя гортань» и т. д., и т. д. В конце упоминаются разные предметы, которые берут с собой в экспедицию кула. Предметы, которые должны быть отданы (пари); ритуально завязанные узелки (ливава), корзина для личных вещей; циновка для сна; большие корзины; палочка для извести; горшочек для извести, гребень – все это перечисляется одно за другим.
В завершении маг речитативом произносит заключительную часть заклинания:
«Своей ногой толкну гору, гора движется, гора падает, гора начинает свой церемониал, гора шумно веселится, гора падает, гора лежит распростершись! Мое заклинание поднимется на вершину горы Добу, мое заклинание проникнет внутрь моей лодки. Корпус моей лодки начнет тонуть, поплавок моей лодки уйдет под воду. Моя слава гремит как гром, моя поступь – как рычание летающих ведьм».
Первая часть этого заклинания содержит ссылку на орех бетеля – то есть на то, что, среди прочего, туземцы ожидают получить в кула. С другой стороны, это одна из тех субстанций, которые туземцы заколдовывают и передают партнеру, чтобы склонить его к проведению с ними кула. Установить, к какому из двух действий относится заклинание, невозможно, да и сами туземцы не могут этого объяснить. Часть заклинания, в которой маг славит быстроту и успех, типична для магической формулы, и ее можно обнаружить во многих других заклинаниях.
Главная часть заклинания интерпретируется, как правило, гораздо легче. Она подразумевает, в широком смысле, декларацию: «Я буду быстрым, я добьюсь успеха в отношении разного рода ваигу’а. Я буду быстрым, я добьюсь успеха моей головой, моей речью и моей внешностью во всех моих торговых приобретениях и личных вещах». Последняя часть заклинания описывает то впечатление, которое магия человека должна произвести на «гору», под которой в этом случае понимается район Добу с его жителями. Действительно, те районы на островах д’Антркасто, куда плывет экспедиция, всегда назывались койа, что означает «гора». Преувеличения, метафоры и имплицитное подчеркивание силы заклинания – все это весьма характерно для всех магических заклинаний.
На следующий день или днем позднее (поскольку часто отъезд запаздывает) руководитель экспедиции дарит всем участникам одну или две свиньи. Вечером этого же дня владелец каждой лодки идет в огород и находит там ароматную мяту (сулумвойа). Взяв ее стебель в руку, произнося заклинание, он двигает им вперед-назад, а затем срывает. Вот это заклятье:
Заклятье Сулумвойа[61]
«Кто срезает сулумвойа с Лаба’и? Я, Квойрегу, с моим отцом, мы срезаем сулумвойа с Лаба’и! Гудящая сулумвойа, она гудит; дрожащая сулумвойа, она дрожит; шумящая сулумвойа, она шумит; кипящая сулумвойа, она кипит». Моя сулумвойа, она кипит, моя ложка для извести, она кипит, мой горшочек для извести, он кипит, мой гребень… моя корзина… моя маленькая корзинка… моя циновка… мой узелок лилава… мои вещи для показа (пари)…». И с каждым из этих названий глагол «кипит» или «пенится», повторяется зачастую по несколько раз. Потом этот же глагол «кипит» повторяется со всеми частями головы, как и в выше цитированной формуле.
Последняя часть звучит так: «Дух недавно умершего моего дяди по матери Мвойалора, дохни заклинание над головой Моникиники. Дохни заклинание над носом моей легкой лодки. Я толкну гору; гора наклоняется; гора оседает; гора раскрывается; гора ликует, она валится. Я проведу кула так, чтобы моя лодка утонула. Я проведу кула так, чтобы мой аутригер ушел под воду. Моя слава как гром, моя поступь – как рычание летающих ведьм».
Вступительная часть этого заклинания содержит какую-то мифологическую ссылку, относительно которой мои информаторы могли дать мне лишь смутные объяснения. Однако она понятна в той мере, в какой она непосредственно ссылается на магическую мяту и описывает ее магическую действенность. Во второй части опять-таки следует перечень слов, относящихся к предметам, используемым в кула, и к внешности и убедительности колдуна. Глагол, с которым они повторяются, относится к кипению мяты и кокосового масла, о чем я еще упомяну: это означает, что магические свойства мяты переходят на толивага и его добро. В последней части маг взывает к духу своего реального родственника по материнской линии, от которого он получил это заклятье, и просит его передать магическую силу его лодке. Мифологическое имя Моникиники, с которым не связан ни один миф, за исключением традиционного поверья, что именно он был первым обладателем их заклинаний, выступает здесь как синоним лодки. В самом конце в догина, содержащем несколько выражений, идентичных тем, какие имеются в заключительной части заклинания Йаварапу, мы имеем еще один пример того языка преувеличений, который так часто используется в магии.
Ритуально сорвав мяту, маг приносит ее домой. Там его ждет один из усагелу (членов экипажа), который помогает ему кипятить немного кокосового масла (булами) в небольшом туземном глиняном горшочке. Затем мяту бросают в кипящее масло и, пока оно кипит, произносится следующая формула:
Заклинание Каймвалойо
«Не орех бетеля, не дога (украшение из кривого клыка борова), не стручок бетеля! Моя собственная сила изменит его ум, моя магия мвасила, моя мвасе, мвасаре, мвасереваи». Это последнее предложение содержит игру слов, очень характерную для киривинской магии. Нелегко истолковать начальную фразу. Вероятно, она значит нечто вроде этого: «Ни орех бетеля, ни его стручок, ни дар дога не могут быть такими же сильными, как моя магия мвасила и ее сила изменять ум моего партнера в мою пользу». Теперь следует главная часть заклинания: «Есть только одна моя сулумвойа (мята), сулумвойа с Лаба’и, которую я положу на вершине Гумасила. Так я совершу быстрый обмен кула на вершине Гумасила: так я спрячу мой кула на вершине Гумасила; так я унесу в качестве добычи мой кула на вершине Гумасила; так я разыщу мой кула на вершине Гумасила; так я украду мой кула на вершине Гумасила».
Последние фразы повторяются несколько раз, и всякий раз вместо названия острова Гумасила вставляется одно из названий: Куйавайво, Домдом, Тевара, Сийавава, Санароа, Ту’утауна, Камсарета, Горебубу. Все это – последовательные названия тех мест, где происходит обмен кула. В этом длинном заклинании маг следует по пути экспедиции кула, перечисляя наиболее заметные ее вехи. Последняя часть этой формулы идентична цитированной выше последней части заклинания Йаварапу: «Я толкну ногой гору и т. д.».
После произнесения этого заклинания над маслом и мятой маг берет эти вещества и помещает их в особый сверток из банановых листьев, затвердевших от подсушивания на солнце. Теперь вместо него иногда используется стеклянная бутылка. Потом этот сосуд прикрепляется к пруту, наклонно нависающему над носом. Как мы увидим позже, это ароматическое масло будет служить для умащения определенных предметов по прибытии в Добу.
Однако на этом череда магических обрядов не заканчивается. На следующий день рано утром при произнесении магического заклинания, делают ритуальный узелок с образцами товаров, называемый лилава. Для этого на чистой новой циновке раскладывают несколько предметов торговли – плетенный браслет, гребень, горшочек для извести, связку орехов бетеля, а в саму сложенную циновку произносят заклинание. Потом циновку сворачивают, помещают над ней другую, а еще одна-две циновки будут завернуты; таким образом в узелке содержится герметически закрытая магическая сила заклинания. Потом этот узелок помещают в особое место посреди лодки и не развязывают до самого прибытия экспедиции в Добу. Существует поверие, что с ним связано магическое знамение (карийала). Всякий раз, когда открывают лилава, начинает идти мелкий дождь, сопровождаемый громом и молниями. Скептический европеец мог бы добавить, что в сезон дождей почти неизбежно после полудня каждый день идет дождь с громом – у подножий или на склонах таких высоких холмов, какие встречаются на островах д’Антркасто. Когда же несмотря на это карийала не происходит, то все мы знаем, что при совершении магического обряда над лилава произошла какая-то ошибка. Вот заклинание, читаемое над табуированным узелком лилава.
Заклинание Лилава
«Я обхожу по краю берег Кауракома; берег Кайли, Кайли Муйува». Я не могу добавить никакого объяснения, которое сделало бы эту фразу понятной. В них, очевидно, имеются какие-то мифологические намеки, ключа к которым у меня нет. Далее заклинание звучит так:
«Я буду магически действовать на мою гору… Где буду лежать? Я буду лежать в Легуматабу; я буду спать, я буду видеть сны; придет дождь как мое магическое знамение… его ум начеку; он не лежит, он не сидит, он стоит и дрожит, он стоит и волнуется; слава Кевара мала, моя собственная слава пылает…».
Целый этот период повторяется снова и снова, причем всякий раз вместо Легуматабу вставляют название другой местности. Легуматабу – это маленький коралловый островок примерно в двести ярдов в длину и около ста в ширину с несколькими деревьями пандануса; здесь на песке откладывают яйца птицы и черепахи. На этом островке, на полпути между Синакета и островами Амфлетт, мореходы из Синакета часто проводят ночь или две, если их настигнет плохая погода или встречный ветер. Этот период содержит прежде всего прямой намек на магическое чудо, связанное с лилава. Во второй его части описывается состояние волнения партнера из Добу под воздействием этой магии – то состояние волнения, которое побудит его быть щедрым в обмене кула. Я не знаю, является ли слово Кевара именем собственным, или же оно означает что-то другое, но во всяком случае эта фраза содержит бахвальство колдуна собственной славой, что весьма типично для магической формулы. Местности, упомянутые вместо Легуматабу в последовательных повторениях этого периода, таковы: Йакум, другой маленький коралловый островок, Ураси – добуанское название Гумасила; Тевара, Санаро’а и Ту’утауна – все это местности, уже знакомые нам по нашему описанию Добу. Это очень длинное заклинание. После произнесения последнего и тоже очень пространного последнего периода со всеми его вариантами в него вводится еще одно изменение. Вместо первой фразы: «Где буду лежать?» и т. д. идет новая форма: «Где встает радуга? Она встает на вершине Койатабу», после чего повторяется остальная часть периода: «Я буду спать, я буду видеть сны и т. д.». Эта новая форма опять-таки разнообразится тем, что вместо Койатабу в нее вставляются такие названия как Камсарета, Койава’у и Горебубу[62]. Она опять проводит нас по местности, однако на этот раз вместо мест ночлега мы следуем ориентирам экспедиции, которыми служат упоминания вершин высоких гор. Заключительная часть этого заклинания также идентична последней части заклинания Йаварапу.
Сам магический обряд совершается утром последнего дня. Сразу же после произнесения заклинания и свертывания лилава его вносят на лодку и кладут на его почетное место. За это время усагелу (члены команды) уже приготовили лодку для плавания.
Каждая лодка масава делится на десять, одиннадцать или двенадцать отсеков с помощью толстых горизонтальных балок под названием риу, которые соединяют корпус лодки с балансиром. Такой отсек называется лику, а каждый лику имеет свое название и свою функцию. Начиная с конца лодки первый лику (а он, как легко заметить, узкий и мелкий) называется огугвау, что значит «в тумане». Это место для сигнальной раковины. Здесь сидят маленькие мальчики и дуют в раковину по случаю церемоний.
Следующее отделение называется ликумакава; там прячут часть провизии. Третье отделение называется кайлику. Здесь традиционно хранятся сделанные из скорлупы кокосового ореха бутыли для воды. Четвертое лику называется ликугуйа’у. Как указывает само это название, это место для вождя, или гуйа’у. Можно добавить, что слово это неофициально употребляется как вежливый титул для любого начальника или значительного лица. Черпак, йалумила, всегда находится в этом отделении. Затем идут центральные отсеки, от одного до трех, в зависимости от величины лодки, называемые гебобо. Именно здесь и помещается на помосте лилава; здесь же помещаются и лучшие продукты, которых нельзя есть вплоть до прибытия на Добу; а также все ценные предметы торговли. После этого центрального отсека располагаются те же отделения, которые мы видели в первой части – но только в обратном порядке (снимок XXXIX).
Когда лодка должна забрать больший груз (а именно так всегда и происходит в случае экспедиции на Добу), квадратное пространство ограждается по периметру соответственно той части лодки, которая называется гебобо. Таким образом посреди лодки возникает нечто вроде большого кубического курятника или клетки, наполненной завернутыми в циновки узелками, а когда лодка не плывет, это место обычно бывает покрыто парусом. На дне лодки конструкция из прутьев создает пол, по которому могут ходить люди и на котором могут лежать вещи, покуда под ним течет трюмная вода, которую время от времени вычерпывают. В каждом из углов этой четырехсторонней конструкции гебобо помещают по кокосовому ореху, произнося над ними заклинания. Это делается после того, как лилава, отборная пища и остальные товары уже припрятаны. Следующее заклинание относится к тому типу заклинаний, которые читаются над четырьмя кокосовыми орехами.
