Избранное. Аргонавты западной части Тихого океана Малиновский Бронислав

I

При рассказе о различных обычаях и действиях во время кула мне приходилось на каждом шагу углубляться в описание магических обрядов и в анализ заклинаний. Это было необходимо прежде всего потому, что, согласно представлениям туземцев о кула, магия кажется им чем-то первостепенным. Кроме того, все магические формулы раскрывают саму суть верований и иллюстрируют типичные идеи столь досконально и выразительно, что никакая иная дорога не смогла бы подвести нас прямиком ко внутреннему миру аборигена. И наконец, существует непосредственный этнографический интерес к познанию деталей магического действа, оказывающего столь большое влияние на племенную жизнь и столь глубоко проникающего в ментальный склад туземцев.

Теперь необходимо дополнить наши знания о магии и собрать все разрозненные данные в единую связную картину. До сих пор многочисленные рассыпанные тут и там замечания и множество конкретных деталей не составляли общего представления о том, что значит магия для туземцев, как они понимают действие магических сил, каковы их затаенные и выражаемые воззрения на природу магической силы. Собрав весь материал, который уже был представлен в предыдущих главах, и дополнив его туземными и этнографическими комментариями, мы сможем прийти к определенному синтезу в отношении киривинской магии.

Все те данные, которые уже были собраны, обнаруживают исключительную важность магии в кула. Однако если бы мы рассматривали какой-либо другой аспект племенной жизни этих аборигенов, то тоже обнаружилось бы, что всякий раз, когда их заботит что-либо, имеющее жизненное значение, они призывают на помощь магию. Без преувеличения можно сказать, что в соответствии с их представлениями магия управляет человеческими судьбами, что она наделяет человека силой властвовать над силами природы и что она является оружием и броней против тех многочисленных опасностей, которые теснят его со всех сторон. Таким образом, в том, что наиболее существенно для человека, то есть в вопросах его здоровья и телесного благополучия, он является не более чем игрушкой сил колдовства, злых духов и некоторых существ, управляемых черной магией. Смерть почти во всех ее формах является результатом действия одной из этих сил. Постоянные недомогания и всякого рода острые заболевания, – а фактически все, кроме таких легко объяснимых недомоганий, как физическое перенапряжение или легкая простуда, приписывается действию магии. Я уже говорил (в главе II) о нескольких способах, которыми злые силы приносят болезни и смерть. Таува’у, который приносит эпидемии, и токвай, который причиняет резкие боли и нетяжелые заболевания, являются единственными примерами нечеловеческих существ, осуществляющих то или иное непосредственное влияние на человеческие судьбы. Но даже члены этого ограниченного пантеона демонологии лишь время от времени нисходят в среду смертных, чтобы привести в действие свои потенциальные силы. Несравненно более глубокий страх и более постоянную озабоченность аборигенов вызывают бвага’у – вполне человеческие колдуны, которые делают свое дело исключительно с помощью магии. Следом за ними, – по количеству магических деяний и частоте их «подвигов», идут мулукуауси – летающие ведьмы, подробно описанные в главе XI. Они являются хорошим примером того, что всякая вера в высшие силы имеет в своей основе веру в магию. Магия наделяет эти существа способностью уничтожать человеческую жизнь и повелевать другими разрушительными существами. Кроме того, магия дает человеку силу и средства для самозащиты, а при правильном ее применении – и для противостояния всем подлым козням мулукуауси. Сравнивая две эти силы, можно сказать, что в повседневной жизни колдуна боятся куда больше и куда чаще считают его действующим, тогда как мулукуауси появляются на сцене лишь в определенные драматические моменты (такие, как присутствие смерти, катастрофа на суше и, особенно, на море), но в таком случае они действуют куда более страшным оружием, нежели бвага’у. Здоровье, нормальное состояние человека, если они были утрачены, могут быть восстановлены с помощью магии и только магии. Нет такой вещи как естественное выздоровление, поскольку возвращение здоровья всегда является результатом устранения злой магии посредством магического противодействия.

Всем тем переломным моментам жизни, которые связаны со страхом перед опасностью, пробуждением страстей или сильных чувств, также сопутствует магия. Рождению ребенка всегда предшествует магическая процедура, проводимая для того, чтобы сделать ребенка удачливым и нейтрализовать опасности и злое влияние. При наступлении пубертата никаких обрядов или магии не совершается, однако для этих людей пубертат не представляет какого-то явного перелома в личной жизни, поскольку их половая жизнь начинается задолго до того, как они достигают половой зрелости, постепенно формируясь и развиваясь по мере созревания организма. Тем не менее любовная страсть продублирована тщательно разработанной магией, которая воплощена в многочисленных обрядах и формулах: им придается большое значение и приписываются все успехи в сексуальной жизни. Вредные результаты недозволенной любви – то есть любви в рамках клана, которая, кстати сказать, считается у аборигенов основным видом половой аморальности – также могут быть нейтрализованы магией особого типа.

Основные социальные интересы, земледельческое тщеславие, стремление добиться успеха в кула, честолюбие и демонстрация личной притягательности в танце – все это находит свое выражение в магии. Существует разновидность магии красоты, церемониально совершаемой над танцующими, но имеется также и разновидность магии безопасности в танцах, цель которой – предотвратить вредоносную магию завистливых чародеев. Особая земледельческая магия, совершаемая индивидом над его урожаем и семенами, равно как и та вредоносная магия, которую он насылает на огороды своих соперников, выражает личные амбиции в земледелии, как противоречащие интересам всей деревни, обеспечиваемые общинной земледельческой магией.

Имеющие большое значение для человека силы природы – такие, как дождь и солнечный свет, надлежащее чередование которых приводит к созреванию урожая; ветер, которым необходимо управлять для мореходства или рыболовства, – все это также управляется магией. Магия дождя и солнца может применяться как для хороших, так и для недостойных целей, в чем она представляет особый интерес на Тробрианах, так как самой сильной системой этой магии владеют верховные вожди из Киривина. Вызывая длительную засуху, вожди с Омаракана всегда могли выразить свое общее неудовольствие своими подданными и таким образом укрепить свою всеобъемлющую власть, независимо от какого-либо другого механизма, который они могли бы использовать для навязывания своей воли как отдельным индивидам, так и целым сообществам.

Основные, обеспечивающие продуктами питания хозяйственные действия (а на Тробрианах ими прежде всего являются земледелие и рыболовство), также полностью управляются магией. Успех в этих занятиях, конечно, во многом зависит от удачи, судьбы или случая, а все это, как считают аборигены, требует сверхъестественной помощи. С примерами хозяйственной магии мы уже встречались при описании постройки лодки и ловли раковин калома. Общинная магия земледелия и рыболовецкая магия некоторых деревенских сообществ даже еще в большей степени, чем описанные случаи, демонстрирует ту особенность, которую мы обнаружили столь отчетливо выраженной в магии лодки, то есть, что обряды и формулы не являются простым приложением к хозяйственной деятельности, только сопутствующим ей и не оказывающим на нее никакого влияния. Совсем наоборот, можно сказать, что вера в магию является одной из тех основных психологических сил, которые позволяют организовать и систематизировать экономические усилия на Тробрианах[84]. Способности в искусствах, равно как и вдохновение в нем также приписываются влиянию магии.

Чувства ненависти, зависти и ревности помимо того, что они находят свое выражение во всех мощных воздействиях черной магии бвага’у и мулукуауси, порождают и многие формы колдовства, известные под общим названием булубвалата. Классические формы этой магии имеют своей целью охлаждение чувств жены или любовницы, либо уничтожение привязанности свиньи к дому. Свинью магически отсылают в чащу, сделав так, чтобы она утратила любовь к своему хозяину и повадки домашнего животного. Хотя заклинания, используемые для отчуждения жены, несколько отличаются, с их помощью у нее тоже вызывают отвращение к домашней жизни, вынуждая ее оставить мужа и вернуться к родителям. Имеется также булубвалата огородов, лодок, кула, калома, а по сути – всего, а значительная часть благотворной магии занимается тем, что нейтрализует действие булубвалата.

Список различных форм магии еще не вполне исчерпан. Существует магия условных проклятий, совершаемая ради охраны собственности от возможного вреда, причиняемого другими; существует военная магия; магия, связанная с табу на кокосовые орехи и орехи бетеля, – она должна вызвать их рост и умножение; существует магия для предотвращения грома и воскрешения людей, которых ударила молния; существует магия зубной боли и магия для того, чтобы продукты долго не портились.

Все это указывает на широкое распространение магии, на ее крайнюю важность, а также на тот факт, что она всегда оказывается крепче там, где затрагиваются жизненные интересы; где пробуждаются яростные страсти или чувства; где усилиям человека противостоят таинственные силы и где ему приходится признать, что существует нечто такое, что не укладывается в самые тщательные его расчеты, с его добросовестными приготовлениями и усилиями.

II

Давайте же теперь вкратце сформулируем основы представления о магии, как ее понимают аборигены. Всякая формулировка верований, встречающихся у людей, так сильно отличающихся от нас, сопряжена с трудностями и полна ловушек, подстерегающих нас по большей части именно там, где мы пытаемся постичь самую суть поверий, то есть тех самых общих представлений, которые лежат в основании ряда действий и совокупности традиций. Имея дело с туземным сообществом на той стадии развития, которую мы встречаем на Тробрианах, мы не можем ожидать, что получим определенные, точные и абстрактные постулаты от философа, принадлежащего к самому сообществу. Абориген считает свои основные положения чем-то само собой разумеющимся, и если рассуждает о верованиях или исследует их, то это всегда будет касаться только деталей и конкретного применения. Всякие усилия этнографа склонить информатора сформулировать такого рода общее положение должны предприниматься в форме наводящих вопросов наихудшего типа, поскольку в эти наводящие вопросы ему придется вводить слова и понятия, сущностно чуждые туземцам. И даже если бы информатор понял их смысл, то его представления были бы искажены нашими собственными идеями, которые были воплощены в вопросах. Поэтому этнограф должен делать обобщения сам, должен формулировать абстрактные положения без непосредственной помощи туземного информатора.

Я говорю «непосредственная помощь», поскольку обобщение должно быть полностью основано на тех опосредованных данных, которые были представлены аборигенами. В ходе сбора информации, обсуждения формул и перевода их текстов аборигены излагают множество мнений по вопросам деталей. Такие спонтанные мнения, если их поместить в правильно выстроенную мозаику, могут почти сами по себе дать нам истинную картину, могут почти заполнить всю сферу туземных верований. Тогда наша задача свелась бы только к суммированию этой картины в абстрактной форме.

Однако этнограф обладает даже еще лучшей базой данных, на основании которой он может делать свои выводы. Объективные явления культуры, в которых поверья выкристаллизовались в форме традиции, мифа, заклинания и обряда, являются наиболее важным источником знаний. В них мы можем столкнуться с теми же реалиями верований, с которыми абориген сталкивается в его близком общении с магическим – с теми реалиями, которые он не только исповедует вслух, но и в которых он живет – отчасти в воображении, а отчасти – в реальном опыте. Анализ содержания заклинаний, исследование манеры, в которой они произносятся и в которой совершаются сопутствующие обряды; изучение поведения аборигенов – и как действующих лиц, и как зрителей; знание социального положения и социальных функций специалиста по магии – все это открывает для нас не только саму структуру их представлений о магии, но также и связанные с ними чувства и эмоции, а также природу магии как социальной силы.

Этнограф, который благодаря исследованию такого рода объективных данных смог проникнуть в позицию аборигенов и сформулировать общую теорию магии, может после этого проверить свои выводы непосредственными опросами, поскольку тогда он уже сможет прибегнуть к туземной терминологии и двигаться в русле мышления аборигенов, а также, задавая свои вопросы, может принять ведущую роль информатора вместо того, чтобы сбивать и его, и себя наводящими вопросами. В частности, собирать мнения аборигенов о реальных происшествиях, он не будет ограничивать себя абстрактными обобщениями, но сможет перевести их в конкретные формы, относящиеся как к практическому применению, так и к туземному способу мышления.

Работа этнографа, если она приводит к подобным общим выводам о широком спектре аспектов первобытного человеческого мышления и обычая, является созидательной в той мере, в какой этнограф проливает свет на те феномены человеческой природы, которые, в их совокупности, оставались сокрытыми даже для тех, в ком они происходили. Эта работа созидательна в том же смысле, в каком таковой является выработка общих принципов естественных наук, где очень широко применяемые объективные законы остаются скрытыми до тех пор, пока их не откроет пытливый человеческий ум. Однако в том же смысле, в каком принципы естественных наук являются эмпирическими, таковыми являются и окончательные обобщения этнографической социологии, потому что, хотя сначала они эксплицитно постулируются исследователем, они тем не менее являются объективными реалиями человеческого мышления, чувствования и поведения.