Заклинание Гебобо
«Мой отец, моя мать… кула, мвасила». Это короткое вступление, выраженное в сжатой форме, свойственной магическим зачинам, довольно загадочно, за исключением упоминаний о кула и мвасила, которые объяснимы. Вторая часть не такая темная:
«Я наполню мою лодку багидо’у, я наполню мою лодку багирику, я наполню мою лодку багидуду и т. д.». Перечисляются все особые названия ожерелий. Последняя часть звучит так: «Стану на якорь в открытом море, и моя слава дойдет до Лагуны, стану на якорь в Лагуне, и моя слава дойдет до открытого моря. Мои спутники будут в открытом море и в Лагуне. Моя слава как гром, моя поступь как землетрясение».
Последняя часть похожа на некоторые другие формулы. Этот обряд, если судить по заклинанию, – очевидно, обряд кула, однако аборигены утверждают, что особая сила этого заклинания заключается в том, чтобы сделать загруженные в лодку запасы провизии не портящимися как можно дольше. После окончания этого обряда производится быстрая загрузка лодки. Узелок лилава кладется на почетное место, а вместе с ним – и самые лучшие продукты, которые нужно съесть на Добу. В гебобо закладываются и некоторые другие отборные продукты, которые предназначены для покала (подношений) заморским партнерам. Сверху накладывают остальные предметы торговли, называемые пари, а на самом верху помещаются личные вещи усагелу и толивага, в корзинках каждого, имеющих форму дорожных сумок.
На берегу толпятся люди из внутриостровных деревень, которых называют кулила’одила. С ними стоят женщины, дети, старики и некоторые из тех людей, которых оставили стеречь деревню. Предводитель флота встает и обращается к толпе на берегу примерно с такими словами:
«Женщины, мы, остальные, отплываем; вы остаетесь в деревне и будете смотреть за огородами и домами; вы должны блюсти целомудрие. Когда пойдете в заросли за дровами, пусть никто из вас не отстает. Когда пойдете работать на огороды, держитесь вместе. Возвращайтесь вместе с вашими младшими сестрами».
Он также предостерегает людей из других деревень, веля им держаться подальше, никогда не посещать Синакета ночью или вечером и никогда не приходить в деревню поодиночке. Услышав это, начальник внутриостровной деревни встанет и скажет так:
«Мы не сделаем этого, о вождь, ты отплываешь и твоя деревня останется такой, какой ты ее оставляешь. Смотри, когда ты здесь, мы приходим посмотреть на тебя. Ты уплываешь, мы будем держаться наших деревень. Когда ты вернешься, мы придем опять. Может быть, ты дашь нам немного бетеля, немного саго и немного кокосовых орехов. Может быть, ты принесешь нам из кула несколько ожерелий из раковин».
После завершения этих речей все лодки одновременно отплывают. Некоторые из женщин на берегу могут и разрыдаться во время отправления, но после него плач запрещен табу. Предполагается также, что женщины будут соблюдать табу, то есть не выходить из деревни, не принимать посетителей-мужчин, то есть хранить целомудрие и оставаться верными мужьям в их отсутствие. Если женщина поведет себя неосмотрительно, лодка ее мужа станет плыть медленно. Поэтому, как правило, после возвращения экспедиции между мужьями и женами возникают взаимные обвинения; трудно сказать, кого тут нужно винить – лодку или жену.
Теперь женщины будут следить за дождем и громом, чтобы получить знак, что мужчины открыли ливава (специальный магический узелок). Так они узнают, что флот прибыл на берега Сарубвойна, и совершает теперь заключительный магический обряд, готовясь войти в деревни Ту’утуана и Бвайова. Женщины беспокоятся, надеясь на благополучное прибытие из Добу, боясь, как бы плохая погода не вынудила мужчин вернуться от островов Амфлетт. У них есть специально приготовленные юбки из травы, которые они наденут, чтобы встретить на берегу возвращающиеся лодки; они также надеются получить саго, которое считается деликатесом, а также несколько украшений. Если по какой-либо причине флот вернется раньше срока, то это вызовет во всей деревне огромное разочарование, поскольку это значило бы, что экспедиция не удалась, что ничего не привезено тем, кто остался дома и что у них не будет возможности надеть свои церемониальные одежды.
Глава VIII
Первая стоянка флота на Мува
I
После стольких предварительных действий и приготовлений мы должны были бы ожидать, что, выйдя в плавание, туземцы поплывут прямиком к высоким горам, которые призывно манят их с далекого юга. Но, совсем наоборот, в первый день они довольствуются очень коротким отрезком пути и, проплыв всего несколько миль, останавливаются на большой песчаной отмели, называемой Мува и лежащей к юго-востоку от деревни Синакета. Здесь, вблизи песчаного берега, окаймленного старыми, искривленными деревьями, лодки швартуются с помощью шестов, а экипаж готовится к церемониальному распределению продуктов и устраивает на берегу стоянку для ночлега.
Эта несколько загадочная задержка становится более понятной, если мы осознаем, что туземцы после подготовки к далекому путешествию лишь теперь наконец впервые оказались все вместе вдали от остальных жителей деревни. Своего рода сборы и смотр сил, как правило, связывающиеся с предварительным пиршеством экипажа, характерны для всех экспедиций или визитов на Тробрианах.
Я уже говорил о больших и маленьких экспедициях, но я, пожалуй, недостаточно ясно показал, что сами туземцы четко различают большие состязательные экспедиции кула под названием увалаку и, с другой стороны, экспедиции меньшего масштаба, называемые «просто кула» (кула вала). Увалаку должны происходить каждые два или три года в каждом районе, хотя теперь и в этом отношении, как и во всех других, туземцы разленились. Экспедицию необходимо проводить тогда, когда удается собрать большое количество ваигу’а – по причинам, которые я назову позже. Иногда поводом к увалаку может стать какое-то особое событие, – такое, например, как обладание кем-то из начальников исключительно красивой свиньей или вещью высокой ценности. Так, в 1918 г. большая состязательная экспедиция из Добу была предпринята по той видимой причине, что Кауйапору, один из начальников Ту’утауна, владел большим боровом с клыками, которые загибались так, что образовывали почти круг. Другим поводом экспедиции увалаку может стать, например, обилие продуктов или, как в давние времена, завершение успешной военной экспедиции. Разумеется, эти причины, эксплицитно приводимые туземцами, являются, так сказать, дополнительными поводами, поскольку в действительности увалаку снаряжается всякий раз, когда наступает ее черед, то есть за исключением случаев большой скудности пищи или смерти важного лица.
Увалаку – это экспедиция кула исключительно большого масштаба, предпринимаемая с соблюдением определенной социальной организации при скрупулезном соблюдении всех церемониальных и магических обрядов и отличающаяся от меньших экспедиций своими размерами, элементом соперничества и еще одной-двумя дополнительными чертами. На увалаку отплывают все лодки данного района с экипажами в полном составе. Каждому очень захочется принять в ней участие. И все-таки независимо от этого естественного желания существует представление о том, что все члены команды обязаны принять участие в экспедиции. Это их долг по отношению к вождю или предводителю увалаку: толи’увалаку (как его называют) – это всегда один из внутрирегиональных вождей или начальников. Он играет роль организатора всех церемоний перед отплытием с побережья Синакета; он руководит распределением продуктов и после прибытия в заморские деревни, и в ходе церемониального возвращения домой. Лента сушеного и выбеленного листа пандануса, привязанная к жерди на носу его лодки, является видимым знаком его достоинства. Эта лента называется тарабауба’у на киривинском языке и дойа на языке добу. Начальник деревни, который является толи’увалаку экспедиции, получает, как правило, больше даров кула, чем другие. На него падает и слава этой экспедиции. Таким образом, титул толи в этом случае является почетным и номинальным титулом собственности, доставляя его обладателю в основном славу (бутура) и в этом своем качестве высоко ценясь туземцами.
Однако с экономической и правовой точки зрения обязанность, привязывающая к нему членов экспедиции, является самой важной социологической чертой. Он совершает распределение продуктов, в котором участвуют все остальные, что накладывает на них обязанность участвовать в экспедиции – какой бы трудной она ни была и даже если зачастую им приходится останавливаться и даже возвращаться из-за неблагоприятной погоды или противного ветра или, в старые времена, из-за встречи с враждебными племенами. Как говорят туземцы, «Мы не можем вернуться с увалаку, поскольку мы съели свинью и использовали бетель, подаренный нам толи’увалаку».
Экспедиция может отправиться в обратный путь лишь после того, как она посетит самые отдаленные из тех сообществ, с которыми жители Синакета проводят обмен кула, и после того, как она посвятит достаточно времени собиранию всех доступных здесь ваигу’а. Приводились конкретные случаи того, как экспедиции должны были несколько раз отправляться из Синакета и всякий раз возвращаться после того, как все продукты съедались на Мува, откуда встречный ветер не позволял лодкам двигаться на юг. Или же опять-таки несколько десятилетий тому назад одной памятной экспедиции приходилось отправляться в путь один или два раза, потому что в Вакута их застал штиль и нужно было щедро заплатить заклинателю ветров в деревне Окинаи, чтобы он вызвал попутный для них южный ветер, а затем, когда им наконец удалось поплыть на юг, они встретили винейлида, одну из самых страшных опасностей моря, – живой камень, который выскакивает со дна моря и прыгает на лодку. Однако, несмотря на все это, они устояли, и целыми и невредимыми добрались на Добу и благополучно вернулись домой.
Итак, мы видим, что с социологической точки зрения увалаку – это такое предприятие, которое частично финансируется толи’увалаку, что способствует росту его репутации и приносит ему почет; тогда как обязанность, налагаемая на других в связи с розданными им продуктами, вынуждает их довести экспедицию до успешного завершения.
Довольно трудно разобраться, почему, хотя каждый и жаждет принять участие в экспедиции, хотя все в равной степени радуются этому и удовлетворяют свое тщеславие и умножают благодаря этому свое богатство, сюда все-таки включается элемент принуждения и обязанности; ведь мы не привыкли к мысли о том, что удовольствие может быть навязано силой. Тем не менее увалаку не является здесь каким-то исключительным примером, поскольку почти во всех племенных увеселениях, развлечениях и масштабных празднествах соблюдаются те же принципы. Организатор празднеств через начальное распределение продуктов обязывает других участвовать в танцах, спортивных состязаниях или сезонных играх. И впрямь: если учесть ту легкость, с которой проходит энтузиазм у туземцев, легкость возникновения ревности, зависти и споров, портящих единодушие совместных развлечений, то потребность внешнего принуждения к увеселениям кажется уже не такой нелепой, как на первый взгляд.
Я уже говорил, что экспедиция увалаку отличается от обычной еще и тем, что здесь должен быть соблюден полный церемониал кула. Так, все лодки должны быть либо новыми, либо заново перевязанными, и все без исключения должны быть заново выкрашенными и заново украшенными. Полная церемония спуска на воду (тасасориа) и демонстрация лодки (кабигидойа) происходит с соблюдением всех деталей только тогда, когда экспедиция кула приобретает форму увалаку. Закалывание одной или нескольких свиней в деревне перед отправлением также является особой чертой состязательной экспедиции кула. То же самое относится и к церемониальному разделу кайгуйа’у, совершаемому на Мува как раз в тот момент, до которого мы дошли в своем описании. Другой церемониальной чертой увалаку является танарере – большая демонстрация ваигу’а, и сравнение личных приобретений каждого в конце экспедиции, что вносит определенный элемент состязательности. В начале каждой такой экспедиции устраиваются также соревнования по скорости, качествам и красоте лодок. Некоторые сообщества, дарящие свои ваигу’а экспедиции увалаку, соперничают между собой в том, кто из них даст больше, так что элементы конкуренции или состязательности и впрямь пронизывают собой всю процедуру. В следующих главах я еще несколько раз буду иметь возможность показать отличия увалаку от обычной экспедицией кула.
Сразу же следует добавить, что хотя вся эта церемониальная программа и принудительна только в случае плавания увалаку и хотя только тогда все ее пункты неукоснительно соблюдаются, однако некоторые из них (и даже и все) могут быть включены и в обычную экспедицию кула, особенно если это кула несколько большего масштаба. То же относится и к различным магическим обрядам (то есть наиболее важным), которые, они и совершаются во время каждой экспедиции кула, в случае увалаку исполняются более пунктуально.
И, наконец, весьма важной отличительной чертой является правило, согласно которому нельзя брать с собой в заморское плавание увалаку никаких ваигу’а. Не следует забывать, что заморская экспедиция кула отправляется главным образом для того, чтобы принимать дары, а не давать их, и в случае увалаку это правило соблюдается с такой строгостью, что никаких ценностей кула путешествующие давать не должны. Туземцы, плывущие из Синакета на Добу в обычную экспедицию кула, могут взять с собой несколько браслетов, но вот когда они плывут в церемониальную состязательную увалаку, ни одного браслета они с собой не берут. Ведь стоит напомнить, что обмены кула, как это уже объяснялось в главе III, никогда не происходят одновременно. Всегда по истечении какого-то времени за даром следует ответный дар. Теперь во время увалаку туземцы получат на Добу некоторое количество даров, которые через год или около того будут возвращены добуанцам, когда они приедут с ответным визитом в Синакета. Однако всегда имеется значительное количество таких драгоценностей, которые добуанцы должны жителям Синакета, так что когда теперь последние поедут на Добу, они будут претендовать еще и на те дары, которые им должны быть возвращены еще с прошлых посещений. Все эти технические подробности обмена кула станут еще понятней в одной из последующих глав (глава XIV).
Подводя итоги, скажем, что увалаку – это церемониальная и состязательная экспедиция. Церемониал (в той мере, в какой он связан с начальным распределением продуктов) совершается руководителем увалаку. Церемониальность ее проявляется еще и в том, что все формальности кула строго и без всяких исключений соблюдаются, так что в определенном смысле каждая морская экспедиция кула является церемониальной. Состязательность и проявляется здесь главным образом в том, что в конце экспедиции все приобретенные товары сравниваются и подсчитываются. С этим связано и запрещение брать с собой драгоценности ваигу’а: тогда все начнут плавание в одинаковых условиях.
II
Возвратимся же теперь к флотилии Синакета, сосредоточенной сейчас на Мува. Сразу после прибытия на место, то есть около полудня, они приступили к церемониальному распределению продуктов. Хотя толи’увалаку и является распорядителем церемоний, но в этом случае он, как правило, сидит и смотрит за начальными действиями со стороны. Группа его родственников или приятелей низшего ранга заняты работой. Думаю, было бы, пожалуй, лучше привести здесь более конкретное описание, поскольку всегда трудно дать точный зрительный образ того, как такие вещи проходят.
Я лично наблюдал такую сцену в 1918 г. когда присутствовал на начальных этапах кула на островах Амфлетт. Туземцы в течение нескольких дней готовились к отъезду, и в последний день я целое утро наблюдал и фотографировал погрузку и снаряжение лодок, прощание с флотилией и ее отплытие. Вечером после трудового дня я, поскольку это была ночь полнолуния, отправился в шлюпке в дальнее плавание. И хотя мне еще на Тробрианах рассказывали об обычае первой остановки, однако я очень удивился, когда, огибая скалистый мыс, я наткнулся на целую толпу туземцев из Гумасила, которые отправились этим утром в экспедицию кула: при свете полной луны они сидели на берегу всего в нескольких милях от деревни, которую они, имея столько дел, оставили всего десять часов назад. Учитывая довольно сильный ветер в этот день, я полагал, что они разбили лагерь уже по крайней мере где-то на полпути к Тробрианам, на одной из небольших песчаных отмелей примерно в двадцати милях к северу. Я причалил к берегу и немного посидел среди угрюмых и неприветливых амфлетианских островитян, которые в отличие от тробрианцев осуждали пристально-внимательного и вредоносного этнографа.
Возвращаясь к нашей группе из Синакета, мы можем представить себе вождей, сидящих высоко на берегу под искривленными широколиственными ветвями тенистых деревьев. Они могли бы и отдыхать все вместе, каждый в сопровождении нескольких человек из свиты, или же каждый начальник или вождь находился около своей лодки. Мы видим молча жующего бетель То’удаваду, который держится с тягостным, медлительным достоинством; видим возбудимого Коутауйа, который на повышенных тонах беседует с одним из своих взрослых сыновей: двое или трое среди них – самые красивые мужчины в Синакета. Несколько дальше, с небольшой группой помощников сидит бесчестный Синакади и разговаривает с сыном сестры Гомайа, которому предстоит унаследовать титул вождя, – тоже отъявленным мерзавцем. Хорошим тоном в подобных случаях считается, чтобы вожди не работали с остальными и не следили за ходом действий, а сохраняли отчужденность и равнодушие. В обществе других знатных лиц они короткими, отрывистыми фразами, делающими туземные языки столь трудными для понимания, обсуждают приготовления к кула и ее перспективы, время от времени ссылаясь на мифологию, предсказывая погоду и обсуждая достоинства отдельных лодок.
Тем временем люди из свиты толи’увалаку (его сыновья, младшие братья и свойственники) готовятся к распределению пищи. Как правило, толи’увалаку должен быть либо То’удавада, либо Коутауйа. Эту честь и все связанные с ней трудности возьмет на себя тот, кто в данное время располагает большим богатством и рассчитывает получить больше ваигу’а. Синакади гораздо менее богат и, возможно, это будет для него исключением, если эта роль будет поручена ему, его предшественникам и наследникам. Менее значительные начальники других составляющих Синакета деревень никогда не будут выполнять эту роль.
Предводитель экспедиции, кем бы он на этот раз ни был, должен будет принести двух свиней, которые теперь будут положены на берегу, чтобы ими восхищались участники экспедиции. Горит несколько костров, и свиньи с продетыми между их связанными ногами шестом висят над кострами вверх животами. Страшный визг наполняет воздух и радует тех, кто его слышит. После того, как, навизжавшись, свинья умирает (или, скорее, впадает в бесчувственность), ее снимают с огня и разрезают. Специалисты режут ее на соответствующие части, предназначенные для распределения. Ямс, таро, кокосовые орехи и сахарный тростник уже были сложены в большие кучи по числу лодок – в данном случае их восемь. На эти кучи кладут несколько связок зрелых бананов и некоторое количество бетеля. На земле поодаль, на лотках из плетенных листьев кокосовой пальмы раскладывают куски мяса. Всю эту провизию поставил толи’увалаку, который предварительно получил в виде их вклада в распределение пищи особые подарки как от своих родственников, так и от родственников жены. Если же мы попытаемся обрисовать все разновидности даров и приношений, связанных с таким распределением провизии, то мы убедимся, что их переплетение составляет такую запутанную сеть, что даже то подробное описание, которое было приведено в предыдущей главе, не дает полного представления об этом.
После того как помощники вождя приготовили груды провизии, они их обходят, проверяя правильность распределения; кое-что из пищи они перекладывают туда-сюда и запоминают, кому какую кучу следует дать. Часто при последнем обходе толи’увалаку проверяет эти груды сам, а потом возвращается на свое прежнее место. Теперь наступает кульминационный момент раздачи. Один из прислужников вождя (это всегда человек низшего ранга), сопровождаемый помощниками вождя, проходит вдоль ряда куч и около каждой из них очень низким голосом выкрикивает:
«О, Сийагана, твоя куча здесь, о, Сийагана, о!» У следующей груды он называет имя другой лодки: «О, Гумавора, твоя куча здесь, о, Гумавора, о!»
Это он проделывает над всеми кучами, предназначая каждую из них одной из лодок. После окончания этой церемонии от каждой лодки приходит мальчик и забирает содержимое кучи. Все это приносится к своему костру, где мясо дожаривается, а ямс, сахарный тростник и бетель распределяются между всеми членами экипажа, которые теперь усаживаются и едят – каждая группа сама по себе. Мы видим, что, хотя толи’увалаку и отвечает за пир и принимает за это от туземцев почет, его активное участие в самой процедуре невелико и скорее номинально, нежели реально. В этих случаях его, пожалуй, было бы неправильно называть «организатором церемоний», хотя в других случаях он, как мы еще увидим, выполняет эту роль. И, тем не менее, для туземцев он является центром процедуры. Всю работу выполняют его люди, а в некоторых случаях к нему обращаются с просьбой разрешить некоторые вопросы этикета.
После еды туземцы отдыхают, жуют бетель и курят табак, поглядывая на воду в направлении заходящего солнца (сейчас, вероятно, уже поздний вечер) – туда, где над пришвартованными лодками, которые качаются и плещутся на мелководье, стелются неясные силуэты гор. Это далекие Койа, высокие холмы на островах д’Антркасто и Амфлетт, к которым более старшие аборигены уже не раз плавали и о которых более молодые так много раз слышали в мифах, рассказах и магических заклинаниях. В разговорах в таких случаях будет преобладать тема кула, а имена далеких партнеров и личные имена особо ценных ваигу’а будут перемежать разговор и делать его чересчур темным для непосвященных в технические подробности и исторические традиции кула. Воспоминания о том, как некое большое ожерелье из спондилуса пару лет назад побывало в Синакета, как такой-то и такой-то передал его такому-то и такому-то в Киривина, который опять дал его одному из своих партнеров в Китава (при этом, понятное дело, упоминаются все личные имена) и как оно пришло оттуда на остров Вудларк, где его следы потерялись; такого рода воспоминания приведут к предположениям о том, где это ожерелье может быть сейчас и есть ли шанс встретить его на Добу. Вспоминаются знаменитые обмены, споры по поводу обид в ходе кула, случаи, когда человек был убит магией из-за чрезмерного успеха в кула. Все эти случаи рассказываются один за другим и выслушиваются с никогда не ослабевающим интересом. Мужчины помоложе развлекают себя менее серьезными, пожалуй, спорами об опасностях, ожидающих их на море, о лютости колдуний и о страшных существах на Койа, тогда как многих молодых тробрианцев предостерегут теперь, рассказав о неуживчивости женщин добу и о свирепости мужчин этого народа.
С наступлением ночи на берегу разжигают несколько небольших костров. Над каждым из отходящих ко сну помещается плотная циновка из пандануса, согнутая посредине так, что она образует небольшую крышу, и весь экипаж идет на ночлег.
III
На следующее утро, если ветер благоприятен (или, по крайней мере, есть надежда, что он будет таковым), туземцы поднимаются спозаранку и принимаются лихорадочно работать. Некоторые из них устанавливают мачты и оснастку на лодках, делая это гораздо тщательнее и аккуратнее, чем когда это делалось предыдущим утром: ведь им предстоит целый день плавания и, может быть, при сильном ветре и в опасных условиях. Когда все уже сделано, когда уже подняты паруса и когда разные канаты приведены в порядок, все члены команды занимают свои места, и каждая лодка в нескольких ярдах от берега ждет своего толивага (капитана лодки). Он остается на берегу, чтобы совершить один из нескольких магических обрядов, которые на этом этапе плавания прерывает чисто обыденный ход событий. Все эти магические действия совершаются над лодками, чтобы сделать их быстрыми, мореходными и надежными. Первый обряд состоит в том, что толивага заколдовывает несколько листьев, сидя над ними на берегу на корточках и произнося магическую формулу. Ее слова указывают на то, что это магия скорости, и это туземцы признают сами.
Заклинание Кадумийала
В начале этого заклинания взывают к летающей рыбе и к прыгающей морской рыбе. После этого толивага упрашивает свою лодку взлететь с кормы и с носа. Потом, в длинной тапвана он повторяет слово, означающее магическое придание скорости, вместе с названиями разных частей лодки. Последняя часть звучит так: «Лодка летит, лодка летит утром, лодка летит на восходе, лодка летит как летающая ведьма», что завершается звукоподражательными словами: «Саудиди, татата, нумса», которые представляют хлопанье лент пандануса на ветру, или, как говорят другие, те звуки, которые издают летающие ведьмы, когда они носятся в воздухе в бурную ночь.
Произнеся это заклинание над листьями, толивага передает их одному из усагелу (членов команды), который, обходя вокруг вага, натирает ими сначала добвана – «голову» лодки, затем среднюю часть ее корпуса и, наконец, ее у’ула (основание). Обходя лодку кругом со стороны балансира, он снова натирает ей «голову». Здесь стоит напомнить, что, в понимании туземцев, нос лодки и ее корма в отношении плавания взаимозаменимы, поскольку лодка должна всегда плыть так, чтобы ветер дул со стороны балансира, а это заставляет часто менять местами корму и нос. Но, стоя на лодке так, что стабилизатор находится слева, а корпус лодки справа, туземец назовет конец лодки перед ним – «головой» (добвана), а тот, который сзади, – ее основой (у’ула).
После завершения всех этих действий толивага входит в лодку, поднимают парус, и лодка начинает плыть вперед. Теперь к оснастке и мачте привязывают две или три ленты из листьев пандануса, которые предварительно толивага заколдовал еще в деревне. Заклинание, которое произносилось над ними, звучит так:
Заклинание Бисила
«Бора’и, Бора’и (мифическое имя), Бора’и летит, оно полетит; Бора’и, Бора’и встает, оно встает. Вместе с Бора’и сидидиди. Прорвись сквозь переправу в Кадимвату, пронзи мыс Саламва. Иди и прикрепи ленты из пандануса в Саламва, иди и поднимись на склон Лома».
«Подними корпус моей лодки; ее корпус – как порхающая паутинка, ее корпус как сухой лист банана, ее корпус как пух».
В сознании туземцев существует определенная ассоциация между лентами из листьев пандануса, которыми они обычно украшают мачту, снасти и парус, и скоростью лодки. Декоративный эффект полос – белых, сверкающих, желтых – действительно великолепен, когда лодка мчится так быстро, что они трепещут на ветру. Подобно маленьким флажкам из какой-то жесткой золотистой ткани, они облекают парус и снасти светом, колоритом и движением.