III

Мы можем начать с вопроса о том, как аборигены представляют себе возникновение их магии. Если даже самому осведомленному информатору мы задали бы такие конкретно поставленные вопросы, как: «Где была создана ваша магия? Как ты себе представляешь ее изобретение?», то они неизбежно остались бы без ответа. Мы не получили бы даже искаженного или половинчатого объяснения. И тем не менее существует ответ на этот вопрос или, скорее, на его более обобщенный аналог. Изучая одну форму мифологии за другой, мы обнаруживаем, что в каждой из них присутствуют эксплицитно сформулированные или подразумеваемые представления о том, как человеку стала известна магия. По мере того, как мы фиксируем эти представления, сравниваем их и приходим к обобщениям, мы легко понимаем, почему наш воображаемый вопрос, поставленный перед аборигенами, должен остаться без ответа. Ведь, в соответствии с туземными верованиями, укорененными во всех традициях и всех институтах, магия никогда не воспринималась как сотворенная или изобретенная. Магия передается как то, что существовало всегда. Она воспринимается как неотъемлемая составная часть всего, что жизненно важно для человека. Слова, при помощи которых маг осуществляет свою власть над вещью или процессом, считаются сосуществующими с ними. Магическая формула и ее предмет родились одновременно.

В некоторых случаях традиция представляет их буквально «рожденными» одной и той же женщиной. Так дождь был создан женщиной с Касана’и, а вместе с ним пришла и магия, которая с тех пор передается в субклане этой женщины. Да и мифическая мать культурного героя Тудава дала жизнь, помимо других растений и животных, также и рыбе калала. Ей обязана своим существованием и магия этой рыбы. В коротком мифе о происхождении магии кайга’у – магии, защищающей тонущих моряков от ведьм и других опасностей – мы видим, что мать, которая родила собаку Токулубвейдога, передала ей также и магию. Однако во всех этих случаях миф не указывает на приобретение или создание магии этими женщинами. И впрямь: некоторые аборигены явно утверждают, что эти женщины научились магии от своих предков по материнской линии. В последнем случае миф говорит, что женщина узнала магию по традиции.

Другие мифы более примитивны, но хотя они и не так обстоятельно повествуют о происхождении магии, однако с той же несомненностью показывают, что магия является первобытным и, по сути, автохтонным в буквальном смысле того слова. Так, магия кула на Гумасила вышла из скалы Селавайа; магия лодки возникла из отверстия в земле и была принесена людьми, которые вначале вышли вместе с ней; земледельческая магия воспринимается как нечто вынесенное из-под земли первыми предками, которые вышли из изначального отверстия в этом месте. Ряд менее значительных форм магии местного обихода (таких, как магия рыбы, применяемая только в одной деревне; магия ветра и т. д.) тоже представляются вынесенными из-под земли. Все формы колдовства были переданы людям нечеловеческими существами, которые передали их, но их не создавали. Колдовство бвага’у своим появлением обязано крабу, который передал его мифическому персонажу, в дала (субклане) которого эта магия применялась и оттуда она распространилась по всем островам. Токвай (лесные духи) научили людей некоторым формам злой магии. На территории Киривина нет мифов о происхождении магии летающих ведьм. Однако из других районов я получил краткую информацию, указывающую на то, что людей обучило этой магии мифическое злобное существо по имени Таукурипокапока, с которым даже и еще теперь поддерживаются определенные отношения, кульминацией которых являются ночные собрания и сексуальные оргии, очень напоминающие оргии Вальпургиевой ночи.

Любовную магию и магию грома и молнии объясняют определенными событиями. Однако ни та, ни другая не дают нам оснований полагать, что формула была изобретена. По сути, во всех этих мифах имеется своего рода petitio principii, поскольку, с одной стороны, они дают объяснение происхождения магии, а с другой стороны, во всех них магия представлена как нечто готовое, данное. Однако petitio principii объясняется лишь тем ложным подходом, который сложился у нас по отношению к этим повествованиям. Ведь по мысли туземцев они повествуют не о том, как возникла магия, но о том, как магия стала доступна той или иной локальной группе или субклану на Бойова.

Создавая на основании всех этих данных обобщение, можно сказать, что магию никогда не изобретали. В давние времена, когда происходило то, что описано в мифах, магия вышла из-под земли или была дана человеку неким нечеловеческим существом или была передана потомкам их изначальной прародительницей, также вызвавшей к жизни явления, управляемые магией. В реальных же случаях нынешних времен или тех недавних поколений, людей из которых нынешние аборигены знали лично, магия дается одним человеком другому – как правило, отцом сыну или родственником по материнской линии. Однако сама суть магии такова, что человеку ее невозможно ни создать, ни изобрести и что она совершенно сопротивляется каким бы то ни было изменениям или модификациям со стороны человека. Она существовала всегда с начала времен; она творит, но сама она никогда не была сотворена; она изменяет, но никогда не может быть изменена.

Теперь легко понять, что никаких вопросов о происхождении магии (вроде тех, которые мы сформулировали выше) невозможно задать аборигену, не исказив при этом картины самим актом вопрошания, тогда как более общие, достаточно абстрактные и бесцветные вопросы ему непонятны. Он вырос в мире, где определенные процессы, определенные виды деятельности обладают своей магией, которая является таким же их атрибутом, как и все остальные. Некоторых людей по традиции научили тому, как действует эта магия и они ее знают; о том, как люди были созданы магией, говорится в многочисленных мифических повествованиях. Такова правильная формулировка туземной точки зрения. Придя к такому заключению индуктивно, мы можем, конечно, проверить наши выводы прямыми вопросами или же вопросами наводящими. На вопрос «Где люди нашли магию?» я получил следующий ответ:

«Всю магию они нашли давно в подземном мире. Мы не находим даже и заклинания во сне; если мы скажем, что это так, то это будет ложью. Духи никогда не дают нам заклинаний. Песни и танцы они нам дают, это правда, но не магию».

Это положение, очень отчетливо и прямо выражающее поверье, было подтверждено, повторяемое с вариациями и дополнениями, очень многими информаторами. Все они подчеркивали тот факт, что магия уходит своими корнями в традицию, что она является ее наиболее постоянным и самым ценным элементом и что она не может проникнуть в человеческое знание путем какого-либо человеческого общения с духами или с какими-либо нечеловеческими существами – такими, как токвай или таува’у. То, что магия была воспринята от предыдущих поколений, является столь неотъемлемым ее свойством, что невозможно себе представить какой-либо разрыв в этом наследовании, а какое-либо дополнение, сделанное ныне живущим человеком, сделало бы магию поддельной.

В то же время магия воспринимается как нечто сущностно человеческое. Это не сила природы, тем или иным способом захваченная человеком и поставленная ему на службу; по сути своей она является утверждением присущей человеку власти над природой. Говоря так, я, конечно, перелагаю туземное верование на язык абстрактных понятий, которым они сами не стали бы пользоваться для выражения верований. Тем не менее это убеждение воплощено во всем их фольклоре, в способах применения магии и представлений о ней. Во всех традициях мы обнаруживаем, что магия всегда находится в распоряжении человека или, по крайней мере, антропоморфных существ. Она была вынесена из-под земли человеком. Ее не воспринимают как нечто постороннее его сознанию, чем потом овладели. Наоборот, как мы видели, часто те самые вещи, которые управлялись магией, были вызваны к жизни человеком – как, например, дождь, рыба калала или болезнь, созданная антропоморфным крабом.

Тесная социальная связь магии с данным субкланом подчеркивает это антропоцентрическое представление о магии. Действительно, в большинстве случаев магия скорее относится к видам человеческой деятельности или к реакциям природы на человеческую деятельность, нежели к одним только силам природы. Так, в земледелии и рыболовстве магия направлена на поведение растений и животных, выращиваемых или добываемых человеком; в магии лодки, в магии резьбы по дереву ее объектом является изготовленная человеком вещь, а в магии кула, в любовной магии, во многих формах магии пищи магическая сила направлена на природу человека. Болезнь воспринимается не как чуждая сила, приходящая извне и вселяющаяся в человека; она создана непосредственно человеком, создана колдуном. Поэтому мы можем расширить приведенное выше определение и сказать, что магия является по традиции передаваемой властью человека над его собственными созданиями, над вещами, когда-то сделанными человеком или над реакциями природы на его деятельность.

Имеется еще один более важный аспект того вопроса, о котором я уже говорил – отношение магии к мифу. В главе XII было сказано, что миф действует в сфере сверхъестественного или, лучше сказать, сверхнормального и что магия соединяет собой пропасть между этой и сегодняшней реальностью. Теперь уже это положение обретает новое значение: магия предстает перед нами как суть традиционной связи с древними временами. Как я уже подчеркивал в этой главе, магия не только никогда не воспринимается в качестве чего-то новоизобретенного, но и по своей природе тождественна с той сверхъестественной силой, которая создает атмосферу мифических событий. Часть этой силы могла бы быть утрачена в процессе перехода к нашему времени – мифические повествования сообщают о том, как она была утрачена, однако к ней никогда и ничего не добавлялось. Сейчас в ней нет ничего такого, чего бы не было в стародавние, незапамятные времена. В этом аборигенам присущ определенно регрессивный взгляд на связь между теперешним и прежним; в этом у них имеется свой аналог Золотому Веку, и в некотором роде Эдемскому саду. Таким образом, мы приходим к признанию одной и той же истины независимо от того, начинаем ли мы с поисков возникновения магии, или с изучения отношений между настоящей и мифической реальностью. Магия – это то, что никогда не изобреталось и никогда не испытывало чьего-либо вмешательства – ни человека, ни какой-либо иной действующей силы.

Это, конечно, значит, что это относится к представлениям туземцев. Вряд ли нужно эксплицитно говорить о том, что в действительности магия должна постоянно меняться. Человеческая память не такова, чтобы она могла словами передать точно то, что она восприняла, а магическая формула, равно как и любой другой предмет традиционного знания, на самом деле постоянно изменяется по мере ее передачи от одного поколения к другому, – и даже в сознании одного и того же человека. По сути даже на основании собранного мною на Тробрианах материала можно безошибочно утверждать, что некоторые формулы намного древнее других и что некоторые части заклинаний – и даже некоторые целые заклинания – были изобретены недавно. Здесь я могу только упомянуть об этом интересном предмете, который для своего полного рассмотрения потребовал бы как серьезного лингвистического анализа, так и других форм «высокой критики».

Все эти соображения подвели нас вплотную к главной проблеме – что в реальности значит магия для аборигенов? Как мы уже видели, это именно присущая человеку власть над теми вещами, которые имеют для него жизненно важное значение, – власть, всегда передаваемая по традиции[85]. О возникновении магии они почти ничего не знают и интересуются этим так же мало, как и возникновением мира. Их мифы описывают происхождение социальных институтов и заселение земли человеком. Однако мир считается чем-то само собой разумеющимся, что можно сказать и о магии. Проблема магиогонии их интересует не больше, чем проблема космогонии.

IV

Мы до сих пор не вышли за рамки изучения мифов и того, что мы можем узнать из них о природе магии. Чтобы понять этот вопрос глубже, мы должны более пристально изучить конкретные данные о магических действиях. Даже в предыдущих главах был собран материал, достаточный для того, чтобы сделать правильные выводы, и я только кое-где буду упоминать о других формах магии помимо магии лодки, кула и мореплавания.

Я до сих пор говорил о «магии» в совокупности, как если бы она была неким однородным целым. На самом же деле магия во всем мире, независимо от того, какой бы зачаточной или развитой она ни была, являет три основных аспекта. Во время ее совершения всегда произносятся или распеваются некоторые слова, проводятся некоторые действия и всегда есть исполнитель или исполнители церемонии. Поэтому анализируя конкретные детали магических действий, мы должны различать формулу, обряд и состояние исполнителя.