Ленты из листьев пандануса, в особенности их трепетание, являются характерной чертой тробрианской культуры (см. снимок XXIX). В некоторых танцах туземцы используют длинные беленые ленты пандануса, которые мужчины держат в обеих руках и развевают их во время танца. Только блистательные танцоры делают это правильно, что считается одним из главных их достижений. Во многих торжественных случаях бисила (ленты пандануса) привязываются к жердям, на домах для украшения. Они вплетаются в ожерелья и пояса как личные украшения. Когда ваигу’а (драгоценности) готовят к обмену кула, их украшают полосками бисила. В кула вождь посылает какому-либо далекому партнеру ленту бисила, над которой было прочитано специальное заклинание, что должно вызвать у партнера желание подарить драгоценности тому, кто эти ленты послал. Как мы уже видели, широкая лента бисила привязывается к лодке толи’увалаку в качестве его почетного знамени. Считается, что лентами из листьев пандануса летающие колдуньи пользуются для того, чтобы обрести скорость и невесомость во время их ночных полетов.
После того как магические ленты пандануса были привязаны к оснастке помимо немагических, чисто орнаментальных лент, толивага садится на бечеву вева – шкот, с помощью которого парус растягивают для приема ветра и, двигая им туда-сюда, читает заклинание.
Заклинание Кайикуна Вева
Два глагола, означающих магическое воздействие, повторяются несколько раз с префиксом бо-, что подразумевает понятия «ритуального», «сакрального» или «табуированного»[63]. Потом толивага говорит: «Я магически подействую на мою лодку – на ее среднюю часть, я подействую на ее корпус. Я возьму мой бутиа (венок из цветов) из сладко пахнущих цветов и возложу его на голову моей лодки».
Потом он произносит длинную серединную строфу, в которой все части лодки называются следующими друг за другом двумя глаголами: «увенчать лодку ритуально» и «ритуально покрасить ее красным». Приставка бо– перед глаголами переведена здесь как «ритуально».
Заклинание завершается заключением, похожим на концовки многих других формул магии лодки:
«Моя лодка, ты как воздушный вихрь, как исчезающая тень. Исчезни в дали, стань как туман, вперед!»
Таковы три обычных обряда, совершаемых ради быстроты лодки в начале путешествия. Если же, несмотря на это, лодка останется медленной, то совершается еще и вспомогательный обряд: кусочек сухого бананового листа кладется между обшивкой лодки и одной из внутренних реберных палок и над ним произносится заклинание. Потом листом банана ударяют по обоим концам лодки. Если же лодка и после этого остается слишком неповоротливой и отстает от других, то на циновку кладется кусочек кулейа (приготовленного и несвежего ямса), и толивага заколдовывает его заклинанием, которое переносит неповоротливость лодки на ямс. Это заклинание – то же самое, которое мы уже встречали, когда рассказывали о туземцах, тянущих в деревню тяжелую деревянную колоду. Тогда ее ударяли пучком травы, сопровождая это чтением заклинания, а затем пучок выбрасывали[64]. В данном случае кусочек ямса, вобравший в себя тяжесть лодки, выбрасывается за борт. Однако иногда даже и это не помогает. Тогда толивага сам садится на платформе рядом с рулевым и произносит заклинание над скорлупой кокосового ореха, которую затем выбрасывает в воду. Этот ритуал, называемый бисибода патиле, относится к черной магии (булубвалата) и имеет целью заставить другие лодки плыть сзади. Если и это не помогает, туземцы заключают, что некоторые из тех табу, которые относятся к лодке, должны быть нарушены, а толивага тогда имеет основания сомневаться в поведении своей жены или жен.
Глава IX
Плавание через морской рукав Пилолу
I
И вот, наконец, экспедиция кула по-настоящему готова отправиться в путь. Лодкам предстоит длительное путешествие: перед ними морской рукав Пилолу, протянувшийся между Тробрианами и островами д'Антркасто. На севере эта часть моря ограничена архипелагом Тробриан, то есть островами Вакута, Бойова и Кайлеула, соединяющимися на западе с разбросанным поясом островов Лусансэй. На востоке от южной оконечности Вакута до островов Амфлетт тянется длинный подводный риф, образующий протяженную преграду для плавания, но являющийся плохим укрытием от восточных ветров и морей. На юге этот барьер соединяется с островами Амфлетт, которые вместе с северным побережьем островов Фергюссон и Гудинаф образуют южное побережье Пилолу. На западе Пилолу переходит в море между островом-континентом Новой Гвинеи и архипелагом Бисмарка. По сути то, что туземцы называют именем Пилолу, – это всего лишь огромная бухта лагуны Лусансэй, самого большого в мире кораллового атолла. Для туземцев название Пилолу связано с множеством эмоциональных ассоциаций, идущих от магии и мифа; связано с опытом прошлых поколений, о котором рассказывают старики у деревенских костров, и с лично пережитыми приключениями.
Поскольку искатели приключений кула плывут под наполненными ветром парусами, то мелководная Тробрианская лагуна вскоре остается позади, и мутные, зеленые воды, усеянные коричневыми пятнами там, где буйно разрослись кверху морские водоросли, и местами вспыхивающие ярко-изумрудными пятнами там, где просвечивает чистое песчаное мелкое дно, уступают место глубокому морю насыщенно-зеленого оттенка. Низменная полоса земли, широкой полосой окружающая Тробрианскую лагуну, становится все тоньше и исчезает в тумане, а перед мореходами все выше и выше поднимаются южные горы. В ясный день они видны даже с Тробриан. Чистые контуры островов Амфлетт становятся все меньше, но зато четче и материальнее на фоне силуэтов более высоких гор позади. А они, похожие на далекие тучи, окутаны венками кучевых облаков, почти всегда окружающих их вершины. Ближайший пик Койатабу – гора табу[65], – на северной оконечности острова Фергюссон, – это стройная, несколько наклонная пирамида. Она служит самым примечательным ориентиром морякам, направляя их на юг. Справа от нее, если смотреть на юго-запад, вырастает широкая массивная гора Койабвага’у – гора колдунов, – обозначающая северо-западную оконечность острова Фергюссон. Горы на острове Гудинаф видны только в очень ясную погоду – да и то еле-еле.
В течение одного-двух дней этим бестелесным, туманным формам предстоит принять то, что тробрианцам кажется великолепным и огромным размером. Им предстоит окружить торговцев кула своими плотными стенами отвесных скал и зеленых джунглей, изборожденных глубокими ущельями и пересекаемых стремительными ручейками. Теперь тробрианцам предстоит заплывать в глубокие затененные бухты, в которых гудит эхо неведомого им голоса водопадов и звучат таинственные крики незнакомых птиц, которые никогда не прилетают на Тробрианы: смех кукубурру («зимородок-хохотун», буквально – «хохочущий дурак»)[66], или меланхолический зов вороны Южных Морей. Море изменит цвет еще раз, станет чисто голубым, а в его прозрачных водах покажет себя чудесный мир разноцветных кораллов, рыб и морских водорослей – мир, который, по странной географической иронии, жители кораллового острова вряд ли могут когда-либо увидеть у себя дома и должны, чтобы его обнаружить, приехать в этот вулканический район.
Здесь же они обнаружат и чудесные, тяжелые и плотные камни разных цветов и форм, тогда как на их родине встречаются камни только одного вида – неинтересный, белый, мертвый коралл. Здесь, помимо разных типов гранита, базальта и вулканического туфа, они смогут увидеть экземпляры черного обсидиана с острыми краями и металлическим звуком при ударе и большие залежи красной и желтой охры. За большими насыпями вулканического пепла они увидят источники, периодически выбрасывающие струи кипящей воды. Обо всех этих чудесах молодой тробрианец слышит рассказы и видит их привезенные на родину образцы, и потому он, несомненно, испытает ощущение чуда, когда окажется среди всего этого впервые, а потом он будет с жадностью искать любой возможности, чтобы вновь поплыть на Койа. Так что ландшафт, раскрывающийся теперь перед ними, – это своего рода земля обетованная, страна, о которой говорят почти как о легенде.
Да и впрямь пейзаж здесь на границе двух разных миров в высшей степени впечатляет. Выплыв из Тробриан во время своей последней экспедиции, я из-за непогоды два дня провел на небольшой песчаной отмели, покрытой несколькими деревьями пандануса, – примерно на полпути между Тробрианскими островами и островами Амфлетт. К северу лежало темнеющее море, а большие грозовые тучи нависали там, где, я это знал, находится большой плоский остров Бойова – над Тробрианами. К югу, на фоне более ясного неба, виднелись обрывистые горы, отстоящие друг от друга и занимающие полгоризонта. Пейзаж казался пропитанным мифами и легендами, необычайными приключениями, надеждами и страхами целых поколений туземных мореходов. На этой песчаной отмели они часто становились лагерем, если их задерживал штиль или угрожала непогода. На таком вот островке останавливался и великий мифический герой Касабвайбвайрета: его бросили там спутники, и он спасся только потому, что улетел на своей лодке в небо. Здесь опять-таки останавливался экипаж мифической лодки, чтобы ее переконопатить. Сидя здесь и смотря в сторону столь отчетливо видимых, но недоступных южных гор, я понимал, какие чувства должны переживать тробрианцы, охваченные желанием добраться до Койа, встретить чужих людей и провести с ними обмен кула, – желанием, которое, пожалуй, становилось еще острее из-за того, что к нему примешивался страх. Отсюда, к западу от островов Амфлетт, они видят большой пролив Габу, где однажды экипаж целой флотилии тробрианских лодок был убит и съеден жителями неизвестных деревень, с которыми они пытались совершить обмен кула. А еще рассказывают истории об отдельных лодках, которые, унесенные ветром в сторону от флотилии, были прибиты к северному побережью острова Фергюссон, где все команды погибали от рук каннибалов. Существуют также легенды о некоторых неопытных туземцах, которые навещая соседние Дейде’и, плыли по кристальной воде больших каменных бухт и утонули там, чтобы встретить страшную смерть в их почти кипящей воде.
Но хотя легендарные опасности дальних берегов и могут потрясать воображение туземцев, однако опасности настоящего плавания еще более реальны. Море, по которому они плывут, усеяно рифами, песчаными отмелями и подводными коралловыми скалами. И хотя в хорошую погоду они не столько опасны для туземной лодки, сколько для европейского судна, они все-таки достаточно неприятны. Но главная опасность туземного плавания заключена все-таки в беззащитности лодки. Как уже было сказано выше, она не может плыть близко к ветру и потому не может лавировать. Если ветер меняет направление, то лодку приходится поворачивать и плыть назад. Это очень неприятно, но не обязательно грозит какой-то опасностью. Однако если ветер прекращается, а лодка оказывается в одном из сильных течений со скоростью от трех до пяти узлов, или же если она вышла из строя и дрейфует вправо под углом к курсу, то ситуация становится опасной. К западу лежит открытое море, и, стоит только лодке там оказаться, у нее почти не останется шансов вернуться обратно. К востоку же тянется риф, о который в плохую погоду туземная лодка наверняка разобьется. В мае 1918 г. лодка из Добу, возвращавшаяся домой на несколько дней позднее, чем остальная флотилия, была захвачена сильным юго-восточным ветром – таким сильным, что она должна была изменить курс и плыть на северо-запад к одному из островов Лусансэй. Ее уже считали погибшей, когда в августе она возвратилась со случайно подувшим северо-западным ветром. И все-таки, направляясь к маленькому островку, лодка почти не имела шансов избежать опасности. Если бы лодку унесло дальше на запад, она бы вообще никогда не причалила к берегу.
Существуют и другие рассказы об исчезнувших лодках. Учитывая то, в каких условиях им приходится плавать, просто удивительно, что такие происшествия не случаются чаще. Плавание должно происходить, так сказать, по проведенным через море прямым линиям. Стоит только сбиться с этого курса, как тут же возникают всякого рода опасности. Более того, мореходам необходимо плыть, ориентируясь на фиксированные точки на берегу. Ведь если (это относится, конечно, к давним временам) и приходится сходить на берег где бы то ни было (за исключением тех мест, которые населены дружественными племенами), то встречающие их опасности почти так же грозны, как опасности рифов и акул. Если мореходам приходится проплывать мимо дружественных деревень на островах Амфлетт и Добу, то во всех других местах они могли бы встретить смерть. Даже и теперь, хотя опасность быть убитым уже гораздо меньше (правда, она еще не исчезла совсем), туземцы почувствуют себя весьма неуютно, если им придется думать о высадке на берег в незнакомом районе: их страшит смерть не только от насилия, но, еще больше, от черной магии. Так что, когда туземцы плывут через Пилолу, только очень небольшие участки на горизонте представляют безопасную цель путешествия.
Да и впрямь: на востоке, за опасным барьером рифов, расстилается дружественный горизонт, обозначенный для мореходов островами Маршалла Беннетта и островом Вудларк – страной, известной под названием Омуйува. К югу расположена Койа, известная также как земля кинана: это наименование приложимо ко всем вообще туземцам островов д’Антркасто и Амфлетт. Однако к юго-западу и к западу простирается глубокое открытое море (бебега), за которым находятся земли, населенные людьми с хвостами и людьми с крыльями, о которых кроме этого мало что известно. К северу, за рифом маленьких коралловых островов, лежащих вне Тробриан, находятся две страны: Кокопава и Кайталуги. Кокопава населена обычными мужчинами и женщинами, которые ходят почти нагишом и являются прекрасными земледельцами. Соответствует ли эта страна южному побережью Новой Британии, где люди действительно ходят без всякой одежды, сказать трудно.
Другая страна, Кайталуги, – это земля, где живут одни только женщины, где не может выжить ни один мужчина. Живущие здесь женщины красивы, высокорослы и сильны, они ходят нагими, не бреют на теле волос (в отличие от бытующего на Тробрианах обычая). Они чрезвычайно опасны для каждого мужчины из-за необузданной ярости их страсти. Туземцы никогда не устают красочно описывать, каким способом эти женщины удовлетворяют свою чувственную страсть, если им в руки попадет какой-нибудь несчастный, потерпевший кораблекрушение. Никому не по силам оставаться в живых – даже и короткое время – после любовных, но зверских атак этих женщин. Туземцы сравнивают такое обращение с обычаем йоуса, или оргиастического издевательства над всяким мужчиной, пойманным во время некоторых этапов женских коллективных работ на Бойова (см. главу II, раздел II). Даже мальчики, рожденные на этом острове, не могут дожить до нежного возраста. Следует напомнить, что туземки не видят никакой необходимости соучастия мужчин в продолжении рода. Поэтому только женщины продолжают род, а всякий человек мужского пола должен встретить безвременную кончину прежде, чем он может стать мужчиной.
И тем не менее существует легенда о том, что несколько мужчин из деревни Каулагу, в восточной части Бойова, были унесены ветром в их лодке далеко на север от восточного курса экспедиции кула и выброшены на берег Кайталуги. Там, оставшись в живых после первой встречи, они были по одному распределены между женщинами, которые их на себе женили. Починив свою лодку (якобы для того, чтобы добыть рыбы женам), однажды ночью они загрузили ее пищей и водой и тайно отплыли. Вернувшись в свою деревню, они обнаружили, что их жены замужем за другими мужчинами. Однако на Тробрианах такие вещи никогда не заканчиваются трагически. Как только появились законные обладатели, жены к ним вернулись. Среди других вещей, которые мужчины привезли на Бойова, был сорт бананов под названием усикела, не известный здесь прежде.
II
Возвращаясь опять к нашей экспедиции кула, мы видим, что, плывя через Пилолу, она движется в узких границах проторенных мореходных путей, окруженных со всех сторон как реальными опасностями, так и землями, полными воображаемых ужасов. Однако в своем путешествии аборигены никогда не упускают из виду берег, а в случае тумана или дождя они всегда могут выбрать такое направление, которое создает им возможность пристать к ближайшей песчаной отмели или к острову. Расстояние от берега никогда не превышает шести миль, так что если ветер стихнет, его даже можно преодолеть, гребя одним веслом.
Другим обстоятельством, делающим плавание аборигенов не таким опасным, как это можно было бы себе вообразить, является постоянство ветров в этой части света. Как правило, в каждый из двух главных сезонов преобладает какое-то одно направление ветра, которое может изменяться в пределах лишь девяноста градусов. Так, в сухой сезон, с мая по октябрь, там почти непрестанно дует пассат с юго-востока или юга, сдвигаясь иногда по направлению к северо-востоку, но никогда не далее. Однако в действительности этот сезон именно из-за постоянства ветра не слишком-то благоприятен для туземного мореходства. Ибо хотя с этим ветром легко плыть с юга на север или с востока на запад, но совершенно невозможно повернуть в обратном направлении, а поскольку ветер иногда целыми месяцами не меняет направления, туземцы предпочитают совершать свои путешествия между сезонами или в то время, когда дуют муссоны. Между сезонами – в ноябре и декабре или в марте и апреле – ветры не столь постоянны и на деле меняют свое направление от одной стороны света к другой. С другой стороны, в это время очень редко дует сильный ветер, так что именно этот сезон является идеальным для плавания. Во время жарких летних месяцев, с декабря по март, муссон дует с северо-запада на юго-запад менее регулярно, чем пассат, но зачастую завершаясь сильнейшими штормами, которые почти всегда приходят с северо-запада. Так что два сильных ветра, с которыми предстоит встретиться в этих морях, дуют всегда с определенных направлений, а это сводит опасность плавания к минимуму. К тому же туземцы могут, как правило, предсказать приближение шквала за день-два до его наступления. Ошибаются они или нет, но силу северо-западных штормовых ветров они связывают с фазами луны.
Существует, конечно, множество магических действий, которые призваны или вызвать, или, наоборот, утихомирить ветер. Подобно многим другим формам магии, магия ветра локализована в деревнях. Так, например, обитателей Симсима, самой большой деревни на островах Лусансэй и самого отдаленного северо-западного поселения этого района, считают способными управлять северо-западным ветром – возможно, благодаря ассоциации с их географическим положением. А способность управлять юго-восточным ветром приписывается жителям Китава – острова, лежащего к востоку от Бойова. Люди из деревни Симсим контролируют все те ветра, которые обычно дуют в сезон дождей, то есть ветра западной стороны света, от севера и до юга. Ветрами второй половины частей света управляют с помощью заклинаний жители Китава.
Многие мужчины на Бойова знают и те, и другие заклинания, и практикуют магию. Эти заклинания произносятся так, чтобы их подхватывал ветер – без всякого другого ритуала. Весьма впечатляющее зрелище можно увидеть, проходя по деревне в то время, когда дует один из тех разрушительных штормовых ветров, которые всегда поднимаются ночью, и тогда люди покидают свои хижины и собираются на открытых пространствах. Они боятся, что ветер может поднять их жилища с земли или вырвать с корнем дерево, которое может зашибить их при своем падении. Такой случай действительно был год или два назад в деревне Вавела, когда упавшее дерево убило жену вождя. В темноте от дверей некоторых хижин и от толпящихся групп людей эхом отдаются громкие голоса, проникновенно-монотонно распевающие заклинания, чтобы ослабить силу ветра. В таких случаях, ощущая определенную нервозность, я оказался под глубоким впечатлением от этого настойчивого усилия слабого человеческого голоса, исполненного глубокой веры и звучащего в своей жалобе так слабо в реве монотонного, непреодолимого ветра.
Определяя местоположение на глаз, в чем им помогает постоянство ветров, туземцы не нуждаются даже и в самых элементарных навигационных знаниях. За исключением исключительных обстоятельств, они никогда не определяют курс по звездам. Они знают только некоторые самые крупные созвездия, чего им вполне хватает для уточнения направления, если им это бывает нужно. У них есть свои названия для Плеяд, Ориона, Южного Креста, и они также распознают несколько выделяемых ими самими созвездий. Центром их астрономических знаний является, как мы уже упоминали в главе II, разделе V, деревня Вавела, где эти знания передаются из поколения в поколение по материнской линии вождей.
Для того чтобы лучше понять проблемы плавания и связанные с ним туземные обычаи, нужно сказать несколько слов о технике управления лодкой. Как мы уже говорили раньше, ветер всегда должен дуть прямо со стороны балансира, так, чтобы плывущая лодка всегда была накренена с поднятым поплавком и с помостом, наклоненным в сторону корпуса лодки. В связи с этим возникает необходимость уметь по желанию менять местами нос и корму; представим себе, что лодка, идущая на юг, должна плыть с северо-восточным ветром – тогда ламина (балансир) должен находиться слева, а лодка поплывет вперед тем своим концом, который туземцы называют «головой». Теперь вообразим, что ветер меняется на северо-западный. Если бы это произошло во время яростного шквала, без предупреждения, то лодка сразу же ушла бы под воду. Но поскольку такая перемена наступает постепенно (за исключением каких-то особых случаев), то туземцы с этим легко справляются. Мачта, привязанная к четвертой крестовидной балке (ри’у), считая от носа лодки, будет отвязана, лодка повернется на 180° вокруг, так что ее «голова» станет тогда кормой, а то, что было основанием (у’ула), будет повернуто к югу и станет носом, а помост окажется справа от нас и будет развернут на запад. Мачта будет опять привязана к четвертой крестовидной балке, считая с конца у’ула, парус будет развернут, и лодка поплывет с ветром, опять ударяющим в нее со стороны балансира, но уже после замены носа на корму (см. фото XLI).
У туземцев имеется целый набор морских выражений, которыми описываются такие действия, как смена мачты, прикрепление паруса, травление шкота, поднятие паруса таким образом, чтобы его нижний конец оказывался вверху, а его верхушка касалась лодки, или же такая его установка, чтобы его утлегарь и гафель лежали почти горизонтально. А еще у них есть определенные правила, как совершать различные маневры в зависимости от силы ветра и той стороны света, с которой он бьет в лодку. У них имеются и четыре выражения для обозначения сопровождающего ветра, ветра, бьющего в балку балансира, ветра, бьющего в лодку со стороны катала (корпуса) и, наконец, ветра, бьющего в лодку со стороны балансира близко к направлению плавания. Однако приводить тут эту туземную терминологию было бы неуместно, поскольку в дальнейшем мы на нее ссылаться не будем. Достаточно знать, что у туземцев есть определенные правила и способы их выражать, имеющие отношение к управлению лодкой.
Здесь уже отмечалось, что тробрианские лодки не могут ходить близко к ветру. Они очень легки и мелки, имеют небольшую осадку, что приводит к малой сопротивляемости против дрейфа под ветер. Я думаю, что еще и поэтому нужны двое мужчин для управления, поскольку весла руля действуют в качестве противодействующих дрейфам. Один из мужчин действует большим удлиненным рулевым веслом, называемым курига. Он сидит на корме (конечно, внутри лодки). Второй действует меньшим рулевым веслом с лопастью в виде листа, хотя его лопасть больше, чем у одинарных весел; оно называется вийойу. Этот человек сидит на кормовом конце помоста (питапатиле) и правит веслом между его палками.
Другим работающим членом команды является мужчина при шкоте, который называется токвабила вева: в его обязанности входит, отпускать или выбирать вева в зависимости от того, как меняется направление и сила ветра.
Другой человек стоит, как правило, на носу лодки для наблюдения и, если это необходимо, должен взобраться на мачту, чтобы закрепить оснастку. Или же опять-таки он должен время от времени вычерпывать воду из лодки, поскольку она все время просачивается либо заливается в лодку через борта. Таким образом, для обслуживания лодки достаточно четырех человек, хотя обычно функции черпальщика, наблюдателя и мачтового разделены.
Когда ветер прекращается, все должны взять маленькие одинарные весла с лопастями в форме листа, тогда как один человек, как правило, управляет длинным веслом для отталкивания. Однако чтобы придать скорость тяжелой лодке масава, для гребли и отталкивания понадобилось бы по крайней мере десять человек. Как мы увидим позже, при определенных церемониальных обстоятельствах лодки должны приводиться в движение при помощи весел – когда, например, они уже достигнут места конечного назначения после совершения великой магии мвасила. Когда флотилия прибывает на место стоянки, лодки, если это необходимо, вытаскивают на берег. Однако, как правило, тяжело груженные лодки экспедиции кула либо швартуются, либо ставятся на якорь – в зависимости от состояния дна. Если дно илистое (такое, например, как в Тробрианской Лагуне), то в ил втыкается длинная жердь и к ней одним концом привязывается лодка. А с другого ее конца выбрасывают привязанный к веревке тяжелый камень, служащий якорем. Если дно твердое и каменистое, то используется только такой каменный якорь.
Легко понять, что с такой лодкой и с такими ограничениями в плавании существует множество реальных опасностей, которые грозят туземцам. Если ветер слишком силен, а море слишком бурное, то лодка может и не быть в состоянии следовать своим курсом, а если она дрейфует или прямо плывет по ветру, то ее может занести в такую сторону света, где нельзя пристать к берегу или откуда в лучшем случае нельзя будет вернуться в этом сезоне. Именно это и случилось с упоминавшейся выше добуанской лодкой. Если же лодка попадет в штиль или в течение, то ей может оказаться не по силам выплыть на веслах. Или же в шторм она может разбиться о скалы и о песчаные отмели или даже не выстоять перед напором волн. Открытое судно типа туземной лодки легко наполняется морской водой и, во время бурного штормового ливня, – дождем. Когда море спокойно, это еще не очень опасно, поскольку деревянная лодка не тонет; даже если ее и зальет, воду можно вычерпать, и лодка удержится на поверхности. Однако в бурную погоду наполненная водой лодка утрачивает плавучесть и приходит в негодность. И наконец (хотя и не в последнюю очередь), существует опасность того, что сначала балансир, а потом и вся лодка уйдут под воду, если ветер ударит с противоположной стороны. Принимая во внимание такое множество окружающих мореходов реальных опасностей, просто поразительно (и это свидетельствует о мастерстве мореплавателей), что несчастные случаи сравнительно редки.