В тробрианской магии эти три фактора выделяются весьма отчетливо и определенно независимо от того, изучаем ли мы сами по себе факты или отношение к ним туземцев. Сразу же следует сказать, что в этом обществе относительное значение этих трех факторов не вполне одинаково. Заклинание является несравненно более важной составной частью магии. В их словоупотреблении для обозначения заклинания аборигены очень часто используют слово «магия», мегва, хотя у них имеется и особое слово – йопа. Заклинание является той частью магии, которая держится в секрете и известна только эзотерическому кругу исполнителей. Когда знание магии передается другому – или по наследству, или в подарок, или путем продажи – нового обладателя нужно научить только заклинанию и, как я однажды уже говорил выше, обычно обучение происходит по частям и оплату за него получают тоже по частям. Если кто-то говорит о знании магии или при вопросах о том, знает ли человек ту или иную магию, то это неизменно касается формулы, поскольку природа обряда всегда является вполне общественным достоянием. Даже из приведенных в этой книге примеров можно увидеть, как просты обряды и как зачастую тщательно разработаны формулы. На прямой вопрос об этом аборигены всегда отвечают, что заклинание является самой важной частью. На вопрос: «В чем заключена действительная сила магии?» получишь такой ответ: «В заклинании». Состояние мага, равно как и обряд, существенно для совершения магии, но и его аборигены считают вспомогательным по отношению к заклинанию.

Все это станет еще яснее благодаря изучению фактов. Прежде всего проанализируем отношение между заклинанием и обрядом; для этого лучше всего классифицировать магические действия, распределив их на несколько разрядов, в зависимости от сложности сопутствующего обряда. Начнем с самых простых обрядов.

Заклинания, произносимые непосредственно без сопутствующих обрядов. – У нас уже имеется несколько примеров такой магии, когда исполнитель просто произносит формулу прямо в пространство. Например, общинный маг совершает первый акт ловли калома (раковин спондилуса), расхаживая по берегу и произнося заклинание в сторону моря. В момент действительного кораблекрушения, перед тем как оставить лодку, толивага направляет свое последнее кайга’у непосредственно морским стихиям. Посылает свой голос морю и тогда, когда призывает чудесную рыбу, которая доставит тонущий экипаж к какому-нибудь дружественному берегу. Распеваемое трио магов, финальное заклинание кула, с помощью которого приближающаяся лодка «потрясает гору», направляется прямо на Койа. Умиротворение моря во время лова калома также совершается этим же образом. Много других примеров можно было бы привести из земледельческой магии, магии ветра и других разновидностей магии, не описанных в этой книге.

Аборигены имеют специальное выражение для таких действий; они говорят, что формула произносится «только губами» – «о вадола вала». Однако эта форма магии с таким рудиментарным обрядом относительно не распространена. Хотя кто-то мог бы и сказать, что в таких случаях обряда вообще нет, поскольку маг ничем не манипулирует и не выполняет никаких действий, кроме произнесения слов, однако с другой точки зрения, все это действие является обрядовым в том смысле, что маг всегда должен обращаться голосом в сторону той стихии или того существа, к которому он обращается. И действительно, здесь, как и во всех других случаях, голос заклинателя должен так или иначе доноситься до того объекта, на который он хочет навести чары. Более того: мы видим, что во всех этих случаях природа этого объекта такова, что его голос может достичь непосредственно, тогда как, с другой стороны, было бы несколько затруднительно приложить какое-либо вещество или выполнить какое-либо действие по отношению, скажем, к ветру или к раковине, растущей на далеком рифе или над Койа (горой).

Заклинания, которые сопровождаются простыми обрядами пропитывания. – Под эту категорию подпадает множество описанных в этой книге случаев. В самом начале (глава V, разделы II и III) мы видели, как маг заклинает лезвие своего топора, веревки, на которых тянут лодку, жгут из лианы, уплотняющий материал и краску лодки. Из обрядов кула к этой категории принадлежат инициирующая магия над ароматической мятой, над лилава (магическим узелком), над гебобо (средней частью лодки), вся магия красоты на побережье Сарубвойна, магия, совершаемая над кокосовыми орехами, над красками для лица, и магия раковины. Во всех этих действиях предмет помещается на расстоянии слышимости голоса и в соответствующем положении. Часто предмет помещается в емкость или закрывается так, чтобы голос входил в замкнутое пространство и концентрировался на заклинаемом веществе. Так, когда заколдовывается лилава, голос насылается на циновки, которые впоследствии бережно сворачиваются. Ароматная мята заколдовывается, находясь на дне корзинки из высушенных и затвердевших листьев банана, которые потом тщательно складываются и завязываются шнурком. Или лезвие топора прежде всего до половины заворачивают в лист банана, и голос входит в острие и во внутреннюю часть листа, который потом сворачивается и обвязывается вокруг лезвия. Говоря о магии сигнальной раковины, я обращал внимание на то, что сразу после произнесения заклинания оба отверстия инструмента тщательно закупоривают. Во всех тех случаях, когда предметом предстоит воспользоваться непосредственно, столь многочисленных мер предосторожности не принимают, однако всегда, без исключения, губы приближают совсем близко к заклинаемому предмету (см. фото LVI), и там, где это возможно, его помещают в какое-либо углубление, вроде кусочка сложенного листа или даже двух сложенных ладоней. Все это показывает, что для правильного совершения магии важно, чтобы голос доходил до вещества – при возможности замкнутого и сконцентрированного вокруг, а потом постоянно заточаемого там посредством того или иного укрывания. Поэтому в обрядах этого рода действие служит в основном тщательному переносу заклинания на предмет и удержанию вокруг него.

Можно заметить, что почти во всех описанных случаях заклинаемое во время обряда вещество не является конечной целью магии, но образует лишь составную часть видимого объекта, является или его аксессуаром или инструментом, используемым для его изготовления. Так, бечева вайуго, кайбаси (вещество для конопачения), краска, нос лодки – все это составные части лодки и выполняемые над ними магические действия нацелены не на то, чтобы придать им какие-то свойства, но на то, чтобы сообщить скорость и легкость той лодке, по отношению к которой они являются лишь ее составными частями. Опять-таки заговариваемые во время кула травы и цветные кокосовые масла являются лишь вспомогательными принадлежностями – то есть конечной целью этой магии является усиление личной красоты и привлекательности того, кто совершает магию. Топор и камень, используемый для откалывания раковин, в магии калома являются инструментами, необходимыми для добывания того предмета, на который направлена магия. Существует только несколько случаев, когда простой обряд пропитывания непосредственно совершается над видимым предметом. Если мы сравним этот тип обряда с обрядами предыдущей категории, то мы видим, что различие заключено главным образом в размере объекта. Если вы хотите заклясть гору, риф или ветер, то этот ваш объект вы не сможете положить в маленькую корзинку из бананового листа. Не поместить вам туда и человеческое сознание. И, как правило, конечными объектами магических обрядов являются не маленькие вещи, с которыми можно легко управляться. В описанных в этой книге примерах магии нет, я полагаю, ни одного такого случая, когда бы конечной целью заклинания было используемое в обряде вещество, пропитываемое искусственно концентрируемым заклинанием. В военной магии наконечники копий делаются прочными, а щиты – неуязвимыми для ударов копий (см. фото LVIII) благодаря произносимой над ними магии. В индивидуальной земледельческой магии посаженный ямс становится плодоносным благодаря заклинанию. Можно привести и еще несколько примеров из других типов магии.

Заклинания, сопровождаемые обрядом магического переноса. – Когда мы сравниваем обряд заклинания лезвия топора с обрядом заклинания сушеной травы, которой потом ударяют лодку, мы видим, что во втором случае заклинание произносится над чем-то не имеющим непосредственной связи с конечным объектом магии, то есть с лодкой. Этот предмет не является ни его составной частью, ни особым проводником, используемым для поглощения магической силы и перенесения ее на конечный объект. Поэтому обряды, в которых используются такого рода проводники, мы можем назвать обрядами магического переноса. Если заклинается палочка, которая используется потом для магического постукивания лодки, или та раковина моллюска, которой потом будут выскабливать лодку, или кусочек скорлупы кокосового ореха, который будет брошен в воду, чтобы устранить тяжесть лодки; или лента пандануса, которая придаст ей скорость, – то в каждый из этих обрядов вводится предмет, которому предстоит играть лишь магическую роль. Поэтому обряд здесь состоит не в простом заклинании части или того конструктивного приспособления, которое войдет в состав целого или будет использовано для изготовления предмета. Этот обряд более автономен, ему в большей степени присуще собственное значение. Битье лодки двумя пучками травы – одним после другого, – чтобы сначала удалить ее тяжесть, а потом придать ей легкость, имеет смысл параллельный заклинанию, но независимый от него. То же касается и выбрасывания скорлупы кокосового ореха. Трепетание лент пандануса имеет непосредственную связь со скоростью, как это эксплицитно утверждают аборигены. Как ленты бисила трепещут на ветру, так лодка и парус должны дрожать от скорости движения. Что касается имбиря, которым плюют на жителей Добу, изображая враждебность, то смысл обряда проясняет неотъемлемое свойство этого вещества, который наши фармакологи относят к стимуляторам. Легко заметить, что некоторые обряды в гораздо большей степени созидательны, чем другие. Это значит, что само совершенное действие вызывает, в соответствии с представлениями туземцев, более определенный эффект, нежели другие. Это относится к плеванию имбирем, а еще более непосредственно – к рассыпанию извести для того, чтобы вызвать дымку и ослепить глаза мулукуауси. Оба эти обряда, например, более созидательны, чем развешивание лент пандануса.

Заклинания, сопровождаемые приношениями и обращениями к духам. – В самом первом из описанных в этой книге обрядов мы видели, что сначала совершается приношение и обращение к лесному духу – токвай. Существует ряд обрядов, сопровождаемых приношениями духам предков, которых просят участвовать в акте приношения. Такого рода обряды имеют место в земледельческой магии (см. фото LIX), в магии ловли рыбы и в магии погоды. Однако следует сразу же сказать, что эти обряды не включают в себя ни поклонения, ни жертвоприношений (то есть таких, какие обычно описываются), поскольку духов представляют не в качестве служителей колдуна, выполняющих приказания его магии. Вскоре мы еще вернемся к этому вопросу. Здесь же достаточно заметить, что в одном примере подобного заклинания, с которым мы встретились – то есть в обращении к токвай, – сопутствующая жертва приносится только в виде своего рода компенсации за то, что он был изгнан или как средство убедить его уйти. Вероятно, имеет место скорее первое, чем второе, поскольку после магического изгнания токвай не остается никакого свободного выбора. Он должен подчиниться приказанию мага. Этот обзор ясно показывает, что сущность, сила и эффективность магии заключены в заклинании. Мы видели, что во многих случаях заклинания вполне достаточно, если оно непосредственно «вдувается» в предмет. Более того, в том, что можно назвать преобладающим типом ритуала, действие, сопровождающее произнесение формулы, служит только для того, чтобы направить заклинания на объект и сконцентрировать его там. Во всех таких случаях обряд не обладает ни независимым значением, ни автономными функциями. Иногда обряд вводит такое вещество, которое используется только для магических целей. Как правило, в таком случае вещество благодаря параллельному действию усиливает смысл заклинания. В целом можно сказать, что главная созидательная сила магии заключена в формуле и что обряд служит для доведения ее к объекту или перенесения на объект, а в некоторых случаях он подчеркивает смысл заклинания как через природу переносящего проводника, так и через способ, которым он в конечном счете применяется. Вряд ли есть необходимость говорить, что в тробрианской магии нет обрядов, которые совершались бы без заклинаний.