Теперь мы знаем, из кого состоит экипаж лодки и те различные функции, которые должен выполнять каждый ее член. Если вспомнить то, что говорилось в главе IV, разделе V, о социальном разделении функций в мореплавании, то можно зримо представить конкретную лодку со всеми ее обитателями, плывущую по водам Пилолу; толивага обычно сидит около мачты в отсеке, называемом кайгуйа’у. Тут же рядом с ним скорее всего сидит один из его сыновей или младших родственников, тогда как другой мальчик сидит на носу возле сигнальной раковины, готовый дуть в нее всякий раз, когда бы ни представился случай. Этим заняты толивага и додо’у (маленькие мальчики). В то же время все усагелу, или члены команды, четверо или пятеро сильных мужчин, находятся каждый на своем месте, и, возможно, еще один сверхштатный работник помогает команде в случае необходимости. если этого требует работа. На помосте развалились, бездельничая, несколько силасила, или молодых людей, еще не занятых ни в какой работе и не принимающих участия в кула: они здесь для собственного удовольствия и для того, чтобы поучиться управлять лодкой (см. снимок XL).
III
Все эти люди не только занимают специальные места и выполняют порученные им обязанности, но они должны еще и соблюдать определенные правила. Лодка в экспедиции кула окружена многими табу, и множество обрядов должны быть выполнены со всей строгостью, если то или другое идет не так, как надо. Так, не позволяется «указывать на вещи рукой» (йосала йамада), иначе те, кто это сделает, заболеют. Множество запретов связано с новой лодкой; называются они бомала вайуго (табу связывающей бечевы). Есть и пить в новой лодке можно только после захода солнца. Нарушение этого табу сделает лодку медленной. На очень быстрых вага это правило может, пожалуй, и игнорироваться, особенно если один из маленьких мальчиков проголодается или захочет пить. Тогда толивага зачерпнет немного морской воды и польет одну из связок жгута со словами:
«Я опрыскиваю твой глаз, о, лиана кудайури, так чтобы наша команда могла есть».
После этого он может дать мальчику что-нибудь поесть и попить. Помимо табу на еду и питье на новой вага нельзя также удовлетворять и иные физиологические потребности. В случае спешной необходимости человек прыгает в воду, держась за одну из перекрещивающихся палок балансира, а если речь идет о маленьком мальчике, то его опускает в воду кто-нибудь из старших. Нарушение этого табу тоже могло бы сделать лодку медленной. Однако эти два запрета соблюдаются, как уже было сказано, только на новой вага, то есть на такой лодке, которая либо плывет в первый раз, либо была перевязана и перекрашена перед этим путешествием. Табу в любых случаях не действуют на обратном пути. Женщинам входить на новую вага перед отплытием не позволяется. Нельзя перевозить некоторые сорта ямса на той лодке, которая была связана при совершении обрядов одной из магических систем вайуго. Существует несколько систем этой магии (ср. главу XVII, раздел VII), и каждая из них имеет свои специфические табу. Табу эти должны строго соблюдаться во все время плавания. Поскольку магия будет описываться в следующей главе, то есть магия безопасности, как ее можно назвать, я здесь только коротко упомяну о том, что лодку следует оберегать от контакта с землей, песком и камнями. Поэтому туземцы из Синакета, если только возможно этого избежать, не вытаскивают своих лодок на берег.
Среди специфических табу кула, называемых бомала лилава (табу магического узелка) имеется строгое правило относительно входа на лодку. На нее нельзя входить ни с какого иного места, кроме как со стороны витовариа, то есть с передней стороны помоста, обращенного лицом к мачте. Туземец должен в этом месте взобраться на помост, а потом, низко согнувшись, пройти к задней или передней части лодки, а затем сойти вниз в ее корпус или сесть там, где он находится. Отсек лодки, обращенный передней частью к лилава (магическому узелку), наполнен другими вещами для продажи. Напротив него сидит вождь, а за ним – человек, управляющий шкотами. У туземцев есть особые выражения для обозначения разных видов запретного вхождения на лодку; а в некоторых экзорцизмах лодки эти выражения используются для того, чтобы свести на нет дурные последствия нарушений этих табу. Другие запреты, которые туземцы называют табу мвасила, хоть они и не связаны с лилава, – это такие запреты, которыми при украшении лодки или членов экипажа не позволяется прибегать к венкам из цветов, красным украшениям или красным цветам. Красный цвет таких украшений является, в соответствии с туземными верованиями, магически несовместимым с целью экспедиции – приобретением красных ожерелий из раковин спондилуса. Кроме того, нельзя печь ямс во время путешествия, а позднее, на Добу, нельзя есть никакой местной пищи. Члены экспедиции, пока они не получат первых даров кула, должны питаться собственной провизией.
Существуют, кроме того, и особые правила, касающиеся поведения одной лодки относительно другой, но они значительно различаются в разных деревнях. В Синакета таких правил очень мало: не соблюдается никакая установленная очередность при отплытии лодок – каждая из них может отплыть первой и, если какая-то из них быстрее других, то она может обогнать все остальные – даже и лодку вождя. Однако это должно быть сделано так, чтобы самая медленная лодка не была обойдена со стороны балансира. Если бы это произошло, то перегнавшая лодка должна дать другой приношение мира (лула), поскольку она нарушила табу бомала лилава – обидела магический узелок.
Существует еще один интересный пункт в отношении приоритетов на Синакета, и, чтобы ее описать, мы должны вернуться к вопросу о постройке лодки и церемонии ее спуска на воду. Один из субкланов клана Луквасисига, субклан Толабвага, имеет право приоритета во всех последовательных операциях составления, связывания, конопачения и раскраски своих лодок. Все эти стадии постройки и все магические обряды должны совершаться сначала на лодке Толабвага: эта лодка должна быть первой спущена на воду, и только потом за ней могут последовать лодки вождя и обычных членов племен. Правильное соблюдение этого правила «содержит море в чистоте» (имилакатиле бварита). Если же это правило будет нарушено и вожди построят и спустят на воду свои лодки прежде лодки Толабвага, то кула не будет успешной.
«Мы направляемся на Добу: нам не дали ни свиней, ни ожерелья соулава. Мы скажем вождям: «Почему вы сделали свои лодки первыми? Духи предков обратились против нас, ибо мы нарушили старый обычай!»
Однако, стоит им только выйти в море, вожди опять оказываются первыми – по крайней мере в теории, потому что на практике первой будет плыть самая быстрая лодка.
В мореходных обычаях Вакута, другого сообщества южной Бойова, совершающего кула вместе с Добу, субклан Луквасисига, который зовется Толавага, имеет привилегию первенства во всех связанных с постройкой лодки операциях. И на море они также сохраняют одну прерогативу, в которой отказано другим: человеку, который управляет меньшим веслом, токабина вийойу, позволено постоянно стоять на помосте. Вот как об этом говорят туземцы:
«Это знак Толавага (субклана) из Вакута; где бы мы ни увидели человека, стоящего на вийойу, мы говорим: там плывет лодка Толаваги!»
Однако самые большие привилегии, гарантированные субклану в плавании, – это те, которые можно наблюдать в Каватариа. Жители этого рыбацкого и мореходного сообщества с северного берега Лагуны совершают далекие и опасные плавания к северо-западной оконечности острова Фергюссон. Эти экспедиции за саго, орешками бетеля и свиньями будут описаны в главе XXI, однако об их морских обычаях надо сказать уже сейчас.
Субклан Кулутула клана Луквасисига обладает теми же привилегиями первенства в постройке лодок, что и кланы Толабвага и Толавага в южных деревнях – но только в еще большей степени. Ведь каждый этап постройки их лодки должен производиться сначала в первый день, и лишь потом, на следующий день, за ними могут последовать другие. Это относится и к спуску на воду: лодка Кулутула должна быть спущена на воду в первый день, и только на следующий день – лодки вождей и обычных членов племени. Когда настает момент отправления, лодка Кулутула оставляет побережье первой, а во время плавания никакой другой лодке опережать ее не позволяется. По прибытии на песчаные отмели или на перевалочный пункт на островах Амфлетт лодка Кулутула должна стать на якорь первой; первым ее экипаж выходит на берег и первым же разбивает свой лагерь. Лишь после этого за ним могут последовать и остальные. По прибытии на конечное место назначения этот приоритет теряет свою силу. Когда экспедиция достигает далеких Койа, люди Кулутула выходят на берег первыми; первыми они должны быть и одарены приветственным даром «чужака» (токинана). Кулутула получает этот дар вместе с вязкой бетеля, которой он колотит о «голову» лодки до тех пор, пока орешки не разлетятся. На обратном пути клан Кулутула опять вынужден занять свое естественное, низкое положение.
Здесь можно заметить, что все эти три привилегированных субклана трех деревень относятся к клану Луквасисига и что в названиях двух из них – Толавага и Толабвага – слышится поразительное сходство со словом толивага, хотя это сходство и следовало бы подтвердить более строгими, чем те, которыми я сейчас располагаю, методами сравнительной этимологии. Тот факт, что эти кланы при особых обстоятельствах мореплавания вновь обретают то, что может быть их утраченным превосходством, указывает на интересный исторический пережиток. Название Кулутула несомненно идентично Кулуталу – названию независимого тотемного клана в восточной части Архипелага Маршалла Бенетта и на острове Вудларк[67].
IV
Теперь мы вернемся к нашей синакетанской флотилии, плывущей к югу вдоль барьерного рифа и минующей один маленький островок за другим. Если они не отправились из Мува очень рано – а задержки являются одной из характерных черт туземной жизни – и если им не благоприятствовал очень хороший ветер, то они, вероятно, вынуждены высадиться на одном из песчаных островов – Легуматабу, Габувана или Йакум. Здесь, с западной стороны, защищенная от преобладающих здесь пассатов, расположена крошечная лагуна, ограниченная двумя естественными молами кораллового рифа, тянущегося от северной и южной оконечностей острова. На чистом белом песке, под тоненькими деревьями пандануса, аборигены разводят костры, варят на них пищу из ямса и собранные тут же яйца диких птиц. Когда темнота сгущается, собирая туземцев в круг, рассказы о кула начинаются снова.
Прислушаемся же к некоторым таким разговорам, попробуем погрузиться в атмосферу, окружающую эту кучку туземцев, выброшенных на какое-то время на узкую песчаную отмель вдали от их домов и вынужденных во время предстоящего им долгого путешествия рассчитывать лишь на свои хрупкие лодки. Тьма, рокот разбивающихся о рифы бурунов, сухое потрескивание на ветру листьев пандануса – все это создает такое настроение, в котором легко поверить в опасности со стороны ведьм и всех тех обычно скрывающихся существ, которые готовы появиться, когда людей вдруг охватит ужас. Тон туземцев, несомненно, изменится, если по такому случаю вы попросите их рассказать о таких вещах: это будет уже не та спокойная, зачастую рационалистическая манера рассказа о них при ярком свете дня в палатке этнографа. Именно при подобных обстоятельствах я слышал самые потрясающие признания касательно этой стороны туземных поверий и психологии. Сидя на пустынном берегу Санароа в окружении членов команды тробрианцев, добуанцев и нескольких местных жителей, я впервые услышал историю о скачущих камнях. Прошлой ночью, когда мы пытались встать на якорь у берегов Гумасила на островах Амфлетт, нас застал яростный шквал, который разодрал один из наших парусов и вынудил нас плыть по ветру, в темную ночь, под проливным дождем. Все члены экипажа, кроме меня, отчетливо видели летающих ведьм в виде пламени на верхушке мачты. Я не могу судить, были ли это огни св. Эльма, поскольку я оставался в каюте, мучимый морской болезнью и безразличный к опасностям, ведьмам и даже этнографическим открытиям. Вдохновленные этим происшествием, члены экипажа рассказали мне, что это, как правило, бывает знаком несчастья и что именно такой свет появился несколько лет назад в лодке, которая затонула почти в этом же месте, где нас сейчас застал шквал; но, по счастью, все спаслись. Этот рассказ повлек за собой другие, и мне поведали о всякого рода опасностях, причем туземцы говорили об этом с глубокой убежденностью став совершенно искренними под влиянием происшествий прошлой ночи, окружающей темноты и трудностей положения: ведь нам предстояло починить парус и предпринять еще одну трудную попытку высадиться на острова Амфлетт.
Я всегда замечал, что всякий раз, когда туземцы находятся в подобных обстоятельствах, в окружении темноты и близкой опасности, они естественным образом поворачивают разговор к обсуждению таких вещей и существ, в которых традиционно были сосредоточены все страхи и наваждения целых поколений.
Так что если мы представим себе, что слушаем рассказ об опасностях и ужасах мореплавания, сидя около костра на Йаким или Легуматабу, то мы не будем далеки от реальности. Один из тех, кто особенно хорошо знаком с традицией и любит рассказывать истории, может сослаться и на собственный опыт или на хорошо известный случай из прошлого, тогда как другие будут ему вторить, вставляя свои комментарии, или рассказывая собственные истории. Будут пересказаны основные поверья, а молодежь, слушая столь знакомые им легенды, будет испытывать при этом неослабевающий интерес.
Они услышат рассказ об огромном спруте (квита), который лежит на дне в ожидании лодок, плывущих по открытому морю. Это не обычный, хотя и исключительного размера, квита, но особый спрут таких гигантских размеров, что он мог бы покрыть своим туловищем целую деревню; его щупальца толщиной с кокосовые пальмы тянутся прямо через море. Пуская в ход типичное преувеличение, туземцы скажут: иканубвади Пилолу… «покрывает собой весь Пилолу» (морской рукав между Тробрианами и островами Амфлетт). Его настоящее место обитания – на востоке, в «о Муйува», как туземцы называют этот район моря и островов, где также, как гласит предание, известна определенная магия против этой жуткой твари. Лишь редко заплывает этот спрут в воды между Тробрианами и островами Амфлетт, но есть люди, которые его там видели. Один старик из Синакета рассказывает, как он, будучи еще довольно молодым, возвращаясь из Добу, плыл на лодке во главе флотилии, а несколько лодок плыли справа и слева от него. Вдруг члены его экипажа увидели прямо перед собой гигантского квита. Застыв от страха, они потеряли дар речи, а сам этот человек, взобравшись на помост, знаками предупредил другие лодки об опасности. Вдруг все они повернули, и флотилия разделилась на две части и начала сильно петлять, уклоняясь от курса, что дало возможность избежать осьминога. Беда той лодке, которую схватит гигантский квита! Он схватит ее быстро и будет держать ее, лишив возможности двигаться, несколько дней до тех пор, пока экипаж, уже погибая от голода и жажды, не решится пожертвовать одним из маленьких мальчиков. Украшенный драгоценностями, он будет выброшен за борт, и тогда удовлетворенный квита перестанет стискивать лодку и освободит ее. Когда я однажды спросил туземца, почему в таком случае нельзя пожертвовать кем-то из взрослых, он ответил мне так:
«Взрослый человек на это не согласился бы; у мальчика нет ума. Мы берем его силой и бросаем квита».
Другой опасностью, угрожающей лодке в открытом море, является большой, особый Дождь или Вода, падающая сверху, называемая Синаматаногиноги. Когда в дождливую или плохую погоду лодка, несмотря на все усилия вычерпать из нее воду, все же наполняется ею, Синаматаногиноги низвергается сверху и разбивает ее. Трудно судить, что именно служит основой этого поверия – то ли смерчи, то ли ливни, то ли просто очень большие волны, разбивающие лодку. Однако в целом это поверье объяснить куда легче, нежели предыдущее.
Из всех этих поверий наиболее примечательным является поверье об огромных живых камнях, которые лежат в ожидании плывущих лодок, гонятся за ними, прыгают на них и разбивают их вдребезги. Всякий раз, когда у туземцев появляется причина опасаться этих камней, все члены экипажа должны хранить молчание, поскольку смех и громкие разговоры привлекают камни. Иногда их можно увидеть на расстоянии выпрыгивающими из моря или движущимися по воде. Да и мне их показывали, когда мы плыли от Койатабу, и хотя я ничего и не увидел, однако туземцы, по всей очевидности, искренне верили в то, что они их видят. Однако лишь в одном я уверен – в том, что на несколько миль в округе никаких коралловых рифов на поверхности воды не было. Туземцы также довольно хорошо знают, что эти живые камни отличаются от любых рифов или отмелей, поскольку они двигаются, а, учуяв лодку, пустятся ее догонять, нарочно разобьют ее и раздавят людей. Эти опытные рыбаки никогда бы не спутали скачущих рыб с чем-то еще, хотя, говоря о живых камнях, они могут сравнивать их со скачущим дельфином или скатами (stingaree).
Такие камни имеют два названия. Одно из них, нувакекепаки, прилагается к тем камням, которые встречаются в добуанских морях. Второе, винейлида, – к тем, которые живут на «о Муйува». Таким образом, в открытом море встречаются две сферы культуры, поскольку эти камни отличаются не только названиями, но и природой. Нувакекепаки – это, вероятно, не что иное, как злые камни. Винейлида населены ведьмами, или же, как говорят другие, злыми существами мужского пола[68]. Иногда винейлида выскакивает на поверхность и задерживает лодку почти так же, как это делает гигантский осьминог. И здесь опять-таки должны быть принесены подношения. Сначала в воду бросают свернутую циновку, что является попыткой обмануть камень. Если же это не помогает, то маленького мальчика умащивают кокосовым маслом, украшают его браслетами и ожерельями баги и бросают злым камням.
Трудно определить, какие естественные явления или реальные события могли бы лежать в основе как этого поверья, так и веры в гигантского осьминога. Скоро мы вновь встретимся с циклом поверий, выявляющих столь же необычайные черты. Мы перескажем историю о таком человеческом поведении, которое перемешано с элементами сверхъестественного. В ней устанавливаются правила того, что должно произойти и как себя должны вести люди, но рассказывается об этом в той же обыденной манере, как если бы тут описывались обычные события племенной жизни. Психологию этих поверий я прокомментирую в следующей главе, где будет рассказан и сам этот рассказ. Среди всех тех опасных и страшных существ, с которыми можно встретиться во время морской экспедиции, самыми неприятными, самыми известными и самыми пугающими являются летающие ведьмы, йойова или мулукуауси. Первое название означает женщину, обладающую такими силами, тогда как мулукуауси обозначает второе «я» женщины, которое, выйдя из телесной оболочки, летает по воздуху. Так, например, туземцы скажут, что такая-то и такая-то женщина из Вавела – йойова. Однако плывя по морю ночью, они уже будут высматривать мулукуауси, среди которых вполне может быть двойник той же женщины из Вавела. Очень часто (а особенно тогда, когда рассказчик находится под влиянием страха перед этими существами) он использует для их называния осуждающий эвфемизм – вивила (женщина). Возможно, и наши моряки из Бойова в своих разговорах у лагерных костров назвали бы их так же из опасения, что могут привлечь их произнесением настоящего имени. Они опасны всегда, но на море они становятся бесконечно опасными. Ведь глубоко укоренено поверье, что в случае крушения лодки или несчастья на море с командой не может случиться ничего плохого, если только не вмешаются эти страшные женщины.
Поскольку благодаря своей связи с крушениями лодок они неизбежно входят в наш рассказ, будет лучше оставить нашу экспедицию кула на берегу Йаким посреди Пилолу и в следующей главе вернуться к киривинской этнографии, чтобы дать отчет о туземных верованиях в летающих ведьм и о той легенде, связанной с крушением лодки, которую туземцы рассказывают.
Глава X
Рассказ о крушении лодки
I
В этой главе будет дан отчет о представлениях и довериях, связанных с крушением лодки, а также о различных мерах предосторожности, которые предпринимают туземцы, чтобы обеспечить собственную безопасность. Здесь мы найдем удивительную смесь определенной, сухой информации и фантастических суеверий. Если смотреть на это с критической, этнографической точки зрения, то можно сказать прямо, что фантастические элементы переплелись с реальностью таким образом, что трудно провести различие между тем, что является просто мифопоэтическим вымыслом, и тем, что является обычным правилом поведения, возникшим из реального опыта. Наилучшая форма представить материал – это дать последовательный отчет о кораблекрушении в том виде, в каком это рассказывается в киривинских деревнях старыми путешественниками молодому поколению. В этот рассказ я включу несколько магических формул и правил поведения, опишу ту роль, которую играет чудесная рыба и сложный ритуал, совершаемый спасшимся экипажем, которому удалось уйти от преследования мулукуауси.
Они – летающие колдуньи – будут играть в повествовании столь важную роль, что мне следует начать с подробного описания относящихся к ним разнообразных поверий, хотя этого вопроса мы уже касались раз-другой (глава II, раздел VII и другие места). Море и плавание по нему в сознании туземца из Бойова тесно связаны с этими женщинами. О них следовало упомянуть в описании магии лодки, и мы еще увидим, сколь важную роль они играют в легендах о постройке лодки. Во время морского плавания для морехода из Бойова (плывет ли он на Китава или дальше на восток, либо направляется на юг к островам Амфлетт и Добу) они являются главным предметом его беспокойства. Ведь они для него не только опасны, но до известной степени и чужды. Бойова, за исключением Вавела и одной-двух деревень на восточном побережье и на юге острова, является тем этнографическим районом, где летающих ведьм не существует, хотя они время от времени и навещают этот район. А вот окружающие этот район племена прямо-таки кишат женщинами, практикующими эту форму колдовства. Поэтому, плывя к югу, житель Бойова оказывается в самой сердцевине их царства.
Эти женщины обладают силой делать себя невидимыми и летать ночью по воздуху. Классическое поверье таково, что женщина, если она йойова, может выслать вперед своего двойника, который, если захочет, может стать невидимым, но может и являться в образе летучей мыши, ночной птицы или светляка. Существует также поверие, что йойова вынашивает в своем теле нечто, похожее по форме на яйцо или на молодой недозрелый кокосовый орех. Это нечто и впрямь называется капувана (слово, которым обозначают маленький кокосовый орех[69]). Это понятие остается в сознании аборигена в смутной, неопределенной, недифференцированной форме, и всякая попытка добиться более детального определения, задавая такие вопросы, является ли капувана материальным предметом или нет, означала бы протаскивание наших категорий в то поверье, где они не существуют. Так или иначе, но туземцы верят в то, что капувана – это нечто такое, что во время ночных полетов оставляет тело йойова и приобретает те разные формы, в каких появляются мулукуауси. Другой вариант этого поверья о йойова таков, что те, кто особенно хорошо знает свою магию, могут и сами летать, телесно переносить себя по воздуху.
Однако я никогда не устану подчеркивать, что все эти поверья нельзя трактовать в качестве логически последовательных частей знания; они пронизывают друг друга, и даже один и тот же туземец может придерживаться сразу нескольких точек зрения, рационально непоследовательных. Даже терминология туземцев (ср. последний раздел предыдущей главы) не содержит строгих различий или определений. Так, слово йойова прилагается к женщине в том виде, в каком мы встречаем ее в деревне, а слово мулукуауси будет использоваться тогда, когда мы увидим что-то подозрительное, летящее по воздуху. Было бы, однако, ошибкой систематизировать это словоупотребление и придать ему вид своеобразного учения, говоря: «Отдельная женщина понимается как некто, состоящий из реально живущей личности, называемой йойова, и нематериального, духовного начала, называемого мулукуауси, потенциальной формой которого является капувана». Поступив так, мы сделали бы то же, что средневековые схоласты делали с живой верой раннехристианских времен. Туземец скорее ощущает свое поверье и боится его, чем четко формулирует его для себя. Он пользуется терминами и выражениями, которые мы, этнографы, должны собирать в том виде, в каком он ими пользуется, расценивая их в качестве документов поверий и воздерживаясь от того, чтобы вырабатывать из них последовательную теорию, поскольку это не представляло бы ни сознания аборигенов, ни какой-либо формы реальности.
Как мы помним по рассказанному в главе II, летающие ведьмы – это гнусные существа, вторые по важности после бвага’у (колдуна-мужчины), но по своему воздействию куда смертоносней его. В противоположность бвага’у, который является просто человеком, обладающим особой формой магии, йойова должна постепенно приобщаться к своему статусу. Только та маленькая девочка, у которой мать – ведьма, может и сама стать ведьмой. Когда ведьма рождает ребенка женского пола, она заколдовывает кусок обсидиана и отрезает пуповину новорожденной. Эта пуповина потом сжигается при произнесении магической формулы в доме, а не в огороде, как во всех других случаях. Вскоре после этого колдунья должна вынести свою дочь на берег моря, произнести заклинание над соленой водой в чаше из кокосового ореха и дать ее выпить младенцу. Затем это дитя погружается в воду и обмывается: это своего рода ведьмовское крещение! Потом колдунья приносит ребенка обратно домой, произносит заклинание над циновкой и заворачивает в нее ребенка. Ночью она уносит новорожденную по воздуху в условленное место встреч других колдуний и ритуально представляет им своего ребенка. В противоположность принятому у молодых матерей обычаю спать у небольшого костра, колдунья ложится со своим ребенком на холоде. Когда девочка подрастет, мать будет брать ее в руки и носить по воздуху во время ночных полетов. Когда же она войдет в тот возраст, в котором девушкам надевают первую юбку из травы, она начнет летать и сама.
Другая система обучения, осуществляемая одновременно с приучением к полетам, состоит в том, что девочку приучают есть человеческое мясо. Еще до того, как подрастающая колдунья начнет летать сама по себе, мать будет брать ее с собой на пиры вампиров, где вместе с другими колдуньями они сядут над трупом и выедят у него глаза, язык, легкие и внутренности. Там же девочка получает свою первую порцию трупного мяса и приобретает вкус к такого рода пище.