V

При изучении того, каким образом сила заклинания переносится на объект, в равной степени очевидно и то, что голос читающего заклинание переносит его силу. И действительно, как я на это уже неоднократно указывал, цитируя формулы, и как об этом нам еще придется говорить позже, магические слова, так сказать, втираются в вещество благодаря постоянному их повторению. Чтобы лучше это понять, нам нужно вникнуть в представления аборигенов о психофизиологии. Сознание, нанола (слово, которым описывается ум, сила проницательности, способность к заучиванию магических формул и все формы мастерства, не связанные с работой рук, а также моральные качества) находится где-то в гортани. Говоря о местонахождении нанола, аборигены всегда укажут на органы речи. Человек, который не может говорить из-за какого-либо дефекта его органов, и по названию (тонагова), и по отношению к нему отождествляется с умственно неполноценным. Однако память, хранилище формул и традиций, помещается глубже, в животе. О человеке, который может запомнить много заклинаний, скажут, что у него хорошая нанола. Однако, хотя формулы и проникают через гортань, но естественно, по мере того, как он, повторяя слово за словом, заучивает их, он должен складывать их в большее по размеру и более просторном хранилище; они погружаются, опускаясь, прямо на дно его желудка. Я открыл эту анатомическую истину, когда занимался собиранием военной магии, получая информацию о ней от Канукубуси, последнего из череды сменявших друг друга военных магов при вождях Омаракана. Канукубуси – это старик, с большой головой, широким и высоким лбом, коротким толстым носом и почти без подбородка. Он был самым мягким и самым покорным из моих информаторов с неизменно недоумевающим и испуганным выражением на честном лице (см. снимок LVIII). Я нашел этого кроткого старика в высшей степени заслуживающим доверия, аккуратным и по-настоящему прекрасным информатором в узкой сфере своей специальности, которой он и его предшественники пользовались, чтобы у людей с Омаракана «гнев вспыхнул в нанола», чтобы неприятель бежал в страхе, преследуемый и истребляемый победоносными воинами. Я хорошо заплатил ему за несколько формул, которые он мне дал, и в конце первого нашего интервью спросил его, может ли он произвести еще какую-нибудь магию. Он с гордостью несколько раз похлопал по своему животу и ответил: «Здесь еще много лежит!». Я сразу же проверил его утверждение у независимого информатора и узнал, что все они хранят свою магию у себя в животе.

Существуют также определенные представления об уровнях магии, то есть о том, что определенные формы магии следует учить вначале, чтобы они погрузились вниз, тогда как другие должны расположиться выше. Однако эти представления неясны и противоречивы, тогда как главная идея о том, что магия находится в животе, ясна и определенна. Это позволяет нам по-новому взглянуть на туземные представления о магии. Силу магии, выкристаллизованную в магической формуле, люди нынешнего поколения носят в своих телах. Они являются хранилищами этого самого ценного наследия прошлого. Сила магии не заключена в вещах; она находится в самом человеке и может выйти из него только через его голос.

VI

До сих пор мы говорили только о связи между заклинанием и обрядом. Однако последний вопрос подводит нас к проблеме состояния заклинателя. Его желудок – это вместилище магической силы. Такого рода привилегия несет опасности и обязанности. Очевидно, что нельзя без разбору впихивать посторонние предметы в то место, где хранится в высшей степени ценное имущество. А потому настоятельными становятся ограничения в пище. Многие из них впрямую детерминированы содержанием заклинания. Несколько примеров этого мы видели, когда столкнулись с тем, что исполнителю магической процедуры нельзя есть красную рыбу, которую призывают в заклинании, или же что когда человек ест, нельзя слышать вой собаки, о которой говорится в формуле Ка’убанаи. В других случаях маг не может употреблять в пищу то, что является целью магии. Таково правило в случае ловли акул, ловли калала и других форм магии ловли. Огородному магу также запрещено употребление плодов нового урожая до определенного времени. Вряд ли имеется какое-нибудь четкое объяснение того, почему нельзя есть то, что упоминается в магических формулах, будь то сами объекты магии или только содействующие факторы. Есть только общее опасение, что таким образом можно испортить формулу. Существуют и другие табу, накладывающие обязательства на мага, причем некоторые из них действуют постоянно, а некоторые лишь временно – в период выполнения им магических процедур. С некоторыми из постоянных табу мы уже встречались раньше – как, например, с табу в случае с человеком, знающим магию Кайга’у, которому не разрешалось есть, пока шумят дети. Временные запреты (такие, как половое воздержание во время первых обрядов кула) могут быть дополнены многочисленными примерами из других форм магии. Так, чтобы вызвать дождь, маг раскрашивает себя черной краской и в течение некоторого времени должен оставаться немытым и нечесаным. Маг ловли акул во время их ловли и совершения магии должен держать свой дом открытым, снять прикрывающий срамное место лист и сидеть с раздвинутыми ногами, «чтобы пасть акулы оставалась открытой». Однако мы не можем слишком углубляться в перечисление этих табу и ритуалов; нам следует только прояснить, что надлежащее поведение мага является одной из существенных частей магии и что во многих случаях это поведение продиктовано содержанием заклинания.

Соблюдение табу и обрядов – это не единственное условие, которое должен выполнять человек для совершения определенных форм магии. Во многих случаях самое важное условие – это его принадлежность к социальной группе, поскольку многие формы магии строго локальны и должны совершаться тем, кто является потомком мифического, изначального обладателя магии. Так, в каждом случае земледельческой магии – магии, которая в глаза аборигенов занимает первое место среди всех других типов благотворной магии – ее исполнитель должен генеалогически соотноситься с первым предком, который в этой местности вышел из отверстия [в земле]. Некоторые исключения из этого правила можно обнаружить только в тех случаях, когда пришла семья высокого ранга и узурпировала главенство в группе, но эти исключения редки. В случае некоторых систем местной магии рыбной ловли должность мага передается по наследству и связана с данной местностью. Важная магия дождя и солнца, которая «родилась» в Касана’и, может совершаться только теми вождями этой территории, которые узурпировали эту важную привилегию, отобрав ее у изначальных местных правителей. Наследование, разумеется, всегда происходит по материнской линии. Мужчина может подарить такого рода магию своему сыну, однако этого последнего могут обязать отказаться от этой привилегии после смерти его отца, и ему никогда не позволят передать ее своему сыну, разве что последний опять-таки будет принадлежать к местной группе, через кросс-кузенный брак. Даже в случае сделок, когда магия продается или передается одним кланом другому, престиж определенных местных групп как главных специалистов и экспертов в данной отрасли магии остается неизменным. Например, считается, что черную магию, хотя ее и совершают повсюду и уже не приписывают только одной какой-то местности, все-таки лучше знают в деревнях Ба’у и Бвойталу, где изначальный мифический краб упал с небес и принес с собой магию. Магия кула также распространена по всему региону, и всё-таки ее до сих пор ассоциируют с определенными местностями.

Подводя итог этим социологическим наблюдениям, мы можем сказать, что там, где все еще сохраняется локальный характер магии, маг должен принадлежать субклану или местной группе (дала) мифического предка. Во всех остальных случаях локальный характер магии все еще признается, хотя он и не оказывает влияния на социальное положение мага.

Традиционный характер магии и магическая родословная ее исполнителя выражаются в другой важной особенности заклинаний. В некоторых из них, как мы видели, содержатся ссылки на мифические события или произносятся имена мифических предков. Еще чаще мы встречаем целый перечень имен, начинающийся с мифического основателя магии, и завершающийся именем непосредственного предшественника, то есть того человека, у которого нынешний исполнитель получил эту магию. Такой перечень наподобие некоей магической родословной связывает нынешнего мага со всеми теми, кто прежде использовал эту формулу. В других же формулах маг отождествляет себя с неким мифическим персонажем, произнося его имя в первом лице. Так, в заклинании, произносимом во время сбора мяты, мы находим такую фразу: «Я, Квойрегу, с моим отцом мы срезаем сулумвойа в Лаба’и». Как действительное генеалогическое происхождение мага от мифических предков, так и выраженная в формулах магическая родословная, опять-таки указывают на исключительную важность традиции, которая в данном случае определяет общественное положение исполнителя магии. Он помещается в определенную социальную группу тех, кто по рождению или по тому, что можно было бы назвать «магическим усыновлением», обрел право исполнять эту магию. Сам акт произнесения заклинания магом является свидетельством его долга перед прошлым, перечислением магических имен и ссылками на миф и мифические события. Как социальные ограничения, где бы они еще ни существовали, так и магическая родословная еще раз подтверждают зависимость магии от традиции. С другой стороны, и то и другое, равно как и табу, показывают, что и обязательства, накладываемые на мага, и условия, которые он должен выполнять, во многом производны от заклинаний.

VII

Таблица магии кула и соответствующих действий. I. Первый этап постройки лодки (глава V, раздел II)

II. Второй этап постройки лодки (глава V, раздел III)

III. Церемониальный спуск лодки на воду (глава VI, раздел I)

После этого наступает перерыв, заполняемый Кабигидойа (церемониальными визитами), предварительной торговлей и другими приготовлениями к морской экспедиции.

IV. Приготовления к отъезду и сопровождающая их магия (глава VII)

Время: от трех до семи дней перед натягиванием паруса

Вся эта магия относится к мвасила и должна быть совершена толивага – за исключением последнего заклинания.

V. Магия лодки, совершаемая после отправления в морское путешествие (глава VIII, раздел III)

Эта череда обрядов начинается тогда, когда лодки готовы к отплытию в долгое путешествие к Пилолу. Они не связаны с последовательной чередой действий; все они направлены к одной цели – придать лодке скорость и надежность. Все они совершаются толивага.

Действие: морское путешествие, начинаемое чередой магических обрядов.

В каждой группе систематической магии имеется несколько разных систем магии. Таким образом, мы видим, что хотя во всех деревнях тип обряда и формулы остается одним и тем же, но их реальные детали – скажем, магии вайуго – не одинаковы, но изменяются в зависимости от той системы, которую знает данный исполнитель. Эти различия, как правило, менее выражены в обрядах, которые в тробрианской магии вообще очень просты и одинаковы во всех системах, однако формулы полностью различаются своим словесным оформлением. Так, в магии вайуго (глава V, раздел II) мы обнаруживаем только небольшие расхождения в обряде, но вот зато несколько заклинаний вайуго, которые я также записал, существенно отличаются от того заклинания, которое приводится в тексте.

Каждая система магии имеет более или менее развитую мифологическую родословную и в связи с ней – локальный характер, о чем говорилось в предыдущем разделе. Приведенное в главе V заклинание вайуго и все цитировавшиеся в этой книге заклинания при постройке лодки, относятся к системе Кайкудайури, магии лодки. Туземцы верят, что эта система была известна мифическому строителю летающей лодки и использовалась им и была передана его потомкам – то есть, насколько нам известно, в неполной форме. Как было сказано в предыдущем разделе, знание и использование этой магии и других систем не ограничено строго изначальным кланом, но распространяется за его пределы и становится известным многим людям, которые связаны с изначальным владельцем своего рода магической родословной.

Согласно туземному поверью, все эти люди знают одни и те же формулы. В действительности, с течением лет и в результате многократных передач появились значительные расхождения, и в наше время многие заклинания «настоящей Кудайури» полностью отличаются одно от другого.

Следовательно, система магии – это определенное количество магических формул, образующих один последовательный ряд. Главной системой магии лодки является система Кайкудайури, связываемая с местностью с тем же названием на Китава. Эта система включает целый ряд заклинаний, применяемых при постройке лодки – начиная с изгнания токвая и заканчивая финальными заклинаниями. Другая всеобъемлющая система называется Кайкапайоуко; она локализована на острове Кайлеула. Важная система под названием Илумете’уло в наше время считается собственностью Синакета, но, вероятно, берет начало на Добу. Мифологические данные о некоторых из этих систем мне не известны, и некоторые из них представляются в высшей степени зачаточными и не идут дальше утверждения, что такая-то и такая-то система возникла в таком-то и таком-то месте и вначале была собственностью такого-то и такого-то клана. Среди систем мвасила лучше всего известна в южной части Бойова система Моникиники, к которой принадлежит большинство цитировавшихся здесь формул. Иногда эта система свободно ассоциируется с мифом о Токосикуна, о котором иногда говорят, что он был изначальным обладателем системы. Согласно другой версии, Моникиники – это имя изначального обладателя. Мвасила на Добу называется Касабвайбвайрета и приписывается этому герою. С Муйува происходит система магии кула под названием Момровета, тогда как обычно на Киривина применяется система Моникиники, в которую включено только несколько формул из местной магии Квойгапани (не следует смешивать это название с названием в формуле, приведенной в главе XIV). В свете этих замечаний многочисленные приводимые в тексте ссылки на «системы магии» станут понятными, так что здесь нет необходимости добавлять что-то еще.

VIII

Выше, в главе о мифологии, мы видели, что магия соединяет собой пропасть между сверхъестественным миром мифа и нормальными, обычными происшествиями нашего времени. Однако само это соединение должно затрагивать сверхъестественное, вести в эту сферу. А если так, то не должна ли магия по необходимости тоже обладать сверхъестественным характером? Нет сомнений, что это действительно так. Результаты действия магии, хотя их постоянно наблюдают и считают фундаментальными фактами, считаются чем-то отличным от результатов других видов человеческой деятельности. Аборигены довольно хорошо понимают, что скорость и плавучесть лодки обязаны знаниям и труду строителя, они прекрасно разбираются в свойствах хорошего материала и хорошего мастерства. И тем не менее магия скорости добавляет еще что-то даже и самой хорошо построенной лодке. Это сверхъестественное дополнительное качество рассматривается как во многом подобное качествам мифической лодки, благодаря которым она летала по воздуху, хотя в лодках нашего времени эти качества снизились до простого качества развивать превосходящую скорость.

Язык заклинаний выражает эту веру с помощью постоянных ссылок на миф, на сравнения, в которых современную лодку призывают подражать лодке мифической. В своих эксплицитных комментариях к мифу Кудайури аборигены также определенно утверждают, что та чудесная скорость, которую развивают правильно заколдованные лодки, является наследием и аналогом древней скорости полета. Таким образом, результаты применения магии выступают неким сверхъестественным добавлением к другим результатам, производимым человеческими усилиями и естественными свойствами. То же самое мы находим в любовной магии. Вполне понимая значение красоты лица и фигуры, орнаментов, украшений и приятных запахов как способствующих привлекательности, тем не менее почти каждый мужчина приписывает свои успехи совершенству своей любовной магии. Сила магии считается чем-то независимым от силы всякого другого личного шарма и даже превосходящей его. Эту мысль очень хорошо передает часто встречающаяся фраза:

«Смотри, я не хорошо выгляжу, и тем не менее так много девушек хочет меня. Дело в том, что я знаю хорошую магию».

Применяя земледельческую магию, аборигены вполне сознают роль почвы, дождя, правильной обработки. И тем не менее никому даже и в голову не пришло бы обрабатывать огород, не совершив над ним полного магического действа. Считается, что именно земледельческая магия и создает то различие, которое человек надеется получить от «случая» или «удачи», когда он видит, что все вокруг него работают так же упорно, как это может делать он сам, и во всех остальных отношениях в таких же, как и у него самого, условиях. Так что мы видим, что во всех этих случаях магическое влияние действует параллельно результатам человеческого труда и естественным условиям и независимо от них. В результате магического влияния и происходят все эти различия и возникают те неожиданные последствия, которых нельзя объяснить никакими иными причинами.

До сих пор мы видели, что магия представляет, так сказать, особый вид реальности. Когда я называю этот особый вид «сверхъестественным» или «сверхнормальным», один из используемых здесь критериев заключен в эмоциональной реакции аборигенов. Это, конечно, наиболее выражено в случае черной магии. Колдуна боятся не только из-за его злых намерений. Его также боятся так, как мы боимся привидений, как боимся страшных явлений. Аборигены боятся встретиться с ним в темноте не столько потому, что он мог бы причинить им какой-то вред, но потому, что его явление вызывает страх, и потому что в его распоряжении находятся все те силы и способности, которых нет у тех, кто не сведущ в черной магии. Его пот светится, ночные птицы сопровождают его, чтобы предупредить об опасности; по своему усмотрению он может стать невидимым и вызвать парализующий страх у тех, кого он встречает. Короче говоря, тот же самый истерический страх, который у нас связан с мыслью о местах, в которых являются привидения, в сознании аборигенов вызывают колдуны. Необходимо добавить, что аборигены вообще не испытывают такого рода страха по отношению к духам умерших. Ужас, который они испытывают перед бвага’у, еще сильнее в случае мулукуауси, которым приписываются всякого рода жуткие свойства. Они пожирают трупы, а их способность летать, становиться невидимыми, превращаться в ночных птиц – все это внушает аборигенам крайний ужас.

Другие колдуны и их искусство не вызывают у туземцев столь сильных чувств, и уж во всяком случае это не чувство страха. Системы локальной магии очень высоко ценятся; аборигены к ним очень привязаны, а результаты их действия безусловно считаются благом для всего сообщества.

Каждой форме магии сопутствует также и свойственное ей магическое знамение – карийала. Во время произнесения магической формулы в природе происходит мощный переворот. Например, во время совершения земледельческой магии раздастся гром и появится молния; при определенных формах магии кула на небе появляется радуга. Другие виды магии вызывают дождевые тучи. О знамении небольшой бури, сопровождающей открывание магического узелка (лилава), уже говорилось. Кайга’у может вызвать приливную волну, тогда как землетрясение будет результатом других форм магии. Военная магия неожиданно буколическим образом воздействует только на некоторые растения и на птиц. В некоторых видах магии знамение появляется всякий раз, когда бы ни произносилась формула, тогда как в других оно появляется не с такой регулярностью, но вот карийала неизбежно появляется тогда, когда умирает колдун. Когда аборигенов спрашивают, какова реальная причина какого-либо из перечисленных природных явлений, они отвечают:

«Магия – вот реальная причина (у’ула): это карийала магии».

Другой точкой, в которой магия соприкасается со сверхнормальным или сверхъестественным, является связь между духами и определенными магическими действиями. Особый вид магической платы, ула’ула, одновременно является и приношением балома (духам). Маг отделяет небольшую часть принесенной ему пищи и кладет ее на специальное место со словами:

«Ешьте, о духи, ваше ула’ула и сделайте так, чтобы моя магия оказалась удачной».

Во время некоторых церемоний ожидается присутствие духов (см. фото LIX). Когда с магией происходит что-нибудь плохое или когда она неправильно совершена, «духи сердятся», как об этом не раз говорили аборигены. Иногда балома являются в снах и советуют колдуну, что ему следует делать. Поскольку это наиболее активный вид вмешательства духов в дела людей – в той мере, в какой затрагивается магия – я приведу в вольном переводе некоторые высказывания на эту тему.

«Обладатели магии рыбы часто видят во сне много рыбы. Причиной тому – дух предка мага. Такой маг скажет потом: «Ночью дух предка посоветовал мне, что мы должны отправляться ловить рыбу». И правда, когда мы приплываем туда, мы обнаруживаем много рыбы, и мы забрасываем сети. Мокудейа, дядя по матери Наруго (который является главным магом рыболовства в Обураку), приходит к своему племяннику во сне и советует ему: «Завтра забросьте сети в Квабвава». Тогда Наруго отвечает: «Давайте отправляться, старик посоветовал мне это прошлой ночью». Маг калома (раковины спондилуса) из Синакета видит сон о большом количестве раковин калома. На следующее утро он нырнет и оторвет их от рифа. Или же ему снится лодка, и тогда он идет на веслах и бросает якорь в этом месте. То’удавада, Лувайам, Синакади видят во сне, что они отломали много раковин. Когда на следующее утро мы плывем туда, там их очень много».

Во всех этих примерах (кроме последнего) мы видим, что духи действуют как советчики и помощники. Они выполняют роль хранителей традиции – когда сердятся из-за плохого выполнения обряда или действуют в качестве товарищей и доброжелателей, когда делят с магом его ула’ула. Однако они не действуют непосредственно. В тробрианской демонологии маг не приказывает духам приходить и браться за работу. Работа выполняется при помощи заклинания и сопровождающего его обряда, совершаемого соответствующим магом. Духи находятся в таком же отношении к магической силе (а только она одна здесь и действует), в каком и сам исполнитель. Они могут помочь ему правильно применить магию, но они никогда не могут стать его орудиями.

Подводя основные итоги того, что мы узнали о сверхнормальной природе магии, можно сказать, что она обладает определенным собственным характером, отличающим ее от немагических действий человека. Способ, которым, по мысли туземцев, действует магическая сила параллельно обычным усилиям, но независимо от них; эмоциональная реакция на определенные типы магии и мага; знамения карийала; контакт с духами во время обрядов – все эти качества отличают магию от обычных видов деятельности человека.

В туземной терминологии область магического называется словом мегва, что значит «магическое действо», «заклинание», «сила» или «эффект» магии; это слово может употребляться и как прилагательное для обозначения вообще всего того, чему присущ магический характер. Используемые в качестве глаголов слова мегва, мига-мегва, мига (а все они производны от одного и того же корня) означают «совершать магию», «произносить заклинание», «совершать обряд». Если аборигены хотят сказать, что определенные действия совершаются в связи с магией, а не работой и что определенные результаты обязаны магическим силам, а не каким-то другим действиям, то они используют слово мегва как существительное или прилагательное. Им никогда не пользуются ни для описания какого-либо свойства, присущего человеку или вещи, ни для обозначения какого-либо действия, не зависимого от заклинания.

Связанное с этим понятие табу обозначается киривинским словом бомала (с суффиксом притяжательного местоимения). Оно означает «запрет» – нечто такое, что человеку не позволено делать ни при каких обстоятельствах. Оно используется для обозначения магических табу, для запрещений, связанных с рангом, для ограничений в пище, которая вообще считается нечистой – как, например, мясо ящериц, змей, собак и человека. Вряд ли имеется хоть след смысла «сакральный» в приложении к слову бомала. Если где и есть такой след, то его можно найти в употреблении слова бома, которым называется табуированная роща, в которую людям обычно не позволяют входить и где можно найти охраняемые традицией места – часто это отверстия в земле, из которых вышли первые люди и появилась первая магия. Выражение тобома (приставка то– означает личное местоимение) обозначает человека высокого ранга, но вряд ли сакрального человека.

IX

Наконец, несколько слов следует сказать о социологическом или церемониальном обрамлении магии. Часто упоминалось о простоте обрядов и о их вещественном характере. Об этом упоминалось в связи с постройкой лодки, да и в земледельческой магии мы обнаружили в равной степени простые и чисто деловые действия. Называя магические действия «церемониальными», мы имеем в виду, что они происходят при большом стечении народа и при соблюдении как зрителями, так и исполнителями, определенных правил поведения – таких, как всеобщее молчание, почтительное внимание к тому, что делается (по крайней мере, выказывая определенный интерес). Если же во время той же самой работы человек быстро совершает магическое действие, пока остальные разговаривают и смеются, оставляя его совершенно в стороне, то это накладывает на магические действия определенный социальный отпечаток и не позволит нам использовать термин «церемониальный» в качестве отличительного признака магических действий. Некоторые из них действительно имеют этот характер. Например, тот инициирующий обряд, с которого начинается ловля калома, требует присутствия всей флотилии и определенного поведения со стороны экипажей, в то время как маг совершает обряд за всех их, но с их помощью – с помощью сложных маневров флотилии. Подобные обряды можно встретить в двух-трех системах магии рыбной ловли и в нескольких обрядах земледельческой магии в определенных деревнях. И впрямь: инициирующий обряд земледельческой магии повсюду связан с церемониальным исполнением. Земледельческий обряд, связанный с церемониальным приношением пищи духам и происходящий в присутствии всех жителей деревни (эта сцена запечатлена на снимке LIX), описан мною в другой работе[86]. Некоторые обряды военной магии подразумевают активную помощь большого числа людей и имеет форму больших церемоний. Таким образом, мы видим, что магические обряды могут быть или не быть церемониальными, но что церемониальность ни в коем случае не является выдающейся или универсальной чертой тробрианской магии.

X

Мы видели, что табу связаны с магией в той мере, в какой их соблюдает маг. Однако существуют определенные формы ограничений, устанавливаемых с особыми целями и связанными с магией в несколько иной форме. Так, институт под названием кайтубутабу включает, как мы видели, запрет на употребление кокосовых орехов и орехов бетеля, связанный с особой магией, способствующей их росту. Существует также и защитное табу, применяемое для предотвращения кражи зреющих плодов или орехов, находящихся слишком далеко от деревни, чтобы их можно было сторожить. В таких случаях на дереве или рядом с ним на маленькой палочке помещается небольшая частица заколдованного вещества. Заклинание, произносимое над этим веществом, – это «условное проклятие», если воспользоваться великолепным термином, введенным профессором Вестермарком (Westermarck). Условное проклятие падет на каждого, кто коснется плодов этого дерева, и принесет ему ту или иную болезнь. Это единственная форма магии, в которой содержится обращение к личности, потому что в некоторых этих заклинаниях лесного духа токвая приглашают поселиться на кайтапа’ку, то есть на палке с веществом на ней, и стеречь плоды. Такого рода небольшие отступления от общей тенденции туземных поверий можно встретить всегда. Иногда они содержат в себе что-то важное, ведущее к более глубокому пониманию фактов, иногда они ничего не значат и только подчеркивают, что невозможно найти абсолютную последовательность в человеческих верованиях. Определить, с каким именно случаем мы имеем дело, можно лишь благодаря более глубокому анализу и сравнительному изучению сходных явлений.

XI

Чтобы дополнить обзор всех характерных особенностей магии, я вкратце упомяну здесь об экономическом аспекте положения мага, хотя относящиеся к этому вопросу данные уже приводились и были рассыпаны в предыдущих главах. Я говорил о том, что магия наследуется по материнской линии, и о том, что отступлением от этого правила является наследование магии от отца к сыну и передача магии путем ее продажи (глава II, раздел VI, и глава VI, раздел VI, пункт (5)). Последняя сделка может проходить под двумя названиями, которые на деле означают две сущностно различные операции: покала – плата тому родственнику по материнской линии, от которого человек собирается получить магию, и лага, или покупка магии у постороннего. Только определенные формы могут свободно переходить из одного клана или субклана к другому, и могут покупаться в соответствии с системой лага. Большинство магических систем имеют локальный характер и могут передаваться исключительно в рамках одного и того же субклана с временным отклонением от принципа, когда знание магии сын получает от отца; однако в этом случае магия должна снова вернуться в субклан отца. Еще одной экономической чертой магии является та плата, которую маг получает за свои услуги. Существует много видов платы, некоторые из них временно даются индивидом за выполнение определенного магического действия, например, черной или лечебной магии. Выплаты другого типа осуществляются через регулярные интервалы всем сообществом, как это имеет место в случае земледельческой магии или магии рыбной ловли. В некоторых случаях плата бывает значительной как при колдовстве, при совершении магии дождя или хорошей погоды и земледельческой магии. В других же случаях плата едва ли превышает цену чисто формального подарка.

XII

До сих пор мы имели дело с общими характеристиками магии Бойова (Тробрианов). Это было сделано на основе представленного в этом томе материала только с немногочисленными примерами из других ответвлений магии. Итоги можно подвести следующим образом: магия представляется аборигенам чем-то отдельным и является особой, сущностно человеческой силой – автономной и независимой в своем действии. Эта сила является неотъемлемым свойством определенных слов, произносимых при совершении определенных действий человеком, уполномоченным делать это благодаря его социальным традициям и выполнению определенных предписаний. Слова и обряды обладают этой силой сами по себе, а их действие непосредственно и не опосредовано какой-либо иной силой. Их сила не выводится из силы духов, демонов или сверхъестественных существ. Ее не считают чем-то взятым у природы. Вера в силу слов и обрядов как в фундаментальную и не сводимую к чему бы то ни было силу является предельным базовым догматом их магического кредо. Таким образом, мы имеем сложившиеся понятия, которые человеку никогда нельзя трогать, изменяя или улучшая заклинание, а традиция является тем единственным источником, от которого их можно производить; магия дана людям в незапамятные времена, и спонтанно она возникнуть не может.

Это естественным образом подводит нас к изучению следующей стадии – того, как действуют магические слова и обряды. Очевидно, что единственным способом получения правильной информации является анализ и сравнение большого числа заклинаний, подлинность которых надежно проверена, а также скрупулезно записанных обрядов. Даже и собрание магии кула, отчасти приведенной здесь в вольном переводе, позволит нам прийти к некоторым интересным заключениям. Однако мы можем продвинуться еще дальше с помощью лингвистического анализа. К этому исследованию мы и приступим в следующей главе.

I

Цель этой главы в том, чтобы показать – путем лингвистического анализа двух магических текстов и путем общего обзора большего количества подобных текстов, – какого рода слова, по мнению туземцев, оказывают магическую силу. Это, конечно, не означает, что мы ошибочно думаем, будто туземные составители и изобретатели магии обладают теорией действенности слов, и реализовали ее практически путем изобретения формул. Однако в качестве преобладающих в обществе моральных идей и правил, хотя и не кодифицированных, магическая теория может быть установлена путем анализа общественного поведения; изучая обряды и манеры, мы определяем лежащие в основании принципы закона и приличий; как, изучая обряды, мы видим некоторые определенные принципы верований и догматов, так, анализируя непосредственное словесное выражение определенных способов мышления в магических формулах, мы можем справедливо предположить, что эти способы мышления должны так или иначе руководить теми, кто их создал. Та точность, с которой мы должны представлять отношение между типичным способом мышления в обществе, с одной стороны, и устойчивыми, выкристаллизовавшимися результатами этого мышления – с другой, представляет собой проблему социальной психологии. Для этой отрасли науки мы, этнографы, обязаны собирать материал, однако не должны посягать на ее область исследования.

Однако следует еще раз подчеркнуть, что, как бы мы ни представляли себе возникновение заклинаний, их нельзя считать созданием одного человека, поскольку, как было сказано раньше, если мы рассмотрим какое-либо из них – но не глазами аборигенов, а в качестве посторонних исследователей, то мы обнаружим, что каждое заклинание выказывает несомненные признаки того, что оно является собранием лингвистических дополнений разных эпох. Практически в каждом из них имеется немало архаичного, но ни одно из них не несет в себе следов того, что оно дошло до нас в той же форме, в которой оно существовало несколько поколений назад. Таким образом, можно сказать, что заклинание постоянно принимает новые формы, переходя по цепочке от одного мага другому, каждый из которых оставлял на нем свою печать, какой бы маленькой она ни была. В основе всех закономерностей, всех обнаруживаемых в заклинаниях типичных черт лежит общее отношение к вопросам магической веры, общее для всех следующих друг за другом обладателей.

Я приведу формулу магии лодки и одно из заклинаний системы мвасила, выбрав два таких текста, у которых есть перевод и комментарий среднего качества и которые ясно обнаруживают несколько характерных черт вербальной магии. Читатели, которым не интересны лингвистические нюансы и детали метода, могут опустить следующий раздел и вернуться к основной теме нашего исследования в разделе XII.

II

Заклинание Вайуго

Здесь еще раз повторяется у ’ула, после чего заклинание завершается заключительной частью (догина).

Перед нами туземный текст, переведенный слово в слово, каждое выражение и каждый словообразующий аффикс которого передан соответствующим эквивалентом. При получении такого дословного перевода и его последующего преобразования в свободный и понятный текст нужно было преодолеть две основные трудности. Значительная часть встречающихся в магических текстах слов не принадлежит к обыденной речи, но является архаизмами, мифическими именами и странными сочетаниями, образованными в соответствии с необычными лингвистическими правилами. Поэтому сначала было нужно прояснить устаревшие выражения и мифические упоминания, а также найти современные эквиваленты всех архаических слов. Даже если мы получим ряд значений, соответствующих каждому термину оригинального текста, однако зачастую мы будем сталкиваться со значительной трудностью соединения этих значений. Магия не строится в повествовательном стиле; она не служит для передачи идей от одного человека к другому; она не подразумевает и последовательного, логичного смысла. Это – инструмент, служащий особым целям, предназначенный для осуществления особенной власти человека над вещами, а ее значение, придающее этому слову более широкий смысл, может быть понято только в связи с этой целью. Следовательно, речь идет не о значении логически или тематически связанных идей, но о значении выражений, встраиваемых друг в друга и в общее целое, соответственно чему его можно назвать магическим порядком мышления, или, пожалуй, более правильно, – магическим порядком направления слов к их цели. Очевидно, что этот магический порядок словесных цепочек – я намеренно избегаю выражения «магическая логика», так как в данном случае никакой логики нет – должен быть известен и знаком каждому, кто действительно хотел бы понять заклинания. Поэтому изначально и возникает большая трудность «чтения» таких документов, и только знакомство с большим их числом делает человека более уверенным и более компетентным.

III

Во время обычной, рутинной обработки таких текстов я старался получить от магов эквиваленты – слово за словом – наиболее таинственных выражений. Как правило, сам маг гораздо больше, чем кто бы то ни было другой, знает то, что касается мифических отсылок и содержащихся в заклинании определенных эзотерических выражений. К сожалению, есть несколько таких недалеких стариков, которые только отбарабанивают формулу и которые, очевидно, никогда не интересовались ее значением или все его забыли и потому никуда не годятся как комментаторы. Часто довольно хороший информатор, вполне способный прочитать заклинание медленно и понятно, не теряя его нити, будет бесполезен как информатор лингвистический – то есть тот, кто может получить определение слова, разделив его на его составляющие части, объяснив, какие слова относятся к обыденной речи, какие являются диалектными выражениями, какие – архаическими, а какие – чисто магическими словообразованиями. У меня было всего несколько информаторов, которые могли помочь мне именно таким образом, и лучшим среди них был уже упоминавшийся ранее Мотаго’и.

Анализ, к которому я теперь приступаю, может быть дан только в приблизительном виде, поскольку полный анализ потребовал бы предварительных долгих грамматических изысканий. Однако будет достаточно в общих чертах показать как основные лингвистические черты заклинания, так и те методы, которые использовались при создании данного в предыдущих главах свободного перевода.

Процитированная здесь формула выявляет типичную трехчастность длинных заклинаний. Первая ее часть называется у’ула. Это слово обозначает: «нижняя часть» дерева или столба, «основание» какой-либо постройки, а в более образном смысле – «причина», «повод» или же «начало». Именно в этом последнем смысле аборигены используют его в приложении к первой строфе песни и к вступлению к магической формуле. Вторая часть заклинания называется тапвана, что буквально означает «поверхность», «кожа», «тело», «корпус», «средняя часть» дерева, «главная часть» дороги и, отсюда, «главная часть» заклинания или песни. Словом догина (буквально «кончик» или «конец», «верхушка» дерева или «конец» хвоста) пользуются для обозначения «финальной части» или «заключения» заклинания. Иногда догина заменяется словом дабвана – «верхушка» или «голова» (но только не голова человека). Таким образом, надо представить заклинание как конструкцию, перевернутую верхом вниз; его начало находится у основания – у’ула, его главная часть – там, где должна находиться середина, а его конец, догина, – на вершине.

Слова, которыми начинается у’ула в этом заклинании, являются короткими, резкими, энергичными выражениями, каждое из которых представляет свой собственный круг идей, сентенцию или даже целую историю. В этом они типичны для начала киривинских заклинаний. Типичны они и той трудностью, которую они представляют для интерпретатора. Из семи слов во фразах 1 и 2 четыре не принадлежат обыденной речи и являются темными по смыслу. Так, слова босиси’ула и бомвалела состоят из приставки бо-, которая имеет значение «табуированный», «относящийся к магии», и из двух корней сисиула и мвалела, ни один из которых не является полным словом. Первый является корневой частью слова висиси’ула, которое означает обычай, связанный с этой магией. Иногда в связи с совершением обряда вайуго у мага происходит судорожная дрожь, и тогда ему следует подать некую запеченную рыбу, и после того, как он ее съест, судороги проходят. Аборигены говорят, что он дрожит как бисила (лента пандануса) и что это доказывает, что его магия хорошая, так как трепет пандануса – это символ скорости. Мвалела происходит от олумвалела, что означает «внутренность». С приставкой бо– это слово можно перевести как «табуированные внутренности».

Еще труднее интерпретировать общий смысл этих двух выражений, чем найти их буквальные эквиваленты. Здесь мы имеем намек на ритуальное поедание рыбы, связываемое с дрожью, которая символизирует скорость, и имеем выражение «табуированные внутренности». Обычай есть рыбу после припадка судорог имеет свою магическую значимость. Он усиливает эффективность магии так, как это делают все подобные обряды. Сила или постоянство этого предписания, которое, будучи отделенным от заклинания и обряда, не имело бы непосредственного эффекта, актуализируется благодаря упоминанию в формуле; она, так сказать, магически не учитывается. Это наилучший способ, которым я только могу истолковать эти два слова, обозначающие ритуальное поедание и табуированные внутренности мага.

У каждого из трех слов второй фразы имеется своя собственная история. Слово папапа, «трепет», является аналогом фразы: «Пусть лодка мчится так быстро, чтобы трепетали листья пандануса». Конечно, это слово гораздо больше, чем это предложение, поскольку оно понятно только тем, кому известна роль листьев пандануса в убранстве лодок, туземные представления о магической связи между трепетом и скоростью и ритуальное использование лент пандануса. Следовательно, это слово имеет смысл только в том случае, если его брать в контексте этой формулы, в связи с ее целью, со связанными с нею различными идеями и обычаями. Для туземца, который всё это знает и в сознании которого возникает весь этот контекст, когда он слышит или повторяет папапа, это слово наполнено трепетом магической силы. Слово силубида, особое магическое преобразование слова лилобида, означает определенную разновидность бетелевого перца. Слово монагакалава опять-таки является сложным словообразованием, которое означает «оставлять позади». Бетель – это обычный магический ингредиент, и в этом заклинании духам предков вскоре предложат пожевать бетель. «Оставлять позади» несомненно относится к другим лодкам, которых заклинатель должен обогнать на своей лодке. Следовательно, оба эти слова можно без особых затруднений поместить в контекст этого заклинания. Совершенно очевидно, как уже было сказано, что каждое из этих выражений стоит особняком и представляет собой замкнутый цикл идей. Эти два выражения из фразы 1, по всей видимости, принадлежат друг другу, но даже и они представляют каждую из половин сложной истории.

Далее, во фразе 3, представим длинный список имен предков, причем все они, как считается, были реальными людьми, жившими на Китава, откуда берет начало эта магия. Слова квайса’и, «штормовое море», и пулуполу, «кипящий», «пенящийся», подразумевают, что эти имена имеют значение и потому являются мифическими. Навабудога, мужчина из Китава, был отцом упомянутого последним Могилавота – родственника по материнской линии нынешнего обладателя заклинания. Следовательно, это является для нас хорошим примером той «магической родословной», посредством которой нынешний обладатель, житель Синакета, связан с мифическим районом Китава.

Следующие две фразы, 4 и 5, лингвистически гораздо яснее и проще, представляют собой связную последовательность слов. Они представляют собой воззвание к духам предков, приглашающее их присоединиться к магу в лодке, которая здесь называется Кайкудайури, «судно с Кудайури», и поместить ленты пандануса на вершине горы Теуло. В полной преувеличений и образной речи таким образом выражается призыв к духам сопровождать человека в его путешествии. Надо заметить, что, согласно по крайней мере современным верованиям, духи воспринимаются не как те существа или силы, которые приводят лодку в движение по приказу мага, но лишь как пассивные спутники. Фраза 6 заключает в себе презрительное обращение к его спутникам; маг в перспективе видит себя плывущим впереди всех к горам, и когда он оборачивается, то замечает, что люди с Китава, то есть его спутники, остались далеко позади на берегу То’уру и перед ними еще лежит весь морской рукав Пилолу.

Во фразе 7 продолжается то же направление мысли; в ней содержится намек на обычай разводить огонь первой прибывшей лодкой, и маг видит себя пользующимся этой привилегией. Стоит заметить, что о своей лодке он всегда говорит под именем Кудайури, которое является названием мифической летающей лодки давних времен. Во фразе 8 к лодке обращаются как к летающей ведьме, которую просят подвязать юбку и пуститься в полет. Во фразе 9 маг дословно пересказывает эпизод изначального мифа о Кудайури. Он берет топор за рукоятку, хватается за лодку, ударяет ее, после чего она взлетает.

Таким образом у’ула начинается с архаических, сконцентрированных словосочетаний, каждое из которых содержит в себе самозамкнутый круг магических смыслов. Далее следует перечень предков, а затем идут более эксплицитные и в то же время более драматические фразы – обращение к духам предков, предугаданная победа в состязании на скорость, реконструированный эпизод мифа.

IV

Давайте теперь перейдем к части, называемой тапвана. Это всегда самая длинная часть заклинания, поскольку у нас имеется целый перечень слов, которые предстоит повторять вместе с несколькими ключевыми выражениями, из которых в данном случае имеются три. Более того, маг может ad libitum снова и снова повторять те же самые слова с ключевым словом. Ему можно и не придерживаться какого-либо фиксированного порядка в отношении слов перечня, однако в этой части формулы ему позволяется возвращаться и повторять разные слова из перечня с одним ключевым.

Здесь стоило бы сказать несколько слов о манере, в которой реально произносятся магические формулы. Вступительные слова всегда произносятся нараспев с сильной мелодичной интонацией, которая не всегда постоянно фиксирована, но разная у каждого мага. Первые слова повторяются несколько раз. Так, в данном случае кала босиси’ула повторяются три-четыре раза, что относится и к следующим двум словам (кала бомвалела). Слова из фразы № 2 произносятся медленно и внушительно, но не повторяются. Перечень предков пробегают быстро и небрежно. Остальная часть у’ула – ее, так сказать, драматическая часть – произносится менее мелодично, быстрее и в большей степени обычным разговорным голосом.

Затем идет последняя фраза у’ула, которая почти во всех заклинаниях связывает ее с главной частью. Она всегда произносится распевно и медленно, торжественно и отчетливо, а под конец голос понижается в тоне. В тапвана опять появляется ключевое слово или ключевое выражение, которое всегда образует завершающую часть у’ула. Его повторяют несколько раз – как бы для того, чтобы зафиксировать его здесь или хорошенько «втереть» его сюда. Затем быстро, безостановочно тараторя целые фразы, маг залпом произносит одно слово этого перечня за другим. Между всеми этими словами он вставляет ключевое слово, произносимое иногда один, а иногда два или три раза подряд. Это производит такое впечатление, словно это ключевое слово втирается в каждое из других выражений. Они, как правило, произносятся медленней, обозначая ритм этой части. Произнесение последней части заклинания – догина или дабвана – совершается более небрежно и обычно скорее проговаривается, чем распевается.

После этого отступления давайте вернемся к анализу нашего заклинания. Является правилом, что тапвана, главная часть формулы, легче поддается переводу, чем у’ула, поскольку она выражена менее архаическими и менее сжатыми терминами. Тапвана этого заклинания обладает легкопереводимыми ключевыми словами – как в ее первой, так и во второй части. В первой части (фраза 11) ключевые слова имеют мифическую природу, относясь к местностям, связанным с полетом одной из сестер Кудайури. Во второй тапвана ключевое слово означает: «Я мог бы накренить» или «Я накреню» – то есть от скорости. Это выражение означает здесь «я перегоню», а перечень слов, произносимых с этим глаголом, обозначает различные части лодки. Вторая часть тапвана (фраза 14) гораздо более типична, чем первая, поскольку ключевым словом является глагол, тогда как имена перечня – это существительные. Она типична также и в том, что глагол прямо и непосредственно выражает магический эффект заклинания (обгон других лодок), тогда как совокупность слов перечня представляет объект заклинания, то есть лодку. Таковы тапвана, в которых магическое действие выражается глаголом, тогда как в перечне слов, о котором мы упоминали, разные части огорода, рыбацких сетей, оружия или частей человеческого тела можно обнаружить во всех видах магии.

Первая часть тапвана (фразы 11, 12 и 13) менее типична в той степени, в какой глаголы, описывающие различные магические действия, перемещены в перечень, тогда как ключевые слова являются названиями местности в форме наречия. Словесные звенья длинной цепи метафорически выражают – и все они и каждое из них – скорость лодки: «Я полечу, я стану как дым, я стану невидимым, я стану как вихрь и т. д.» – все это рисует довольно живописные, конкретные картины описания превосходящей скорости. Они представляют также лингвистическую симметрию и специфичность. Приставка ба– является формой будущего или потенциального времени, что я буквально перевел как «мог бы, но что здесь означает «буду». Словообразующая приставка йо– является каузативной и синонимична «становиться как…» или «стать похожим на…». Затем следует корень кокоба – «дым, который стелется клубами над горящим огородом». Поэтому выражение байококоба в его полном смысле можно перевести так: «Я стану как клубы стелющегося дыма». А бойовайсула в его полном смысле можно перевести так: «Я стану невидимым, как далекая водяная пыль». Единственным абстрактным словом в этом перечне является тамва’у, что буквально означает «исчезать». Таким образом, в этой тапвана перечень состоит из нескольких формально похожих слов, каждое из которых выражает одно и то же общее значение в конкретной метафорической манере. Можно представить, сколь пространна вся тапвана (главная часть заклинания), если в середине между двумя ее частями еще раз произносится у’ула.

Последняя часть этого заклинания – догина – содержит эксплицитный намек на миф Кудайури и на несколько упомянутых в этом мифе местностей. В ней заключено также обычное крещендо, характерное для окончания заклинания. Окончательные результаты предсказываются преувеличенными, с помощью сильных оборотов.

V

Кайикуна Сулумвойа (также называемая Сумгеййата)

Начальные фразы формулы столь ясны, что дословный перевод сам все объясняет без всякого более точного комментария, за исключением, конечно, фигурирующих здесь имен. Лаба’и – это деревня в северной части Киривина, играющая важную роль в мифологии возникновения человека, поскольку там из-под земли вышло несколько главных субкланов. Лаба’и является также родной деревней мифического культурного героя Тудава. Однако в мифологии кула Лаба’и не фигурирует среди тех мест, которые она затрагивает. Может, эти несколько аномальные черты формулы могут быть связаны с ее очевидной лингвистической новизной? В этом заклинании упоминается и другое личное имя – имя Квойрегу, о котором продиктовавший мне это заклинание Лайсета сказал:

«Мужчина, он жил в Лаба’и, хозяин магии. Это был не тот человек, который первый узнал магию Моникиники. Эта магия была частично найдена Токосикуна, а частично – в давние времена на Синакета».

Объясняя этот комментарий, надо заметить, что информатор был жителем Синакета, откуда и проистекает его местный патриотизм, поскольку нет такой определенной мифологической версии, которая связывала бы начальное применение мвасила с деревней Синакета. Как мы видели, Токосикуна – это действительно один из тех мифических героев, с историей которого связана магия мвасила. Моникиники – это название одной из систем магии мвасила, о которой обычно говорят, что она происходит от человека с тем же именем.

Фраза 2 в заклинании состоит из четырех пар, каждая из которых содержит одно сложное выражение и глагол. Все сложные существительные, в соответствии с излюбленной в киривинской магии аллитерационной симметрией, имеют приставку силимвай, производную от сулумвойа (мята). Такая игра слов, в особенности с тем словом, которое является ведущим в заклинании (в данном случае это сулумвойа), указывает на то, что чисто фонетическое использование выражений имеет несомненную связь с идеей или ощущением их внутренней силы. Ключевое слово в тапвана (фраза 3) было буквально переведено как «кипит». Вероятно, его можно было бы перевести в другом его – слегка отличающемся – значении, то есть «пенится». Вероятно, в сознании заклинателя-аборигена оно имеет оба эти значения. Я думаю, что использование слова с двумя значениями одновременно является одной из характерных черт местного языка. В этом заклинании, например, слово полу выступает как одно в череде таких глаголов, как «реветь», «дрожать», «шелестеть», причем всем им присущи такие значения, как «шум», «смятение», «суматоха», – значения, которые гармонируют с теми магическими эффектами, которые должна произвести магия мвасила. В этом контексте очевидным переводом этого слова было бы «пенится». С другой стороны, это заклинание произносится над кусочком мяты, который будет сохраняться в кипяченом кокосовом масле, и содержащийся здесь двойной смысл можно было бы парафразировать так: «как кипит масло сулумвойа, так может пениться моя слава (или рвение моего партнера?)». Таким образом слово полу связывает смысл обряда кипячения с контекстом этого заклинания. Однако такого объяснения я не получил ни от одного местного информатора, хотя оно несомненно соответствует общему типу расхожих объяснений. То, что я раньше назвал магическим сочетанием магических идей, состоит именно в таких сочленениях слов и их значений.

Догина (заключительная часть) содержит несколько типичных черт. Например, во фразе 4 дядю по матери нынешнего заклинателя просят выдохнуть заклинание над головой Моникиники. Таким образом нынешний хозяин заклинания идентифицирует свою лодку с лодкой мифического героя. Во фразах 5, 6, и 7 мы имеем ряд велеречивых выражений (таких, например, как упоминание о сотрясении горы), а также сравнение славы заклинателя с громом, а его шагов – с шумом, производимым мулукуауси, и описание того, как лодка тонет из-за того, что она переполнена драгоценностями. Последняя часть, как обычно, произносится в гораздо более небрежной и быстрой манере, что создает впечатление нагромождения слова на слово, когда одна энергичная фраза следует за другой. Она заканчивается звукоподражанием тудудуду… которое обозначает раскаты грома.

VI

Эти два образчика магии, приведенные здесь в оригинале вместе с буквальным переводом, показывают, каким образом лингвистический анализ позволяет нам гораздо глубже осознать магическую ценность слов, как ее ощущают аборигены. С одной стороны, различные фонетические характеристики демонстрируют нам, как оперируют словами, если им предстоит сообщить магическую силу. С другой стороны, только анализ заклинаний, слово за словом, может обеспечить нам подлинное понимание часто упоминавшегося магического сочетания идей и вербальных выражений. Однако невозможно привести здесь все заклинания в их полной оригинальной версии с комментариями, поскольку это привело бы нас к написанию целого трактата о языке магии. Однако мы можем быстро обозреть некоторые из других значений и выявить в них наиболее заметные черты магического выражения, что позволит нам расширить те наши представления, которые были получены до сих пор благодаря детальному анализу этих двух заклинаний.

Конечно, эти два примера относятся к типу более длинных заклинаний, состоящих из трех частей. Многие из приводившихся выше в свободном переводе заклинаний не имеют главной части, хотя возможно отличить их у’ула (вступление) от их догина (финал). Самое первое из процитированных в главе VI заклятий, формула Вабуси Токвай (изгнание духа дерева), является аномалией. Это взывание, которое даже не распевается, но проговаривается низким, убеждающим голосом. Оно состоит из двух частей. В первой части слово кубуси («ты сходишь вниз») используется в повелительном наклонении – «сойди!» – и повторяется с прибавлением всякого вида описаний лесных духов. Во второй части повторяется несколько фраз, которые должны дать духу дерева почувствовать, что он изгнан. Как ключевое слово первой части, кубуси, так и фразы второй имеют свою собственную непосредственную силу. Необходимо осознать, что для аборигенов будет большим оскорблением, если им велят убираться прочь. Йоба, «изгнание» «приказание уходить вон» является особой категорией. В некоторых обстоятельствах люди могут быть йоба – изгнаны из сообществ, и человеку, с которым так обошлись, никогда не придет в голову остаться. Следовательно, слова этого заклинания обладают силой, идущей от социальных санкций туземного обычая. Следующее заклинание Каймомва’у, приведенное в главе VI, также нетипично, потому что состоит только из одной части. Здесь также повторяется слово кубуси, «сойди», с различными словами, означающими оскверненные или нарушенные табу. Однако эти качества не представляются в виде персонифицированных существ. Сила слова, вероятно, также производна от представлений о йоба.

Второе заклинание, являющееся добавлением к Каймомва’у, – это Кайгагабиле, заклинание легкости, которое начинается типичным у’ула:

Первые два слова являются составными словами с префиксами и суффиксами, прибавленными для магических целей, в виде своего рода магического украшения. Непереводимое выражение, о котором туземцы говорят, что оно мегва вала («просто магия»), повторяется несколько раз симметрично по отношению к предыдущим двум словам, а затем с двумя суффиксами: «древний» и «новый». Такие повторения с префиксами или суффиксами противоположных значений являются часто встречающейся чертой магического украшения слов. Это вступление являет собой наглядный пример магической игры слов, пример преобразований ради ритма и симметрии; пример повторений тех же самых слов с противоположными по смыслу аффиксами. В следующей части заклинания слово ка’и (дерево) повторяется с глаголами: «дерево летит» и т. д.: здесь оно функционирует как ключевое слово. Трудно решить, является ли эта часть настоящим тапвана, или всего лишь одним из редких примеров у’ула с ключевым словом.

А теперь давайте проанализируем еще несколько у’ула (первых частей) заклинаний лодки, и затем перейдем к изучению средних частей и концовок. В следующем заклинании из главы VI, в заклинании Капитунена Дуку, слово бависивиси – «я махну им в ответ» (то есть другим лодкам) внушительно повторяется несколько раз. Начало заклинания с одним словом, которое метафорически суммирует цель заклинания, часто встречается в киривинской магии. Потом следуют такие слова:

Эти слова произносятся в тяжелом, барабанном ритме, на что указывают знаки ударения. Вторая строка показывает ритмическое и симметричное расположение слов. Остальная часть этого заклинания у’ула похожа на ту же часть заклинания вайуго, которое было приведено здесь полностью в туземном варианте (ср. свободный перевод обоих заклинаний в предыдущих главах).

В заклинании лигогу (из той же самой главы) у’ула начинается с другой игры слов:

Эта часть у’ула не была переведена в тексте, поскольку ее значение «магическое» и может быть лучше понято в связи с туземным текстом. Слово райра’и – это лишь магическое слово. Сначала оно дается в антитетическом противопоставлении мужского и женского префиксов ви– и мо-. Следующая фраза является типичным примером географического противопоставления. Два названия относятся к мысам, расположенным друг против друга по обеим сторонам протоки Каулоколи, между Бойова и Кайлеула. Мне не удалось выяснить, почему упоминались эти два мыса.

В заклинании кадумийала (глава IX) мы имеем следующее вступление:

Винапега, пега; винамвана, мвана;

нам майоуйаи, макарийоуйа’и, одабвана;

нам майоуйа’и, макарийоуйа’и, о’у’ула.

В первой строке даны два симметрично произнесенных и снабженных префиксами названия двух летающих или скачущих рыб, пега и мвана. Префикс вина – это, вероятно, префикс женского рода и может передавать смысл полета, связанного с женщинами, то есть с летающими ведьмами. Второй и третий стихи содержат игру корнем йова или йо’у, «летать», произносимого с удвоениями и с несколькими дополнительными аффиксами. Эти два стиха представляют собой своего рода антитезу, создаваемую двумя последними словами одабвана и о’у’ула – или «на вершине» и «внизу», или же, в данном случае, возможно – «на одном и на другом конце лодки».

В заклинании Бисила, приведенном в той же главе, начало звучит так:

Бора’и, бора’и, бораййова, бийова;

Бора’и, бора’и, борайтета, битета.

Слово бора’и опять-таки представляется чисто магическим. Приставка бо имеет смысл табуированного или обрядового; корень ра’и указывает на сходство с приведенным выше магическим словом райра’и, которое, очевидно, является удвоенной формой ра’и. Следовательно, мы имеем дело с ритмически построенной игрой с магическим корнем ра’и и словами йова («летать»), и тета («держаться в воздухе», «парить»).

Заклинание Кайикуна вева представляет такое ритмическое и симметричное вступление:

Босуйасуйа (повторяется); борагурагу (повторяется).

Босуйа олумвалела; бойрагу окаталена.

Точный смысл двух слов не вполне ясен, за исключением того, что они обозначают магические воздействия. Их расположение и противопоставление олумвалела («средняя часть», «нутро») и каталена («тело» или «внешняя часть») находится в соответствии с теми чертами, которые мы наблюдали в других цитировавшихся здесь вступлениях.

VII

Тапвана (главные части) заклинаний, хотя их произнесение и требует более длительного времени, по своей конструкции проще. Более того: многие заклинания вообще не имеют средней части. Первое правильное тапвана заклинания, которое мы находим в наших заклинаниях, – это Капитунена Дуку. Здесь мы имеем череду ключевых слов, произносимых с перечнем похвальных выражений. Ключевыми словами являются глаголы, произносимые как:

Эти глаголы используются в этом заклинании с приставками маили ме-, которые означают время неопределенной длительности. Хотя эта приставка, насколько мне известно, встречается в нескольких меланезийских языках, где ею весьма энергично пользуются, имеет в Киривина отчетливо архаическую окраску и употребляется только в некоторых идиомах и в магии. Некоторые из употребляемых в этом заклинании глаголов имеют метафорическое значение и образно описывают скорость лодки. Перечень похвальных слов, повторяемых вместе с ключевыми словами, содержит перечисление различных частей лодки. Это типично, что ключевые слова архаичны по форме и образны по смыслу, тогда как похвальные термины являются просто обычными словами из повседневной речи.

Другая правильная тапвана была дана в заклинании Кадумийала в главе IX, где единственное ключевое слово, напувойе, было переведено как «я магически сообщаю скорость». Приставка на– означает определенное время. Я не мог перевести словообразующую частицу пу, тогда как корень войе дословно означает «бить», а в несколько более отдаленном смысле – «сообщить магию». В заклинании Кайикуна вева паре слов бвойтало’и, босуйаре, означающих «красная краска в ритуальной манере» и «плести венки в ритуальной манере», придано формальное сходство с помощью аллитеративной приставки бо-, которая несет смысл «ритуального».

Мы видим, что число тапвана меньше, так как только три из семи заклинаний их имеют. По форме тапвана проще, чем у’ула, а рассмотрение большего количества ключевых слов показало бы, что они также выражают – непосредственно или образно – магическое действие или эффект. Так, здесь мы имеем глагол, обозначающий сообщение, передачу магии, что является непосредственным выражением действия; затем – два слова, выражающих это образно, а также ряд глагольных ключевых слов, перечисляющих результаты магии (такие, как полет, скорость и т. п.). В других, не приведенных в этой книге, заклинаниях магии лодки можно найти ключевые слова подобного типа – такие, как «лодка летит», «рыба буривада парит на волне», «рифовая цапля переходит вброд», «рифовая цапля идет краем берега»: все они выражают цель заклинания, в соответствии с магическим образом мышления.

VIII

С лингвистической точки зрения заключительные части заклинаний, догина, отличаются, как правило, менее замечательными чертами. Наиболее заметной в фонетическом отношении особенностью являются чисто звукоподражательные сочетания, такие, как сидиди или сайдидиди, или находящиеся в заклинании Кадумийала три слова – сидиди, татата, нумса. С точки зрения смысла в некоторых догина имеются интересные метафорические обороты речи – такие, как описания времени в заклинании Кайгагабиле, где разница в скорости между магом и его спутниками выражается аллюзиями на утреннее и вечернее солнце, выражаемое в образной речи. В догина можно найти и некоторые мифические аллюзии. Эти части заклинания имеют в глазах туземцев несомненно гораздо меньшую значимость; очень часто, как мы отмечали, одна и та же догина используется с несколькими формулами одного и того же цикла. Другие заклинания вообще не имеют догина, как, например, заклинание Капитунена Дуку, в котором звукоподражание сидидиди заменяет всю догина. Как было сказано выше, эти части произносятся более небрежно, с меньшим числом мелодических модуляций и фонетических особенностей.

IX

До сих пор я приводил краткий лингвистический обзор заклинаний лодки, анализируя прежде всего их вступительную часть у’ула, затем – их главную часть тапвана и, наконец, сказав несколько слов о догина. Еще более суммарно я представлю краткий обзор заклинания мвасила (магия кула), которые цитировались или упоминались в этой книге. Начнем с у’ула.

В заклинании Йаварапу (глава VII) вступление звучит так:

Бу’а, бу’а, бовинайгау, винайгу;

бу’а, бу’а, бомванайгу, мванайгу…

Здесь повторяется слово бу’а (орех арека), употребляемое как приставка бо– к противоположным корням -винай– (женский) и -мванай-(мужской), которые также имеют суффикс -гу (притяжательное местоимение от первого лица).

Формула Каумвалойо (глава VII) начинается так:

Гала бу’а, гала дога, гала мваййе…

Это выражение произносится торжественно, после чего идет игра слов вокруг корня мвасе, описанная выше, когда речь шла о свободном переводе этого заклинания.

Другое вступление, ритмически произносимое с правильным, сильно выраженным ударением, имеет заклинание Кайкакайа (глава XIII):

Кайтутуна ийана марабвага ийана…

Такая симметричная система выражений с аллитеративной префиксацией частиц и употреблением противоположных по значению слов находим также во многих других заклинаниях.

Формула Тало (глава XIII):

Тало, тало 'удавада, удавада

Тало, таломвайлили, мвайлили…

Заклинание Та'уйа (глава XIII):

Мвантита, монимванита;

Дерива, бадеридерива;

Дерима, бадеридерима…

Заклинание Ка 'убана 'и (глава XIII):

Мосе 'уна Никиники,

Мога'ина Никиники…

Заклинание Квойгапани (глава XIV):

Квега, квеганубва'и, нубва'и;

Квега, квеганува 'и, нува 'и;

Квега, квеганума'и, нума'и…

Я привожу эти тексты без комментария только затем, чтобы указать на их формальные фонетические особенности, которые делают их очень похожими на те примеры, которые были рассмотрены выше.

X

Главные части заклинаний в магии кула по своим характеристикам существенно не отличаются от тапвана магии лодки. В их форме некоторые ключевые слова являются просто глаголами, употребляемыми без всяких изменений в их повествовательном времени. Так, в формуле Тало (красной окраски) используется пара глаголов – иката («блестит») и инамила («пылает»), сопровождаемых различными существительными, означающими части головы человека. Ключевые слова заклинания Кайикуна Табуйо (глава XIII) также грамматически просты: бурибвари, кувакау кувакипуса («рыба-ястреб, пади на добычу, схвати ее») – это глаголы второго лица в повествовательном времени.