Существуют и другие формы воспитания, приписываемые матерям, стремящимся к тому, чтобы их дочери выросли в настоящих йойова и мулукуауси. Ночью мать встанет сбоку около хижины с ребенком на руках и перебросит малышку через крышу. Потом очень быстро – с той скоростью, которая возможна только для йойова, она обежит кругом хижины и поймает ребенка с другой стороны. Это делают еще до того, как ребенок начнет летать. Цель этого – приучить девочку к быстрому перемещению в воздухе. Или же мать берет ребенка за ноги и держит его вниз головой до тех пор, пока она не произнесет заклинание. Так постепенно, посредством таких упражнений, ребенок обретает силу и вкусы йойова.
Легко отличить таких девочек от других детей. Их узнают по грубым вкусам и, в особенности, по их привычке есть сырое свиное мясо или сырую рыбу. И здесь мы подошли к тому моменту, в котором мифическое суеверие переходят в нечто более реальное, поскольку надежные информаторы (и не только туземные) уверяли меня в том, что действительно существуют девушки, которые выказывают страсть к сырому мясу и во время разделки свиньи в деревне пьют ее кровь и разрывают ее мясо. Мне ни разу не удалось проверить эти утверждения непосредственными наблюдениями, и они могут быть лишь результатом очень сильного верования, проецирующего свои собственные реалии так же, как мы это можем видеть во всех аспектах нашего общества, – в чудесных исцелениях, в спиритических явлениях и т. д. и т. п. Если, однако, пожирание девочками сырого мяса и впрямь имеет место, то это просто значит, что они разыгрывают то, что, как им известно, о них говорят и думают. Это опять-таки феномен социальной психологии, который во многих своих фазах встречается и в тробрианском обществе, и в нашем.
Это не значит, что йойова афишируют себя на публике. Действительно, хотя мужчина зачастую откровенно признается в том, что он бвага’у, и вполне открыто говорит о своей профессии, женщина никогда прямо не признается в том, что она йойова, – даже и своему собственному мужу. Но на нее несомненно каждый укажет как на таковую, и она зачастую будет даже подыгрывать этой роли, поскольку это всегда преимущество – считаться, будто ты наделен сверхъестественными силами. Более того, быть колдуньей – значит еще иметь хороший источник дохода. Эта женщина будет часто получать подарки, соглашаясь при этом с тем, что такому-то и такому-то человеку следует сделать зло. Она будет открыто принимать дары в уплату за излечение кого-то, кому сделала зло другая колдунья. Таким образом, профессия йойова в известном смысле профессия публичная, а самых значительных и самых могущественных колдуний будут перечислять по именам. Тем не менее ни одна женщина никогда открыто не скажет, что она йойова. Конечно, обладание такими способностями ни в коей мере не лишает женщину шансов на замужество, а лишь повышает ее общественный статус.
Так глубока вера в действенность магии и в то, что она является единственным средством овладеть необычными способностями, что все силы йойова приписываются магии. Как мы уже видели на примере обучения молодой йойова, магия должна совершаться на каждой стадии для того, чтобы сообщить ей свойства колдуньи. Уже вполне сформировавшаяся йойова должна совершать особую магию всякий раз, когда она хочет стать невидимой, взлететь, обрести большую скорость, или преодолеть темноту и расстояние, чтобы узнать, не произошел ли там какой случай. Но как и все относящееся к этой форме ведьмовства, формулы этих заклинаний никогда не раскрываются. И хотя я смог найти целое собрание заклинаний колдуна бвага’у, мне не удалось приподнять даже и краешек той непроницаемой завесы, которой окружена магия йойова. В действительности же у меня нет ни малейшего сомнения в том, что когда-либо существовал хоть один обряд, хоть одно слово этой магии.
Как только мулукуауси вполне овладеет своим ремеслом, она будет часто уходить по ночам питаться трупами или уничтожать моряков с разбитых лодок: ведь это две главные ее цели. Благодаря особому чутью, приобретенному посредством магии, она может, как говорят туземцы, «слышать», что такой-то и такой-то человек умер в таком-то и таком-то месте или что лодка находится в опасности. Даже молодая йойова-ученица имеет такой острый слух, что она скажет матери: «Мама, я слышу, они кричат!» Это значит, что человек умер или умирает в том или ином месте. Или скажет «Мама, вага тонет!». И тогда они обе полетят на это место.
Отправляясь с такой целью, йойова оставляет свое тело. Потом она взбирается на дерево и, произнося определенную магическую формулу, привязывает к нему бечеву. Потом она взлетает вместе с этой бечевой, бечева трещит. Именно в этот момент мы видим пролетающий по небу огонь. Всякий раз, когда туземцы видят падающую звезду, они знают, что это летит мулукуауси. Другая версия такова, что, когда мулукуауси читает некое заклинание, дерево, которое стоит где-то вблизи места ее назначения, склоняется в направлении дерева, на котором она сидит. Она перескакивает с верхушки на верхушку, и именно тогда мы видим огонь. По некоторым версиям, мулукуауси, то есть ведьма, во время полета передвигается голой, обвязав свою юбку вокруг своего тела, которое остается спать в хижине. По другим версиям, она крепко обвязывает вокруг себя юбку и летит, нахлестывая себя магической лентой пандануса по ягодицам. Эти последние версии нашли отражение в магии, примеры которой мы цитировали в главе V.
Прибыв на место, где лежит труп, мулукуауси вместе с другими слетевшимися сюда колдуньями садится на какой-нибудь высокий предмет – верхушку дерева или на вершину хижины. Там они ждут до тех пор, пока они, наконец, не смогут полакомиться трупом, а их алчность и аппетит столь велики, что они даже становятся очень опасны для живых людей. Люди, собирающиеся около умершего, чтобы его оплакивать и над ним бодрствовать, зачастую имеют специальные заклинания против мулукуауси, которые произносит над ними кто-то из тех, кто хорошо знает эти заклинания. Они бдительно следят за тем, чтобы никто не отбивался от других – и во время погребения покойного и после него воздух, по верованиям туземцев, так и кишит этими опасными ведьмами, распространяющими вокруг себя запах падали.
Мулукуауси выедают глаза, язык и внутренности (лопоула) трупа; когда они нападают на живого человека, они могут просто ударить или толкнуть его, вследствие чего он может заболеть – легче или тяжелее. Но иногда, схватив человека, они обращаются с ним как с трупом, и съедают некоторые его органы, после чего человек умирает. Диагноз можно поставить по тому, что этот человек быстро угасает, теряет речь, зрение, а иногда внезапно лишается всякой способности двигаться. Меньшую опасность для живых людей представляет тот случай, когда мулукуауси вместо того, чтобы съедать внутренности на месте, просто вынимают их. Они прячут эти внутренности в только им известном месте для того, чтобы иметь провизию для будущего пиршества. В таком случае для жертвы остается какая-то надежда. Другая йойова, срочно вызванная родственниками умирающего и хорошо ими оплаченная, примет форму мулукуауси и отправится на поиски недостающих органов, и если ей посчастливится их найти и возвратить, то это спасет жизнь жертвы.
Кенорийа, любимая дочь То’улава, вождя Омаракана, во время своего посещения соседней деревни была лишена внутренних органов мулукуауси. Когда ее принесли домой, она не могла ни двигаться, ни говорить и лежала как мертвая. Мать и ее родственники уже начали свой надгробный плач, и даже сам вождь разразился громкими стенаниями. И все-таки даже и в этой безнадежной ситуации они послали за женщиной из Вавела, хорошо известной йойова, которая, получив драгоценности и продукты, полетела как мулукуауси и прямо на следующую ночь нашла где-то в райбваг, около побережья Каулукуба, внутренности Кенории и вернула ей здоровье.
Другая подлинная история связана с дочерью греческого купца и киривинской женщины из деревни Обураку. Эту историю рассказала мне сама эта дама на абсолютно правильном английском, которому научилась в одном из белых поселений Новой Гвинеи, где ее принесли в дом главного миссионера. Однако этот рассказ не был испорчен никаким скептицизмом: он был рассказан с абсолютным простодушием и убежденностью.
Когда она была маленькой девочкой, в дом ее родителей пришла продать циновку женщина по имени Севавела с острова Китава, но замужем за мужчиной из Вавела. Родители циновку не купили, но дали ей лишь немного пищи, что ее очень рассердило, потому что она была известной йойова и потому привыкла к почтительному отношению. Когда наступила ночь, девочка еще играла на берегу перед домом, когда родители увидели большого светляка, порхающего над малюткой. Потом это насекомое облетело вокруг родителей и влетело в комнату. Заметив в этом светлячке что-то странное, родители позвали девочку и сразу же уложили ее в постель. Но она тут же почувствовала себя больной, не могла заснуть всю ночь, а родители вместе с многочисленными туземными слугами не смыкали над ней глаз. На следующее утро киривинская мать рассказчицы, выслушав повествование дочери, добавила, что девочка боге икариге; кукула вала ипиписи – «она уже была мертва, но ее сердце еще билось». Все присутствовавшие при этом женщины разразились церемониальным плачем. Однако дедушка девочки со стороны матери пошел в Вавела и привел с собой другую йойова по имени Бомримвари. Та взяла какие-то травы и натерла ею все свое тело. А потом в форме мулукуауси отправилась на поиски лопоуло (внутренностей) девочки. Она их искала-искала и нашла их в хижине Севавела, где они лежали на полке, на которой хранят большие глиняные горшки для церемониального приготовления мона (пудинг из таро). Они лежали там, «красные как коленкор». Севавела оставила их там, чтобы съесть их по возвращении с огорода, куда она ушла вместе с мужем. Если бы это произошло, то девочку уже нельзя было бы спасти. Бомримвари, как только их нашла, тут же совершила над ними некоторые магические действия. Потом она вернулась в торговое поселение, совершила несколько магических обрядов над имбирным корнем и водой и сделала так, что лопоуло вернулись на свое место. Вскоре после этого девочка начала быстро поправляться. За спасение ребенка родители щедро заплатили йойова.
Живя в Обураку, деревне, расположенной в южной половине Бойова, я находился на границе между районом, где йойова не существуют, и другим, находящимся к востоку, где их очень много. С другой стороны острова, который в этом месте очень узок, располагается деревня Вавела, где колдуньей считается почти каждая женщина, а некоторые из них – даже и весьма знаменитые ведьмы. Идя ночью через райбваг, туземцы из Обураку укажут вам на некоторых светлячков, которые вдруг исчезают и уже не загораются повторно. Это мулукуауси. Опять-таки по ночам рои летучих мышей перелетают над высокими деревьями по направлению к большому болотистому острову Боймапо’у, который замыкает Лагуну с противоположной деревне стороны. Это тоже мулукуауси, летящие с востока, где их настоящая родина. А еще они имеют обычай садиться на верхушки деревьев, растущих у края воды: именно поэтому это место особенно опасно после заката. Меня часто предупреждали не сидеть здесь на помостах вытащенных на берег лодок, хотя мне это и нравилось: оттуда я наблюдал игру цветов на гладких водах и на светлых мангровых листьях. Если вскоре после этого я чувствовал себя плохо, то всякий считал, что меня «толкнули» мулукуауси, и некоторые магические действия были совершены надо мной моим приятелем Молилаква – тем самым, который дал мне некоторые формулы кайга’у – магии, совершаемой на море против ведьм. В этом случае его усилия оказались вполне успешными, и мое быстрое выздоровление было приписано туземцами исключительно заклинаниям.
II
Но больше всего относительно мулукуауси нас интересует их связь с морем и кораблекрушением. Очень часто они кружат над морем и встречаются в условном месте на рифе. Здесь они лакомятся особого рода кораллом, выломанным из рифа и называемым туземцами нада. Он возбуждает их аппетит к человеческому мясу, точно так же, как выпитая соленая вода возбуждает бвага’у. А еще они обладают некоей косвенной властью над морской стихией. И хотя в этом моменте туземцы не вполне между собой согласны, можно не сомневаться, что существует определенная связь между мулукуауси и всеми теми другими опасностями, с которыми можно встретиться на море, такими как акулы, «зияющие бездны» (икапвавега вивиту), многие маленькие морские животные, крабы, некоторые виды раковин и другие, о которых вскоре пойдет речь: все они, как считается, могут стать причиной смерти утопающих. Существует и вполне определенное поверье, что оказавшийся в воде после кораблекрушения человек не встретит никакой реальной опасности, если только его не съедят мулукуауси, акулы или другие животные. Если благодаря соответствующей магии эти опасности удается отвести, то утопающий останется невредимым. Вера во всемогущество человека (или, скорее, в данном случае женщины) и в равную силу противодействия ей с помощью магии лежит в основании всех представлений туземцев о кораблекрушении. А наилучшим защитным средством, предохраняющим от всех опасностей, является магия тумана, называемая кайга’у, которая наряду с магией кула и магией лодки является третьим элементом магического оснащения каждого морехода.
Читать бесплатно другие книги:
