Избранное. Аргонавты западной части Тихого океана Малиновский Бронислав

I

Описав таким образом место действия и актеров, перейдем теперь к самому представлению. кула – это форма обмена, которой присуще широкое межплеменное распространение; она осуществляется теми сообществами, которые населяют обширное кольцо образующих замкнутый круг островов. Этот круг можно видеть на карте V, где он обозначен линиями, соединяющими острова к северу и к востоку от восточной оконечности Новой Гвинеи. По этому маршруту постоянно и в противоположных направлениях перевозятся два и только два вида товаров: по часовой стрелке постоянно переправляется одна из этих разновидностей товаров – называемые соулава длинные ожерелья из красных раковин (снимки XVIII и XIX). В противоположном направлении переправляются товары другого рода – называемые мвали браслеты из белых раковин (снимки XVI и XVII). Каждый из этих товаров, переправляемый по замкнутому кругу в собственном направлении, встречает на пути товары второго вида и постоянно на них обменивается. Каждое движение товаров кула, каждая деталь сделок фиксированы и регулируются совокупностью традиционных правил и соглашений, а некоторые акты кула сопровождаются разработанными магическими обрядами и публичными церемониями.

На каждом острове и в каждой деревне в обмене кула принимают участие более или менее ограниченное число людей, то есть они получают эти предметы, держат их в течение короткого времени при себе, а затем передают дальше. Поэтому каждый участвующий в кула мужчина получает один или несколько мвали (наручные браслеты) или же соулава (ожерелья из дисков красной раковины), которые затем он должен передать одному из своих партнеров, получая от него взамен противоположный предмет обмена. Таким образом, ни один из видов товара никогда не находится в чьей-либо собственности сколько-нибудь долго. Одна сделка не завершает отношения кула: здесь действует принцип «один раз в кула – всегда в кула», а партнерство между двумя людьми постоянно и длится всю жизнь. Аналогично каждый мвали или соулава всегда находятся в движении и постоянно меняет владельцев; тут даже и не встает вопроса о том, чтобы товар задерживался в одном месте, поскольку принцип «один раз в кула – всегда в кула» относится также и к самим ценностям.

Карта 5. Кольцо кула

Церемониальный обмен двух товаров является главным, фундаментальным аспектом кула. Однако в связи с ним и под его прикрытием совершается множество вторичных действий. Так, например, наряду с ритуальным обменом браслетами и ожерельями туземцы ведут и обычную торговлю, и между отдельными островами происходит обмен множества предметов потребления, которых зачастую не достать в том районе, в который они импортируются, но там необходимых. Кроме того, совершаются другие действия, которые или предваряют кула или связаны с ней – такие как строительство мореходных лодок для дальних путешествий, некоторые формы крупных траурных церемоний и подготовительных табу.

Таким образом, кула является очень большим и сложным институтом – как по своему географическому охвату, так и по многообразию составляющих ее мероприятий. Она объединяет между собой значительное число племен, охватывает широкий спектр действий, которые друг с другом связаны и влияют друг на друга так, что составляют единое органическое целое.

Следует помнить: то, что представляется нам в виде всеохватывающего, сложного и вместе с тем упорядоченного института, является результатом многих действий и намерений, осуществленных дикарями, не имеющими ни писаных законов, ни явно выраженных целей, ни определенно изложенных пунктов законодательства. Им неведома целостная картина какой-либо из их социальных структур. Они знают свои собственные мотивы, знают цели индивидуальных действий и те правила, которые к ним применяются, но то, каким образом на их основе образуется весь коллективный институт – этого им уже не постичь. Даже и самый умный абориген не имеет ясного представления ни об обмене кула как о большой и организованной социальной конструкции, ни, тем более, о ее социологических функциях и компонентах. Если его спросить, что такое кула, то он сообщил бы некоторые детали, скорее всего поделясь своим личным опытом и изложив субъективное мнение о кула, но не дал бы то определение, которое хоть отдаленно напоминало бы наше. Он не дал бы даже и частично логичного представления о ней. Ведь общей картины в его сознании не существует: он включен в кула и не может видеть ее в целом со стороны.

Соединение всех наблюдаемых деталей, создание социологического синтеза всех разнородных, но существенных проявлений и является задачей этнографа. Прежде всего он должен обратить внимание на то, что некоторые действия, которые на первый взгляд могут показаться обособленными и между собой не связанными, имеют определенный смысл. Затем он должен установить, что в этих действиях является постоянным и существенным, а что в них случайно и несущественно, то есть открыть законы и правила всех этих сделок. Далее, этнограф должен построить картину большого института подобно тому, как физик строит теорию на основании тех экспериментальных данных, которые всегда были доступны всякому, но требовали соответствующей интерпретации. Этого методического момента я уже касался во Введении (разделы V и VI), но повторю это здесь еще раз, поскольку необходимо осмыслить его со всей четкостью для того, чтобы не утратить правильной перспективы условий в том виде, в каком они существуют среди туземцев.

II

Приведя выше абстрактное и сжатое определение, я вынужден был повести исследования в обратном порядке, что в полевой этнографической работе делается всегда, когда наиболее общие выводы получают в результате долгих исследований и кропотливых обобщений. Общее определение кула послужит нам своего рода планом или эскизом для наших дальнейших конкретных и детальных описаний. Это тем более необходимо, что кула связана с обменом ценностями и предметами потребления и, следовательно, является экономическим институтом. Нет другого такого аспекта первобытной жизни, наше знание о котором было бы таким же скудным, а наше понимание таким же поверхностным, как в сфере экономики. Поэтому неверных представлений здесь как нигде много, и оттого нам следует вначале расчистить почву, предваряя наше рассмотрение какой-либо экономической темы.

Во введении мы назвали кула «формой торговли» и отнесли ее к числу других систем обмена. Это совершенно справедливо в том случае, если мы достаточно широко интерпретируем слово «торговля» и подразумеваем под ним всякий обмен благами. Однако слово «торговля» в современной этнографии и экономической литературе включает в себя так много различных значений, что для правильного понимания фактов следовало бы отмести целый ряд неверно истолкованных, предвзятых представлений. Так, расхожее априорное понятие о «первобытной торговле» подразумевает передачу необходимых или полезных товаров, совершаемую без особых церемоний или правил в силу необходимости, под страхом смерти, время от времени, нерегулярно. Такая передача совершается либо путем прямого натурального обмена, при котором каждый зорко следит за тем, чтобы его не лишили положенного, или же, если дикари слишком запуганы и недоверчивы, чтобы входить в прямой контакт, происходит посредством определенных традиционных установлений, причем соблюдение принятых или навязанных обязательств обеспечивается страхом наложения суровых наказаний[36].

Оставляя пока в стороне вопрос, правильна ли вообще вся эта концепция – если нет (по моему мнению, она совершенно ошибочна), мы должны четко себе представить, что кула почти в каждом пункте противоречит данному выше определению «торговли дикарей». Она показывает нам первобытный обмен в совершенно ином свете.

Кула не является подпольной или искаженной формой обмена. Совсем наоборот, она укоренена в мифе, основана на традиционном законе и окружена магическими ритуалами. Все основные ее операции носят публичный и обрядовый характер и проводятся в соответствии с определенными правилами. Она совершается не под влиянием минуты, но периодически, в установленные заранее сроки и проходит по определенным торговым маршрутам, которые должны вести в строго установленные места. С социологической точки зрения, хотя обмен и совершается между племенами, различающимися по языку, культуре, и, возможно, расами – он основан на установленном и постоянном порядке, на партнерстве, связывающем попарно несколько тысяч людей. Это партнерство пожизненно и предполагает определенные взаимные обязательства и привилегии, составляя определенный тип межплеменных отношений огромного масштаба. Экономический же механизм сделок основан на специфической форме кредита, предполагающей высокую степень взаимного доверия и торговой честности. Это касается также и вспомогательной, не такой важной торговли, которая сопровождает сам по себе обмен кула. И наконец, обмен кула не совершается под давлением какой-либо потребности, поскольку его главной целью является обмен теми товарами, которые не имеют никакого практического применения.

Из приведенного в начале этой главы краткого определения мы видим, что по сути, если снять с него все украшения и аксессуары, кула является очень простым делом, которое на первый взгляд может показаться неинтересным и неромантичным. В конце концов это всего лишь бесконечно повторяемый обмен двумя предназначенными для украшения предметами, хотя даже для этих целей они используются не в полной мере. И все-таки этому простому действию – передаче из рук в руки двух бессмысленных и совершенно бесполезных предметов – каким-то образом удалось стать основанием большого межплеменного института, соединенным со многими другими действиями. Миф, магия и традиция создали вокруг него определенные обрядовые и церемониальные формы, окружили его в сознании аборигенов ореолом романтики и особенной ценности, пробудили в сердцах настоящую страсть, объектом которой стал этот простой обмен.

Теперь мы должны расширить краткое определение кула и описать одну за одной ее фундаментальные характеристики и главные правила так, чтобы стало совершенно понятно, каким образом простой обмен двумя товарами разрастается в столь большой, сложный и глубоко укорененный в жизни туземцев институт.

III

Прежде всего следует сказать несколько слов о двух основных предметах обмена – браслетах (мвали) и ожерельях (соулава). Браслеты изготавливают, отламывая верхушку и узкий конец большой конусообразной раковины (Conus millepunctatus), а затем полируя остающееся кольцо. Этими браслетами мечтают владеть все папуо-меланезийцы Новой Гвинеи[37]; они распространены даже и в чисто папуасском районе Ново-Гвинейского залива. Способ ношения браслетов проиллюстрирован на снимке XVII: мужчины надели их специально, чтобы их сфотографировали.

Использование маленьких дисков из красных раковин спондилуса, из которых делаются соулава, также очень широко распространено. Центром их изготовления является одна из деревень в Порт Морсби, а также некоторые местности на востоке Новой Гвинеи – в особенности на острове Россел и на Тробрианских островах. Я намеренно употребил здесь слово «использование», поскольку эти маленькие бусины, каждая из которых представляет собой плоский круглый диск с дырочкой в центре, бусины, окрашенные в разные цвета от грязно-коричневого до карминово-красного, по-разному используются для украшений. В основном они используются как один из элементов сережек, выполненных из колечек из черепахового панциря и пристегнутых к мочке уха. А к ним прикрепляются грозди из дисков, сделанных из раковин. Ношение этих сережек очень распространено (особенно среди массим); их можно увидеть в ушах каждого второго мужчины или женщины, тогда как другие довольствуются одним только колечком из черепахового панциря, не украшенным дисками из раковин. Другим повседневным украшением, которое часто встречается (особенно его носят молодые девушки и юноши) является плотно прилегающее к шее короткое ожерелье, сделанное из красных дисков спондилуса, с одним или двумя подвесками из раковины каури. Эти диски из раковин могут использоваться и используются для изготовления разного рода более сложных украшений, надеваемых исключительно во время празднеств. Однако в данном случае нас особенно интересуют очень длинные (от двух до пяти метров) ожерелья из дисков спондилуса, известные в двух главных вариантах: во-первых, более изысканные, с большой подвеской из раковины, и, во-вторых, изготавливаемые из больших по размеру дисков, в центре которых расположены несколько раковин каури или черные семена банана (см. снимок XVIII).

И браслеты, и длинные бусы из раковин спондилуса – два главных товара кула – являются прежде всего украшениями. В этом качестве их надевают лишь в сочетании с самым изысканным танцевальным нарядом в очень торжественных случаях, как-то: большие обрядовые танцы, большие пиры, большие собрания, которые представлены несколькими деревнями, что можно видеть на снимке VI. Их никогда нельзя использовать в качестве повседневных украшений или во время менее важных случаев – таких как малые деревенские танцы, праздники урожая, любовные путешествия. В этих случаях раскрашивают лица, украшают себя цветами и надевают не такие пышные, хотя и не совсем будничные украшения (снимки XII и XIII). Хотя эти украшения и можно носить (и их действительно иногда носят), однако их главная функция состоит не в этом. Например, вождь может иметь в своей собственности несколько таких бус из раковин и несколько таких браслетов. Допустим, что в его собственной или в соседней деревне происходят большие танцевальные торжества. Вождь, если он собирается на них присутствовать, эти украшения на себя не наденет, но сделает это только в том случае, если намеревается танцевать и украшать себя. Однако любой из его родственников, детей, друзей и даже подчиненных может, если попросит, ими воспользоваться. Если вы собираетесь пировать или танцевать там, где имеется некоторое количество носящих подобные украшения людей, и если вы наугад спросите кого-нибудь из них, кому они принадлежат, то есть шанс, что больше половины из них ответят, что не являются их владельцами сами, но что эти украшения были им одолжены. Этими вещами владеют не для того, чтобы ими пользоваться: привилегия украшать себя ими не является подлинной целью обладания.

В сущности – и это весьма знаменательно – значительное большинство браслетов (по крайней мере, процентов девяносто) слишком невелики по размеру для того, чтобы их могли носить даже молодые юноши и девушки. Некоторые же столь велики и ценны, что их не носят вообще, за исключением одного раза в десять лет, когда их надевает особо важное лицо в очень торжественный день. Хотя все ожерелья из раковин и можно носить, но некоторые из них также считаются настолько ценными и вместе с тем настолько неудобными для частого использования, что их надевают лишь в очень исключительных случаях.

Это негативное описание ставит перед нами такие вопросы: «Почему же этим предметам приписывается такая ценность и каким целям они служат?» Полный ответ на этот вопрос мы получим только из всего содержащегося в дальнейших главах рассказа, однако приблизительное представление необходимо дать сразу же. Поскольку всегда лучше познавать неизвестное через известное, задумаемся же на мгновение, нет ли и у нас той разновидности предметов, которые бы играли подобную роль и которыми пользуются и обладают подобным образом. Когда после шестилетнего пребывания на островах Южных Морей и в Австралии я вернулся в Европу, первым делом я осмотрел Эдинбургский замок, там мне показывали королевские сокровища. Хранитель рассказывал мне много историй о том, как их носили тот или иной король или королева в таких-то и таких-то случаях, как некоторые из них были перевезены в Лондон к великому и справедливому возмущению всего шотландского народа, как они потом были возвращены и как теперь каждый может этому радоваться, потому что они заперты в надежном месте и теперь никто не может к ним притронуться. Когда я разглядывал их и думал о том, какими уродливыми, бесполезными, неизящными и даже безвкусными они являются, у меня появилось ощущение, что о чем-то подобном мне рассказывали недавно и что я видел много других предметов этого типа, которые произвели на меня подобное впечатление.

Тут же мне привиделась туземная деревня на коралловой почве и маленький шаткий временный помост под навесом из листьев пандануса в окружении нескольких голых людей с коричневой кожей. Один из них показывает мне длинные тонкие красные бусы и большие белые побывавшие в употреблении предметы, грубо сработанные на вид и засаленные наощупь. Этот человек с почтением называл их и рассказывал их истории: кто и когда их носил, как они переходили из рук в руки и как временное обладание ими было великим признаком престижа и славы деревни. Аналогия между европейскими и тробрианскими ваигу’а (драгоценностями) должна быть установлена как можно точнее. Ведь и королевские сокровища, и всякие фамильные ценности – слишком дорогие и слишком неудобные для того, чтобы их носить – представляют собой тот же тип, что и ваигу’а, потому, что ими только обладают ради самого обладания, и собственность на них с вытекающей отсюда славой является главным источником их ценности. Как фамильные драгоценности, так и ваигу’а, так бережно хранятся ради той исторической памяти, которая их окружает. Каким бы уродливым, бесполезным, и, согласно принятым стандартам, малоценным ни был бы предмет, если он фигурировал в исторических событиях и бывал в руках исторических личностей, то уже благодаря этому он неизменно будет пробуждать важные ассоциации чувств, и не может не казаться нам драгоценным. Этот исторический сентиментализм, который и впрямь играет очень существенную роль в нашем интересе при исследовании событий прошлого, существует также на островах Южных Морей. Каждый по-настоящему хороший товар кула имеет свое индивидуальное название, овеянное своего рода историей и романтичностью в традициях туземцев. Королевские сокровища и фамильные ценности являются знаками ранга и символами богатства соответственно, а у нас в старину (на Новой Гвинее же еще несколько лет назад) ранг и богатство шли бок о бок. Главное различие состоит только в том, что предметы кула находятся в собственности только некоторое время, тогда как европейские сокровища должны, чтобы быть по-настоящему ценными, находиться в чьей-то собственности постоянно.

Рассматривая этот вопрос в более широком этнографическом ракурсе, мы можем отнести драгоценности кула к многочисленным «церемониальным» объектам богатства. Сюда относятся: огромных размеров оружие, украшенное резьбой и декорированное, каменные орудия, предметы домашнего обихода и ремесленные инструменты, также слишком богато украшенные и неудобные для употребления. Такие вещи часто называют «церемониальными», но, судя по всему, это определение содержит в себе столь много смыслов, что лишается всякого смысла вообще. Действительно, очень часто, а особенно на музейных ярлыках, вещь именуется «церемониальной» просто потому, что о ее использовании и общей природе ничего не известно. Говоря лишь о музейных экспонатах из Новой Гвинеи, я могу сказать, что многие так называемые «церемониальные» предметы – это просто предметы пользования, как бы переросшие свое предназначение, предметы, которые были изготовлены из дорогих материалов и над которыми так долго трудились, что это превратило их в резервы концентрированной экономической ценности. Другие же предметы используются в торжественных случаях, но не играют никакой роли в обрядах и церемониях, а служат только для украшения, так что их можно было назвать «парадными» предметами (ср. главу VI, часть I). И, наконец, некоторое количество этих объектов актуально выполняет функцию инструментов магического или религиозного обрядов и принадлежат к числу непременного инструментария церемонии. Такие и только такие предметы могут быть по праву названы «церемониальными». Во время больших пиршеств Со’и у южных массим женщины, носящие полированные топорики с изысканно-резными рукоятями, ритмически притопывая в такт барабанам, сопровождают внесение в деревню свиней и саженцев манго (см. снимки V и VI). Поскольку это является частью церемонии, а топорики служат непременными аксессуарами, их использование в этом случае может быть по праву названо «церемониальным». Подобным образом это представлено и в некоторых магических церемониях тробрианцев, когда товоси (огородный маг) должен нести на плече топорик, которым он наносит ритуальный удар по огородному ограждению, называемому камкокола (см. снимок LIX; ср. главу II, раздел IV).

Ваигу’а – драгоценности кула – в одном из своих аспектов являются предметами потребления, переросшими свою утилитарную функцию. Однако вместе с тем они являются и церемониальными предметами в узком и правильном значении этого слова. Это станет еще более ясным после того, как мы прочтем следующие страницы; к этому вопросу мы еще обратимся в последней главе.

Стоит помнить, что здесь мы пытаемся получить четкое и живое представление о том, чем являются для туземцев драгоценности кула, а не дать их детальное и обстоятельное описание и дать им точное определение. Сравнение с европейскими фамильными драгоценностями или королевскими сокровищами было сделано для того, чтобы показать, что этот вид собственности не является лишь фантастическим обычаем островитян Южных Морей, который-де несовместим с нашими представлениями. Приведенное мною сравнение – и это я бы хотел подчеркнуть – сделано не на основе чисто внешнего, поверхностного сходства. Действующие здесь психологические и социологические факторы остаются такими же: тут и впрямь действуют те же мотивы – и тогда, когда мы оцениваем наши семейные реликвии, и тогда, когда туземцы Новой Гвинеи оценивают свои ваигу’а.

IV

Обмен этими двумя видами ваигу’а, браслетами и ожерельями, составляет главное действо кула. Обмен совершается не произвольно, не в каком угодно направлении, в зависимости от представившейся возможности или по чьей-либо прихоти. Он подчинен строгим правилам и ограничениям. Одно из этих правил относится к социологическому аспекту обмена и предполагает, что сделки кула могут совершаться только между партнерами. Человек, который включен в кула (поскольку не каждый житель данного района удостоен этого), может иметь дело лишь с ограниченным числом партнеров. Партнерские отношения завязываются определенным образом, при условии выполнения ряда формальностей, и продолжаются всю жизнь. Число партнеров зависит от ранга и значимости участника. Простой член племени на Тробрианах будет иметь только несколько партнеров, тогда как у вождя их могут быть сотни. Нет никакого специального социального механизма, который ограничивал бы участие одних и расширял бы его для других, хотя каждому должно быть и так ясно, какое именно число партнеров позволено ему иметь в соответствии с его рангом и положением. Кроме того, ориентиром ему всегда будет служить пример его непосредственных предков. В других племенах, где различие в ранге не столь очевидно, старый человек с положением или староста деревни также будут иметь по несколько сот партнеров, тогда как человек низкого социального положения – всего несколько.

Два партнера кула должны совершать между собой обмены кула, а кроме того, время от времени обмениваться другими подарками; они ведут себя как друзья и имеют друг перед другом ряд взаимных обязанностей и обязательств, различающихся в зависимости от расстояния между их деревнями и социальным положением их обоих. Рядовой человек имеет в ближайшем районе нескольких партнеров (как правило, это его родственники и свойственники по линии жены и друзья); с ними он, как правило, находится в весьма дружеских отношениях. Партнерство в кула – это одна из тех особых связей, которые соединяют двух людей в постоянные отношения взаимного обмена дарами и услугами, столь характерные для этих аборигенов. Кроме того, у простого человека есть один или два вождя в своем или соседнем районе, с которыми он совершает обмены кула. В таком случае он будет обязан помогать им и оказывать им разного рода услуги и даже подносить им самые ценные ваигу’а в тот момент, когда они до него дойдут. С другой стороны, он может рассчитывать на то, что вождь будет к нему особенно великодушен.

В то же время партнер с далеких заморских островов является для него хозяином, опекуном и союзником в чужом краю, где грозит опасность и не чувствуешь себя защищенным. Теперь, хотя это чувство опасности все еще сохраняется и аборигены в чужой стране никогда не чувствуют себя комфортно и безопасно, эта опасность воспринимается скорее как магическая и является скорее страхом перед действием чужого колдовства. В давние времена опасности были более осязаемыми, и потому партнер выступал главным гарантом безопасности. Он также снабжал провизией, подносил подарки, а его дом, хоть в нем никогда и не спят, является местом встречи гостя с людьми во время пребывания в чужой деревне. Таким образом, партнерство в кула обеспечивает каждого из его участников несколькими друзьями из ближайшего района и несколькими дружественными союзниками в далеких, опасных и чужих районах. Они всего лишь относятся к числу тех людей, с которыми можно совершать обмен кула, хотя, конечно, среди всех своих партнеров человек волен свободно выбирать того, кого он одарит тем или иным предметом.

Попробуем теперь дать общий анализ того совокупного воздействия, которое оказывают правила партнерства. Мы видим, что вся совокупность кула окружена сетью отношений, которые образуют некоторое переплетение. Люди, живущие друг от друга на расстоянии сотен морских миль, соединены прямым или промежуточным партнерством, они друг с другом обмениваются, знают друг друга и в определенных случаях встречаются на больших межплеменных сходках (см. снимок ХХ). Предметы, подаренные одним участником, через некоторое время достаются тому или другому далекому партнеру через многих посредников, причем это не только те предметы, которые связаны с кула, но и разного рода домашний инвентарь и более мелкие подарки. Легко увидеть, что со временем не только предметы материальной культуры, но также и обычаи, песни, художественные мотивы и общие культурные влияния следуют маршрутами кула. Это – широкая межплеменная сеть отношений, это большой институт, охватывающий тысячи людей, причем все они связаны общей великой страстью к обмену кула и, во вторую очередь, многими узами и интересами.

Вновь возвращаясь к личностному аспекту кула, возьмем конкретный пример – пример среднего человека, живущего, предположим, в деревне на Синакета, представляющей собой важный центр кула в южной части Тробрианских островов. У него есть несколько партнеров – близких и дальних, которые в свою очередь делятся на две категории – на тех, которые дают ему браслеты, и на тех, которые дают ему ожерелья. Ведь естественно существует то неизменное правило кула, согласно которому браслеты и ожерелья никогда не передаются одним и тем же человеком, поскольку они должны передвигаться в разных направлениях. Если один из партнеров дает браслет, а я даю ему взамен ожерелье, то все последующие операции должны быть того же типа. Более того, сама природа операций, совершаемых между мной, человеком с Синакета, и моим партнером, детерминирована положением каждого из нас по отношению к сторонам света. Таким образом, я у себя в Синакета должен получать с севера и востока только браслеты, тогда как с юга и запада поступают передаваемые мне ожерелья. Если мой ближайший партнер живет к северу или к востоку от меня, то он всегда обязан передавать мне браслеты, а от меня получать ожерелья. Если позже он изменит свое место жительства в пределах деревни, то прежние отношения останутся в силе, но если он станет членом сообщества другой деревни, расположенной в другой стороне от меня, то отношение станет обратным. Партнеры из деревень, расположенных к северу от Синакета, в районах Луба, Кулумата или Киривина, – все они будут поставлять мне браслеты. Их я передам моим партнерам на юге и получу от них ожерелья. Юг в этом случае означает как южные районы острова Бойова, так и острова Амфлетт и Добу.

Таким образом, каждый участник должен подчиняться определенным правилам относительно географического направления его сделок. В каждой точке кольца кула, если мы вообразим себе обращенного к центру окружности туземца, с левой стороны он принимает браслеты, а с правой – ожерелья и затем передает и браслеты, и ожерелья дальше. Другими словами, он постоянно передает браслеты слева направо, а ожерелья – справа налево.

Применяя это правило индивидуального поведения ко всей системе кула, мы сразу обнаружим, каков его совокупный результат. Результатом общей суммы всех обменов будет не бесцельное передвижение этих двух видов предметов в случайном обмене ожерелий и браслетов. Тут постоянно струятся два потока – поток ожерелий по часовой стрелке и поток браслетов – в противоположном направлении. Итак, мы видим, что можно по праву говорить о круговом обмене кула, о кольце или окружности движения товаров (ср. карту V). Все деревни этого кольца занимают друг относительно друга строго определенное положение, так что каждая из них всегда находится по отношению к другой или на стороне браслетов, или на стороне ожерелий.

Теперь мы перейдем к имеющему огромное значение другому правилу кула. Как уже говорилось, «браслеты и бусы из раковин всегда передвигаются по кругу в собственных соответствующих направлениях, они никогда, ни при каких обстоятельствах, не возвращаются назад в неправильном направлении. Также они никогда не задерживаются. На первый взгляд это может показаться почти невероятным, но, тем не менее, это факт, что никто и никогда в течение длительного времени не удерживает при себе ценности кула. В действительности на всей территории Тробрианских островов едва ли найдется один или два особенно изысканных браслета и ожерелья из раковин, которыми постоянно владеют как фамильными драгоценностями и которые составляют особый отдельный класс предметов, раз и навсегда исключенных из сделок кула. Следовательно, «собственность» в кула является совершенно специфической экономической категорией. Человек, участвующий в кула, никогда не удерживает при себе никакого предмета дольше, чем, скажем, на год или два. Но даже и в этом случае он рискует прослыть скрягой, и некоторые районы обладали плохой репутацией «медлительных» или «трудных» в обмене кула. С другой стороны, через руки каждого человека на протяжении всей его жизни проходит огромное количество товаров, что давало ему испытывать радость временного обладания от того, что ему на какое-то время доверили эту вещь. Это обладание почти никогда не вынуждает его пользоваться этими вещами, и на временном владельце лежит обязанность вскоре передать их дальше тому или иному из партнеров. Однако и временное обладание наделяет его немалой известностью: это позволяет ему показывать эту вещь, рассказывать о том, как он ее получил, и думать о том, кому бы ее передать. И все это составляет одну из самых любимых тем разговоров и сплетен, в которых постоянно обсуждаются подвиги и доблести вождей и простых членов племени в кула»[38]. Таким образом, каждый предмет движется только в одном направлении, никогда не возвращается назад, никогда не прекращает своего движения навечно, а период его обращения составляет, как правило, от двух до десяти лет.

Эта особенность кула – самая, может быть, замечательная, поскольку она создает новый тип собственности, делая два предмета кула неким особым классом. Теперь мы можем вернуться к тому сравнению, которое было проведено между ваигу’а (киривинскими драгоценностями) и европейскими фамильными ценностями. Это сравнение в одном пункте хромает: для европейских предметов этого рода постоянная собственность, длительная связь с наследственным достоинством, рангом или семейством является одной из их главных черт. В этом предметы кула от фамильных ценностей отличаются, но зато напоминают другой вид ценных вещей – то есть трофеев, знаков превосходства и спортивных кубков, которые победившая сторона (будь то группа или отдельный человек) удерживает у себя лишь некоторое время. Хотя эти вещи только доверяются их временным владельцам, хотя ими никогда не пользуются сколько-нибудь утилитарно, однако их недолгие обладатели испытывают особое удовольствие от самого факта обладания ими, от того, что имели право обладать ими. И здесь мы тоже имеем дело не только с поверхностным и внешним сходством, но во многом и с подобным же отношением, которому благоприятствовали схожие социальные условия. Сходство простирается так далеко, что и в случае кула также имеется элемент гордости своими заслугами – элемент, являющийся главной составной частью того удовольствия, которое испытывает человек или группа людей, обладая трофеем. Успех в кула приписывается особой индивидуальной силе, вызываемой прежде всего магией, и этим люди очень гордятся. И опять-таки все сообщество гордится особенно красивым трофеем кула, доставшимся одному из его членов.

Все названные до сих пор правила (если смотреть на них с индивидуальной точки зрения) ограничивают как социальный диапазон и направление сделок, так и время обладания предметами. Но если смотреть на них с точки зрения их совокупного эффекта, то они формируют общий контур кула, придавая ей характер двояким образом замкнутого круга. Теперь же следует сказать несколько слов и природе каждой индивидуальной сделки – в той мере, в какой речь идет о ее коммерческой технологии. Здесь также действуют строго определенные правила.

V

Главным принципом, лежащим в основе правил реального обмена, является то, что кула состоит в принесении церемониального дара, который по истечении некоторого времени должен быть возмещен равноценным ответным даром, что обычно происходит через несколько часов или даже минут, хотя иногда интервал длится до года или дольше[39]. Однако обмен этот никогда не совершается из рук в руки так, чтобы эквивалентность двух предметов обсуждалась, была предметом торга и расчета. При совершении кула строго соблюдается и высоко ценится этикет. Туземцы четко разграничивают кула и обычный обменный торг, который у них широко распространен, о котором они имеют четкое представление, пользуясь для его обозначения особым термином (гимвали по-киривински). Зачастую, критикуя неправильный, слишком поспешный или недостойный способ проведения обмена кула, они говорят: «Он проводит свой обмен кула, как если бы это был гимвали».

Второй очень важный принцип состоит в том, что установление эквивалентной ценности отдаваемого взамен подарка предоставлено дарителю, и по принуждению она не определяется. От партнера, получившего дар кула, ожидают, что он оплатит его честно и в полной мере, то есть за полученное им хорошее ожерелье он отдаст такой же хороший браслет или наоборот. Очень красивая вещь должна быть заменена одной равноценной вещью, а не несколькими менее ценными, хотя можно давать и промежуточные дары для того, чтобы отметить время, предшествующее реальной расплате.

Если предмет, которым отдаривают взамен, не эквивалентен, то его получатель будет разочарован и даже рассердится, но он не может требовать непосредственного возмещения ущерба, не может заставлять партнера или завершать всю сделку. Каковы же тогда те силы, которые заставляют партнеров подчиняться правилам обмена? Здесь мы подошли к очень важной особенности отношения туземцев к богатству и ценности. Великая ошибка, состоящая в приписывании дикарю чисто экономической природы, могла бы нас привести к совершенно ложному выводу о том, что «страсть приобретения, нежелание нести убытки или отдавать является фундаментальным и первичным элементом отношения человека к богатству. У первобытного человека эта первичная черта выступает в ее простейшей и наиболее чистой форме. «Захвати и никогда не выпускай из рук» – вот руководящий принцип его жизни»[40]. Принципиальная ошибка такого рассуждения заключается в том, что предполагается, будто «первобытный человек» (в том виде, в каком он представлен современным дикарем) не затронут (по крайней мере, в экономической сфере) никакими соглашениями и социальными ограничениями. В действительности же все обстоит совсем наоборот. Хотя, как и всякое человеческое существо, участвующий в кула абориген тоже любит чем-то обладать (и, следовательно, мечтает приобретать и боится терять), однако социальный кодекс правил, регулирующий получение и отдавание, сдерживает естественную склонность к приобретательству.

Этот социальный кодекс (в том виде, в каком мы его наблюдаем у туземцев кула) в то же время отнюдь не ослабляет естественного стремления к обладанию; напротив, он гласит, что обладание является источником величия и что богатство является необходимым атрибутом социального ранга и признаком личного достоинства. Однако важным является то, что обладать для туземца значит отдавать – и в этом туземцы существенно отличаются от нас. От человека, обладающего какой-то вещью, естественно ожидают, что он ею поделится, что он ее передаст дальше, а самого себя он будет считать лишь доверенным лицом и дарителем. А чем выше ранг, тем существенней и обязанности. От вождя естественно будут ожидать того, что он поделится пищей с каждым чужаком, с гостем, даже если это и лентяй с другого конца деревни. От него ждут, что он поделится всяким орехом бетеля или табаком, – всем, что у него есть. Так что человеку высокого ранга придется прятать все излишки тех вещей, которыми ему хотелось бы в дальнейшем воспользоваться самому. На востоке Новой Гвинеи большим успехом среди важных особ пользовались изготовляемые на Тробрианских островах специальные трехслойные большие корзины, поскольку в ее нижних отсеках можно было прятать свои маленькие сокровища. Следовательно, главным признаком могущества является богатство, а главным признаком богатства является щедрость. Скупость же и впрямь является наиболее презираемым пороком и тем единственным качеством, нравственная оценка которого не подлежит сомнению, тогда как щедрость – это для них сама суть добра.

Это моральное предписание и вытекающий из него обычай щедрости, если их соблюдают чисто внешне и понимают ошибочно, несут ответственность за другую широко распространенную ложную концепцию «первобытного коммунизма дикарей». Эта концепция, равно как и диаметрально противоположная выдумка об алчном и безжалостно грубом туземце, ошибочна, что станет достаточно ясным в последующих главах.

Итак, основной принцип морального кодекса туземцев в этом пункте вынуждает их участвовать в сделках кула честно, причем чем значительнее тот или иной человек, тем больше ему хочется блеснуть своей щедростью. «Noblesse oblige» – такова в действительности та социальная норма, которая регулирует поведение туземцев. Это не значит, что люди всегда довольны и что там у них не случается споров по поводу сделок, что они не возмущаются и даже не враждуют. Понятно, что, как бы ни хотел человек подарить что-то равнозначное полученному подарку, он может и не иметь возможности сделать это. Кроме того, поскольку там всегда существует жестокая конкуренция за право считаться самым щедрым, то человек, который получил меньше, чем отдал, не будет скрывать своего неудовольствия, но будет хвалиться своей щедростью, сравнивая ее со скупостью партнера; другой же этому возмутится и… вот уже готова вспыхнуть ссора. Однако очень важно понять, что реально здесь никто не торгуется и не стремится лишить партнера положенной ему доли. Отдающий так же, как и принимающий (хотя и по другим причинам), стремится к тому, чтобы дар был щедрым. Здесь существенно еще и то, что человек, который честен и щедр в сделках кула, соберет больше богатств, чем скупец.

В основаниях всех сделок кула лежат два основных принципа. Во-первых, кула – это дар, возмещаемый по прошествии некоторого времени встречным даром, а не есть обмен товарами; и во-вторых, определение эквивалентности предоставлено дарящему: его нельзя заставить принять то или иное решение; здесь нельзя ни торговаться, ни отказываться от сделки. Конкретное описание того, как эти сделки происходят, даст нам достаточное, хотя и предварительное представление об этом.

«Допустим, что я, человек из Синакета, владею парой больших браслетов. В мою деревню прибывает заморская экспедиция с Добу, острова архипелага д’Антркасто. Дунув в раковину, я беру пару моих браслетов и вручаю их моему заморскому партнеру, произнося при этом примерно следующее: «Это вага (дар, открывающий обмен), и в свое время ты мне подаришь за него большое соулава (ожерелье)!» На следующий год, во время моего посещения деревни партнера, он либо будет обладать равноценным ожерельем и подарит мне его в качестве йотиле (ответного дара), либо у него не будет такого ожерелья, которое было бы достаточно хорошим для того, чтобы отплатить за мой прежний дар. В этом случае он даст мне маленькое ожерелье, очевидно неравноценное моему дару, – даст мне его в качестве баси (промежуточного дара). Это означает, что главный дар должен быть возмещен при случае в будущем, а баси был дан мне в залог доверия, хотя и он, в свою очередь, должен быть своевременно возмещен мною подарком в виде маленького браслета. Окончательный дар, который я получу по завершении всей сделки, будет называться куду (завершающий дар) – в противоположность баси» (op. cit., p.99).

Хотя при заключении сделок кула совершенно запрещено торговаться, однако существуют установленные обычаем и отрегулированные способы добиваться части ваигу’а, которым, как известно, обладает партнер того или иного человека. Это делается путем дарения так называемых побудительных даров, имеющих несколько разновидностей. «Если мне, жителю Синакета, случилось обладать парой браслетов, качество которых выше обычного, то молва об этом быстро расходится, поскольку надо помнить, что у каждого из первоклассных браслетов и ожерелий имеется свое собственное имя и история, и, поскольку они обращаются вокруг большого кольца кула, все они очень хорошо известны, и их появление в данном районе всегда порождает сенсацию. Теперь все мои партнеры – как из заморских районов, так и из ближайших окрестностей – состязаются за честь принять именно эту мою вещь, а те, которым уж очень хочется ее заполучить, будут задабривать меня покала (приношениями) и карибуту (побудительными дарами). Покала состоят, как правило, из свиней, особенно красивых бананов, ямса и таро, карибуту же обладают большей ценностью: это драгоценности, лезвия больших каменных топоров (они называются беку) или ковши для извести из китовой кости» (op. cit., p. 100). Дальнейшие сложности, связанные с оплатой этих побудительных даров, а также сопряженные с этим технические выражения, мы рассмотрим позднее в главе IV.

VI

Я перечислил главные правила кула так, чтобы этого было достаточно для ее предварительного определения. Теперь же нам необходимо сказать о связанных с кула действиях и о ее вторичных аспектах. Если мы понимаем, что иногда этот обмен должен проводиться между теми районами, которые отделены друг от друга опасными морями, причем множество людей должны переплывать их на парусных лодках, придерживаясь при этом установленных сроков, то нам сразу же станет ясно, что такого рода экспедиции требуют значительных приготовлений. Многие такие предварительные действия тесно связаны с кула. Таковы, в частности, строительство лодок, подготовка снаряжения, обеспечение провиантом, установление дат и социальная организация экспедиции. Все это является для кула вспомогательным и выполняется ради нее, образуя нечто взаимосвязанное, и потому при описании кула мы должны учитывать все эти предварительные действия. Детальный рассказ о строительстве лодки, о сопутствующих этому церемониях, о сопровождающих его магических обрядах, о спуске на воду и пробном рейсе, о связанных с этим обычаях, сопровождающих подготовку снаряжения, – все это будет детально описано в нескольких последующих главах.

Другой важной задачей, неразрывно связанной с кула, является аспект вторичного обмена товарами. Из путешествия в далекие края, природные ресурсы которых были неизвестны на родине, мореходы кула всякий раз возвращаются на лодках, доверху нагруженных этими вещами – трофеями экспедиции. И опять же для того, чтобы иметь возможность преподнести подарки партнеру, каждая отплывающая за море лодка везет груз таких вещей, о которых известно, что о них больше всего мечтают в заморских районах. Часть из них передается партнерам в форме подарков, но значительная их часть берется для того, чтобы заплатить ими за вещи, которые нужны дома. Иногда путешествующие туземцы исследуют природные запасы заморских стран сами. Так, например, жители Синакета ныряют за раковинами спондилуса в лагуне Санароа, а добу ловят рыбу на южных оконечностях Тробрианских островов. Этот вторичный обмен еще больше усложняется тем обстоятельством, что такие большие центры кула, как, например, Синакета, не отличаются успехами в тех ремеслах, которые особенно ценны для добу. Поэтому жители Синакета вначале должны запастись всем необходимым сами, добыв это в деревнях Кубома в центральной части острова, что они и делают во время менее значительных предварительных торговых экспедиций, предшествующих кула. Как и строительство лодок, этот вторичный обмен будет детально описываться ниже: здесь же мы только упомянем о нем.

И все-таки здесь вспомогательные и сопутствующие действия должны быть представлены как в их взаимных отношениях, так и в отношении к основной сделке. Как о строительстве лодки, так и об обычной торговле мы говорили как о вторичных или вспомогательных действиях по отношению к собственно кула. Это требует комментария. Считая, что и то, и другое по своему значению подчинено обмену кула, я вовсе не собирался высказывать широкие философские соображения или собственные взгляды на относительную ценность этих предприятий с точки зрения некоей социальной телеологии. Ведь и в самом деле ясно, что если посмотреть на эти действия извне, как это делают социологи-компаративисты, и оценить их реальную пользу, то торговля и строительство лодок покажутся нам действительно важными, тогда как обмен кула покажется нам всего лишь косвенным стимулом, побуждающим туземцев к мореплаванию и торговле. Однако здесь меня интересует не социологическое, а чисто этнографическое описание, и если я и даю тот или иной социологический анализ, то он абсолютно необходим для того, чтобы избежать недоразумений и определить понятия[41].

Определяя кула в качестве первичного и первостепенного действия, а все остальные – в качестве вторичных, я имею в виду, что эта иерархия вытекает из самих институтов. Изучая поведение туземцев и все обсуждаемые обычаи, мы видим, что главной – во всех отношениях – целью является обмен кула: сроки устанавливаются и социальная организация определяется не относительно обычной торговли, но относительно обмена кула. Большой церемониальный пир перед началом экспедиции посвящен кула; заключительная церемония оценки и подсчета трофеев относится к кула, а не к тем предметам, которые были получены путем торгового обмена. И, наконец, магия, являющаяся одним из главных факторов всей процедуры, относится исключительно к кула, что касается даже и части тех магических обрядов, которые совершаются над лодкой. Некоторые обряды всего этого цикла совершаются ради самой по себе лодки, другие же – ради кула. Лодки всегда строятся в непосредственной связи с экспедициями кула. Все это, конечно, станет действительно очевидным и убедительным после того, как я дам детальное описание. Однако в данном случае было необходимо определить правильную перспективу отношения между главным обменом кула и обычной торговлей.

Понятно, что не только те многие из соседних племен, которые ничего не знают о кула, тоже строят лодки и совершают далекие и смелые торговые путешествия, но даже и в пределах кольца кула (например, на Тробрианах) есть несколько таких деревень, которые не участвуют в кула, но, однако, обладают лодками и ведут оживленную заморскую торговлю. Однако там, где осуществляется кула, ей подчинены все остальные вспомогательные виды деятельности, а строительство лодок и обычная торговля являются по отношению к ней вспомогательными. Это выражается как самой природой института и всеми подготовительными действиями, с одной стороны, так и поведением и непосредственными высказываниями туземцев – с другой.

Кула (а я надеюсь, что читатель получает о ней все более и более полное представление) – это большой и сложный институт, каким бы малозначительным ни казалось его ядро. Для туземцев он представляет один из самых важных жизненных интересов, и в этом своем качестве он обладает церемониальным характером и окружен магией. Можно легко представить, что драгоценности могли бы переходить из рук в руки без каких-либо церемоний или ритуалов, но в обмене кула этого не бывает никогда. Даже и тогда, когда иногда в заморскую экспедицию отправляются маленькие экипажи из одной или двух лодок, привозя домой ваигу’а, – даже и тогда соблюдаются определенные табу и сохраняются предписываемые обычаем традиции отправления, плавания и возвращения; даже и самая маленькая, состоящая из одной лодки, экспедиция является имеющим некое значение племенным событием, о котором знают и говорят во всем районе. Однако характерной является такая экспедиция, в которой принимает участие значительное количество лодок, по-особому организованных и представляющих собой нечто единое. Здесь происходят пиршества, распределение продуктов и другие общественные церемонии; здесь имеется один лидер или капитан экспедиции, и здесь соблюдаются разнообразные правила в добавление к обычным табу и предписаниям, связанным с кула.

Церемониальный характер обмена кула тесно связан с другим его аспектом – с магией. «Вера в эффективность магии преобладает в кула, как и во многих других племенных действиях аборигенов. Магические обряды должны совершаться над мореходным судном во время его постройки для того, чтобы сделать его быстрым, устойчивым и надежным; магия совершается также над судном и для того, чтобы обеспечить ему удачу в кула. Другая система магических обрядов совершается ради предотвращения опасностей плавания. Третьей магической системой, связанной с морскими путешествиями, является собственно магия кула, которую называют мвасила. Она состоит из многочисленных обрядов и заклинаний, причем все они непосредственно воздействуют на сознание (нанола) партнера и делают его податливым, легко управляемым и готовым дарить подарки кула» (op. cit., p. 100).

Ясно, что столь тесно связанный с магическими и церемониальными элементами институт, как кула, не только покоится на мощном фундаменте традиции, но и окружен многими легендами. «Существует богатая мифология кула, в которой присутствуют сказания о тех давних временах, когда мифические предки совершали далекие и рискованные морские путешествия. Благодаря своему знанию магии они умели избегать опасностей, побеждать врагов, преодолевать препятствия и своими деяниями создали много таких прецедентов, которым теперь, согласно племенным обычаям, надлежит строго следовать. Однако их значение для потомков главным образом заключается в том, что посредством их была передана магия, что сделало кула возможной для последующих поколений» (op. cit., p. 100).

В некоторых районах, к которым, однако, тробрианцы не принадлежат, кула связана еще и с траурными торжествами, называемыми со’и. Эта связь интересна и важна, о чем будет рассказано в главе XX.

В больших экспедициях кула участвует много аборигенов – все жители целого района. Однако те географические пределы, которыми ограничен набор членов экспедиции, четко определены. На карте V «мы видим ряд кругов, каждый из которых представляет одну социологическую единицу, которую мы назовем сообществом кула. Сообщество кула состоит из одной или нескольких деревень, жители которых совместно отправляются в большие заморские экспедиции и участвуют в сделках кула как единое целое, сообща совершают магические обряды, имеют общих лидеров и обмениваются драгоценностями в границах одной и той же внешней и внутренней социальной сферы. Таким образом, кула состоит, во-первых, из маленьких внутренних сделок, совершаемых в границах сообщества кула или смежных сообществ и, во-вторых, из больших заморских экспедиций, во время которых происходит обмен вещами между двумя разделенными морем сообществами. В первом случае мы имеем дело с хроническим, постоянным перетеканием предметов из одной деревни в другую или даже в пределах одной и той же деревни. Во втором случае вся совокупность драгоценностей, число которых иногда достигает более тысячи предметов одновременно, обменивается в ходе одной огромной сделки, или, точнее говоря, в ходе многочисленных сделок, совершающихся одновременно» (op. cit., p. 101). «Торговля кула состоит из серии таких периодических заморских экспедиций, которыми соединяют воедино разные группы островов, и благодаря которым ежегодно из одного района в другой перевозятся большие количества ваигу’а и совершается вспомогательная торговля. Эта торговля продолжается, товарами пользуются, однако ваигу’а – браслеты и ожерелья – ходят и ходят по кругу кула» (op. cit., p. 105).

В этой главе было дано краткое, суммарное определение кула. Я перечислил одну за одной все ее самые заметные черты и правила в том виде, в каком они запечатлены в туземных обычаях, повериях и поведении. Это было необходимо для того, чтобы дать общее представление об институте прежде, чем перейти к детальному описанию его действия. Однако никакое краткое определение не может дать читателю полное представление о человеческом социальном институте. Для этого необходимо конкретно объяснить его действие, познакомить читателя с людьми, показать, как они поступают на каждом последующем этапе, и описать все актуальные проявления тех общих правил, которые были представлены абстрактно.

Как уже было сказано выше, обмен кула происходит двояким образом: во-первых, это большие заморские экспедиции, во время которых одновременно перевозятся более или менее значительные количества ценностей. Помимо этого существует и обмен в границах одного острова, когда предметы кула переходят из рук в руки, часто меняя своих обладателей прежде, чем передвинуться на несколько миль вперед.

Большие заморские экспедиции являются наиболее зрелищной частью кула. А еще они содержат гораздо больше публичных церемоний, магических обрядов и установленных обычаев. Они, понятное дело, требуют гораздо более существенной подготовки и предварительных действий. Поэтому мне придется говорить о заморских экспедициях кула гораздо больше, чем о внутреннем обмене.

Поскольку связанные с кула обычаи и поверия изучались в основном на Бойова, то есть на Тробрианских островах, и с точки зрения жителей Бойова, то первым делом я опишу типичный ход заморской экспедиции в то виде, в котором она готовится, организуется и отправляется с Тробрианских островов. Мы начнем с описания постройки лодки, потом перейдем к церемониальному спуску лодки на воду и визитам, связанным с формальным показом лодки, затем мы изберем сообщество Синакета и последуем за туземцами во время одной из их заморских экспедиций, которую мы опишем в подробностях. Она послужит нам примером типичной экспедиции кула в дальние страны. Затем будет указано на те особенности, которыми подобные экспедиции могут отличаться от других ответвлений кула, для чего я опишу экспедицию, отправляющуюся с Добу, а также экспедицию из Киривина на Китава. Рассказ о внутриостровном обмене кула на Тробрианских островах, о некоторых связанных с ним формах торговли и других ответвлениях дополнит этот отчет.

В следующей главе я перейду к описанию предварительных стадий кула на Тробрианских островах начиная с описания лодок.

I

Лодка – это элемент материальной культуры, и в этом своем качестве она может быть описана, сфотографирована, и даже перенесена в музей. Однако (и эту истину зачастую упускают из виду) сама этнографическая реальность лодки не может быть перенесена к ученому домой – даже и в том случае, если ее отличный образчик будет у него прямо перед глазами.

Лодка делается для того, чтобы ее определенным образом использовали, и изготавливают ее для определенной цели, она является средством для этой цели, и мы, изучая туземную жизнь, не должны переворачивать это отношение, делая сам объект фетишем. Изучая же экономические цели, для которых сделана лодка, и те разные способы, которыми ею пользуются, мы начинаем приближаться к более глубокому, этнографическому рассмотрению этой проблемы. Дальнейшие социологические данные о собственности на лодку, выяснение того, кто на ней плавает и каким образом это происходит, сведения о церемониях и обычаях, связанных с ее постройкой, своего рода типичная «история жизни» туземного судна – все это приближает нас к пониманию того, чем в действительности лодка является для аборигена.

Но даже и это все-таки не затрагивает самой живой реальности туземной лодки. Ведь судно, сделано ли оно из древесной коры или из дерева, из железа или из стали, для плавающих на нем мореходов живет своей жизнью и является для них чем-то большим, нежели просто куском имеющего форму материала. Для туземца в не меньшей степени, чем для белого мореплавателя, лодка окружена атмосферой романтики, овеяна традицией и связана с личным опытом. Она является объектом культа и восхищения, живым существом с собственной индивидуальностью.

Мы, европейцы (независимо от того, знаем ли туземную лодку по опыту или по описаниям), привыкшие к нашим необыкновенно развитым средствам водного транспорта, склонны смотреть на туземную лодку свысока и видеть ее в ложной перспективе; мы считаем ее чуть ли не детской игрушкой, неудачной и несовершенной попыткой решить проблему мореходства, которую мы-то сами решили удовлетворительно[42]. Однако для туземца его неуклюжая разлапистая лодка является удивительным, почти чудесным изобретением, чем-то прекрасным (см. снимки XXI, XXII, XL, XLVII, LV). Туземцы окружают ее легендами, украшают самой изысканной резьбой, раскрашивают и декорируют. Она является для них мощным средством овладения природой, позволяющим пересекать опасные моря и добираться до далеких стран. В сознании туземца лодка ассоциируется с полным опасностей плаванием, с надеждами и мечтами, которые он выражает в своих песнях и рассказах. Короче говоря, и в традиции туземцев, и в их обычаях, в их поведении, и в непосредственных высказываниях можно обнаружить глубокую любовь, восхищение и своего рода привязанность к лодке как к чему-то живому и личному, что так характерно для отношения морехода к своему судну. Так вот, именно это эмоциональное отношение туземцев к их лодкам, которое я рассматриваю в качестве глубочайшей этнографической действительности, и должно руководить нами в нашем исследовании других аспектов – обычаев и технологий, связанных с постройкой и использованием лодки; экономических условий и связанных с ними поверий и традиций. Этнология или социальная антропология, наука о человеке не должна оставлять без внимания глубин его «Я», его инстинктивной и эмоциональной жизни.

Взглянув на снимки (например, XXI, XXIV, XXXIX или XLVII), мы получим некоторое представление об общем устройстве туземной лодки: у нее длинный, довольно глубокий корпус, который соединен с бортовым поплавком, идущим параллельно корпусу почти по всей его длине (см. снимки XXI и XXIII), а также с помостом, идущим с одного борта к другому. Легкость материала позволяет туземной лодке погружаться гораздо глубже, чем аналогичному европейскому морскому судну, что придает ей большую плавность хода. Лодка скользит по поверхности воды, плавно касается волн, то скрываемая их гребнями, то опять поднимаясь на них. Испытываешь восхитительное, но страшное ощущение, когда сидишь в легкой лодочке, летящей вперед с поднятым поплавком, круто накренившимся помостом и с постоянно переливающейся через борт водой; или же, еще лучше, вскарабкавшись на помост или на поплавок (последнее возможно только на больших лодках), пересекать море на своего рода летящем плоту, почти что чудом скользящем над волнами.

Иногда волна заливает помост, перехлестывает через него, и лодка – этот на первый взгляд громоздкий квадратный плот, движется вдоль и поперек волн, взлетая над ними с грациозной ловкостью. Когда поднимается парус и его тяжелые, жесткие складки золотистой циновки разворачиваются с характерным свистящим и хрустящим шумом, и лодка начинает свой ход; когда вода с шипением отбегает вниз, а золотой парус пламенеет на фоне ярко-синего моря и неба – тогда романтика мореплавания и впрямь открывается перед тобой в каком-то новом ракурсе.

Естественной реакцией на это описание будет мысль о том, что оно представляет ощущения этнографа, а не туземца. На самом же деле, очень трудно отделить наши собственные ощущения от правильной интерпретации того, что в глубине своего «я» ощущает туземец. Однако если исследователь, говорящий на языке аборигенов и какое-то время живущий среди них, попробует проанализировать и понять их чувства, то он обнаружит, что может правильно оценить их. Вскоре он научится различать, когда поведение туземцев гармонирует с его собственным поведением, а когда, как это иногда случается, от него отличается.

Следовательно, в данном случае не будет ошибкой считать, что хорошая лодка вызывает у туземцев огромное восхищение. Несомненно также, что они быстро оценивают различия в скорости, грузоподъемности и устойчивости разных лодок. Очевидна их эмоциональная реакция на такого рода различия. Когда в тихий день вдруг поднимается свежий ветер, наполняя развернутый парус, и лодка поднимает из воды свой ламина (бортовой поплавок), несется вперед, разбрызгивая воду направо и налево, то не будет ошибкой сказать, что это вызывает у туземцев необыкновенную радость. Каждый кидается занять свое место и живо следит за движениями лодки; некоторые начинают петь, а юноши перегибаются через борт и играют с водой. Они никогда не устают обсуждать хорошие качества своих лодок и анализировать качества разных судов. В прибрежных деревнях близ Лагуны мальчики и юноши зачастую выплывают в море на маленьких лодках и катаются на них просто ради удовольствия, состязаясь друг с другом в скорости и исследуя менее знакомые бухточки. Эти прогулки, несомненно, вызывают у них такое же удовольствие, какое они вызвали бы и у нас.

Рассмотренная изнутри – если мы уже познакомились с ее конструкцией и оценили на собственном опыте ее пригодность для соответствующей цели – лодка не менее привлекательна и выразительна. Когда на морской глади появляется флотилия туземных лодок, совершающих торговую экспедицию или направляющихся в гости, а треугольные паруса судов рассеяны над водой, как крылья бабочек (снимок XLVIII), при гармонических звуках звучащих в унисон сигнальных раковин, – это незабываемое впечатление[43]. Когда же потом приближаются лодки, покачиваясь на голубой воде во всем великолепии их свежих белых, красных и черных раскрасок, с их изящной формы носами, с их бряцающими доспехами из белых раковин каури (см. снимки XLIX, LV) – тогда вы прекрасно понимаете то любовное восхищение, результатом которого являются все те заботы, которые проявляют туземцы, украшая свои лодки. И даже когда лодки не используются и праздно лежат в бездействии на берегу перед деревней – даже тогда они являются характерным элементом пейзажа, в некоторых случаях влияющим на жизнь деревни. Очень большие лодки в некоторых случаях помещают в просторных сараях (см. снимок XXII), являющихся самыми большими из возводимых тробрианцами строений. В других же деревнях, где мореплавание происходит постоянно, лодку, чтобы сохранить ее от солнца, просто прикрывают пальмовыми листьями (см. снимок I, LIII), а туземцы часто сидят на ее помосте, разговаривая, жуя бетель и смотря на море. Меньшие лодки, лежащие на берегу длинными параллельными рядами, готовы к тому, чтобы в любой момент их спустили на воду. Со своими скругленными профилями и сложными конструкциями из жердей и палок они создают одну из самых характерных декораций туземной деревни.

II

А теперь мы должны сказать несколько слов об основных технологических особенностях лодки. И здесь тоже нас не удовлетворит простое перечисление разнообразных частей лодки и их описание – разложение на части безжизненного предмета. Вместо этого я постараюсь показать, как (имея в виду, с одной стороны, предназначение лодки, с другой же, ограниченность технических средств и материалов) строящие лодки туземцы справляются с встающими перед ними трудностями.

Пригодное к мореплаванию судно должно представлять собой водонепроницаемый и способный к погружению корабль значительного объема. Туземцы изготавливают его из выдолбленного бревна. Такая колода может выдерживать довольно значительный груз, поскольку дерево легкое, а выдолбленный объем еще увеличивает его грузоподъемность. Однако, как это легко заметить, такая лодка не обладает боковой устойчивостью. Схематический разрез лодки показан на рис. I (1). По нему видно, что вес с центром тяжести в середине (то есть симметрично распределенный) равновесия не нарушает, однако любой груз, расположенный так, чтобы вызвать момент вращения (то есть силу вращения), действующий на стороны (как это показано стрелками А и В), приведет к тому, что лодка перевернется и опрокинется.

Однако если, как показано на рис. I (2), к выдолбленной из бревна лодке прикрепляется другое, меньшее крепкое бревно (С), то лодка приобретает большую устойчивость, хоть она и не симметрична. Если мы надавим на одну из сторон лодки (А), то это приведет к повороту лодки вокруг продольной оси, так что вторая сторона (B) поднимется – рис. I (3). Колода С поднимется из воды, и ее вес вызовет момент (силу) вращения, пропорциональный перемещению, и остальная часть лодки придет к равновесию. Этот момент обозначен на диаграмме стрелкой R. Тем самым будет достигнута большая (в сравнении с любым давлением на сторону А) устойчивость. Давление на сторону В приведет к погружению колоды, которому ее поплавок оказывает легкое сопротивление. Однако можно увидеть, что устойчивость с этой стороны гораздо меньше, чем с другой. Эта асимметричная устойчивость играет в технике мореходства большую роль[44]. Поэтому, как мы увидим, лодка всегда управляется таким образом, чтобы ее поплавок оставался с наветренной стороны. Потом давление паруса поднимает лодку так, что сторона А давит на воду, а стороны В и С подняты – в этом положении они очень устойчивы и могут выдерживать большую силу ветра. В то же время самый легкий ветер заставит лодку опрокинуться, если он будет дуть в другую сторону, так что стороны В, С погружаются в воду.

Продолжая рассматривать рис. I (2) и (3), мы осознаем, что эта устойчивость лодки будет зависеть от: 1) объема и, особенно, от глубины выдолбленного корпуса; 2) расстояния В – С между выдолбленной колодой и бревном; 3) размеров бревна С. Чем больше эти три величины, тем больше и устойчивость лодки. Неглубокая лодка с невысокими бортами легко может погрузиться в воду; более того, если плавание совершается во время шторма, то волны перельются через край и наполнят лодку водой.

Рис. I. Схема устойчивости лодки и ее конструкции

1) Объем выдолбленной колоды, естественным образом, зависит от длины и толщины бревна. Достаточно устойчивые лодки делаются просто из выдолбленных колод. И все-таки существуют пределы их вместимости, которые быстро достигаются. Однако путем надстройки бортов, прикрепления к ним одной или нескольких досок, как это показано на рис. I (4), можно значительно увеличить объем и глубину без значительного увеличения веса. Так что подобная лодка обладает достаточно высокими бортами, чтобы защитить ее от заливания водой. Продольные доски киривинских лодок в каждом из ее концов замыкаются поперечными досками носа и кормы, которые также украшены более или менее художественной резьбой (см. снимки XXIVc, XLVII).

2) Чем больше расстояние В-С между выдолбленной колодой и бортовым поплавком, тем больше и устойчивость лодки. Поскольку момент вращения является равнодействующей расстояния В-С (рис. I) и веса бревна С, то, следовательно, понятно, что чем больше расстояние, тем большим будет и этот момент. Однако слишком большое расстояние будет мешать маневренности лодки. Всякая действующая на бревно сила легко перевернет лодку, а поскольку туземцы, чтобы управлять лодкой, должны перейти на поплавок, расстояние В-С не должно быть слишком большим. На Тробрианах расстояние В-С составляет около четверти (или несколько меньше) всей длины лодки. В больших мореходных лодках оно всегда закрыто помостом. В некоторых других районах это расстояние гораздо больше и, кроме того, лодки имеют оснастку другого типа.

3) Размер бревна С, образующего поплавок. В больших мореходных лодках бревно обычно имеет большие размеры. Однако поскольку большой кусок дерева, если он пропитается водой, становится очень тяжелым, слишком толстое бревно не годится.

Такова основа конструкции лодки в ее функциональном аспекте, прояснить который нам помогут дальнейшие описания плавания, строительства лодки и ее применения. Хотя я и сказал, что технические особенности не столь существенны, однако без знания о них нам не понять упоминаний об управлении лодкой и о ее оснастке.

Тробрианцы пользуются лодками для достижения трех основных целей, которым соответствуют три типа лодок. Прибрежное судоходство (а особенно в лагуне) требует маленьких, легких и удобных лодок, называемых кево’у (см. рис. II, (1) и снимок XXIV вверху на первом плане и XXXVI справа); для рыбной ловли служат более крупные и более приспособленные лодки, называемые калипоуло (см. рис. II (2) и снимок XXIV и XXXVI слева, а также XXXVII); наконец, для далеких морских экспедиций необходимы самые большие лодки, обладающие значительной грузоподъемностью, большим водоизмещением и большей прочностью конструкции. Лодки этого типа называются масава (см. рис II (3) и фото XXI, XXIII и т. д.). Словом вага обозначают все разновидности парусных судов вообще.

Рис. II. Схема отсеков лодки

О двух первых разновидностях лодок необходимо сказать всего лишь несколько слов для того, чтобы посредством сравнения с ними получить более ясное представление о лодках третьего типа. О конструкции самых маленьких лодок в достаточной мере можно судить по чертежу (I) на рис. II. Из него ясно, что это простая выдолбленная колода, соединенная с поплавком. У нее никогда нет ни надстройки из досок, ни резных бортов, ни, как правило, какого-либо помоста. С экономической точки зрения такая лодка всегда находится в собственности одного человека и служит его личным потребностям. Лодкам этого типа не приписывается ничего ни мифологического, ни магического.

Тип (2), как это можно видеть на рис. II (2), по своей конструкции отличается от типа (1) тем, что он тщательно закрыт, надстроенными из досок бортами, и имеет резьбу на носу. Конструкция из шести шпангоутов помогает держать доски прочно прикрепленными к выдолбленному корпусу. Такие лодки встречаются в рыбацких деревнях, которые организованы в несколько рыболовецких команд, во главе каждой из которых имеется свой вожак. Он же является и собственником лодки, он осуществляет рыболовную магию и, помимо прочих привилегий, получает главную часть улова. Однако de facto все члены его экипажа имеют право пользоваться лодкой и участвовать в разделе улова. И здесь мы знакомимся с тем фактом, что собственность у аборигенов – это не простой институт, поскольку подразумевает наличие определенных прав у некоторого числа людей в сочетании с особым правом и титулом собственника у одного человека. Со строительством и использованием этих лодок связано много магических рыбацких обрядов, табу и обычаев, которые и являются предметом некоторых менее значительных мифов.

Куда более совершенным техническим устройством, большей пригодностью для мореплавания и более тщательной постройкой отличаются мореходные лодки третьего типа (см. рис. II (3)). Они, несомненно, являются наивысшим достижением туземного кораблестроения. С технической стороны они отличаются от описанных выше типов, скорее, количеством потраченного на их постройку времени и тщательностью обработки деталей, нежели чем-то существенным. На них имеется воздвигнутая над выдолбленной колодой надстройка из досок, замкнутая со всех сторон резными поперечными досками носа и кормы, которые поддерживаются другими – продольными, овальной формы досками. Вся обшивка из досок удерживается благодаря шпангоутам, как и во втором типе рыбацких лодок – калипоуло, однако все части пригнаны и обработаны гораздо совершеннее, связаны более прочными лозами и лучше просмолены. Резьба, которая на рыбацких лодках зачастую довольно невыразительна, здесь просто совершенна. Собственность на эти лодки является куда более сложной, а их строительство неразрывно связано с племенными обычаями, церемониями, магическими ритуалами, причем последние основаны на мифологии. Магия над ними всегда совершается в тесной связи с экспедициями кула.

III

IV

В. Социология собственности на лодку

Собственность, если понимать это слово в самом широком смысле, является отношением (зачастую весьма сложным) между объектом и тем обществом, в котором он находится. В этнографии исключительно важно употреблять это слово в каком-либо более узком смысле, чем тот, что определен здесь, поскольку типы собственности, встречающиеся в разных частях света, значительно отличаются друг от друга. Особенно грубой ошибкой было бы использование слова «собственность» в том очень ограниченном значении, которое придается ему в нашем обществе. Ведь очевидно, что такое значение предполагает существование очень высоко развитых экономических и правовых условий (таких, которые имеют место именно у нас), и потому термин «собственность» в том смысле, в котором мы его употребляем, по отношению к туземному обществу бессмыслен. Или, что еще хуже, такое употребление привело бы к тому, что в наше описание были привлечены предвзятые представления и мы, прежде чем начинать рассказывать о туземной специфике, уже исказили бы представление читателя.

В каждом типе туземного общества собственность, естественно, имеет специфический, отличный от других смысл, поскольку в каждом типе обычаи и традиции связывают с этим словом разные совокупности функций, обрядов и привилегий. Более того, различно и социальное положение тех, кто этими привилегиями пользуется. Между чисто индивидуальной собственностью и коллективизмом существует целый диапазон промежуточных связей и сочетаний.

На Тробрианских островах существует слово, которое, можно сказать, приблизительно выражает понятие собственности: это приставка толи, за которой следует наименование того предмета, которым обладают. Так, сложное слово (произносимое слитно) толи-вага означает «собственник» или «хозяин» лодки (waga); толи-багула – хозяин огорода (багула – огород); толи-бануква – собственник свиньи; толи-мегва – обладающий магией, специалист в магии и т. д. Этим словом нужно пользоваться как ключом к пониманию туземных понятий, но и здесь этим ключом следует пользоваться осторожно. Ведь, во-первых, как и все абстрактные туземные слова, оно относится ко многим понятиям и имеет разные значения в разных контекстах. Но даже и по отношению к одному предмету, претендовать на владение им могут несколько людей – претендовать на то, чтобы быть по отношению к нему толи. Во-вторых, людям которые de facto обладают полным правом пользования предметом, может быть не позволено именовать себя толи этого предмета. Это станет ясным на конкретном примере лодки.

Слово толи в этом случае ограничено только одним человеком, который называет себя толи-вага. Иногда его ближайшие родственники по материнской линии (такие как братья и племянники по материнской линии) могут называть себя коллективно толи-вага, но это, однако, было бы злоупотреблением этим словом. Теперь даже сама привилегия исключительного употребления этого титула ценится у туземцев очень высоко. С этим свойством социальной психологии тробрианцев, то есть их характерным тщеславием, честолюбием и жаждой известности и признания, читатель очень хорошо познакомится позже. Туземцы, для которых столь значительны кула и морские экспедиции, название лодки будут связывать с именем того, кто является ее толи; они будут отождествлять его магические силы с удачливостью в плавании и в кула; они будут часто рассказывать о том-то или том-то, который там-то и там-то плавает на своем быстром судне, причем имя этого человека будет использоваться вместо названия лодки.

Возвращаясь теперь к детальному определению этого отношения, следует подчеркнуть, что самой важной его чертой является то, что оно всегда основано на личности вождя или главы общины. Как это мы видели в нашем кратком рассказе о социологии тробрианцев, деревенское сообщество всегда подчинено власти одного вождя или главы общины. Каждый из них (независимо от того, простирается ли его власть на маленькую местную деревню или на целый район) имеет возможность сосредоточить в своих руках некую часть урожая – в случае вождя весьма значительную, а в случае главы общины сравнительно небольшую, но всегда достаточную, чтобы покрыть излишки расходов, неизбежных для совместных предприятий. Он также обладает и тем туземным богатством, которое сконцентрировано в форме ценных предметов, называемых ваигу’а. И в этом случае начальник будет иметь небольшое их количество, а большой вождь – большое. Однако каждый, кто хоть что-нибудь значит, должен обладать по крайней мере несколькими каменными ножами, несколькими поясами калома и некоторым количеством кува (маленьких ожерелий). Таким образом, во всех типах племенных предприятий вождь или глава деревни способен нести тяжесть расходов, но он же получает от дела главную прибыль. Когда речь идет о лодке, то, как мы видели, вождь выступает в роли главного организатора при ее постройке и обладает титулом толи.

Значительное экономическое положение сопряжено с его непосредственной силой, которой он обязан высокому рангу или традиционному авторитету. В случае небольшого начальника авторитет объясняется тем, что он стоит во главе большой группы родственников (тотемического субклана). Сочетание того и другого позволяет ему распоряжаться работой и вознаграждать за нее.

Титул толивага, помимо того общего социального отличия, которое он дает человеку, подразумевает и совокупность определенных общественных функций в отношении их индивидуального носителя.

1) Прежде всего это формальные и церемониальные привилегии. Так, толивага имеет привилегию выступать от имени своего сообщества по всем вопросам, касающимся плавания или постройки лодки. Он собирает, в зависимости от ситуации, формальный или неформальный совет и ставит вопрос о том, когда выйти в плавание. Это право инициативы является чисто номинальным, поскольку как в отношении постройки лодки, так и плавания, даты предопределены внешними причинами, такими как нанесение ответных визитов заморским племенам, временем года, обычаями и т. д. Тем не менее, формальная привилегия строго закреплена за толивага, и она высоко ценится. Положение хозяина и руководителя церемоний и главного уполномоченного остается неизменным на протяжении последовательных стадий постройки лодки и ее последующего использования (с этим мы еще встретимся на всех церемониальных стадиях кула).

2) Экономическая польза и преимущества, которые дает владение лодкой, не принадлежат исключительно толивага. Однако он получает от этого львиную долю. Он, разумеется, и при всех обстоятельствах пользуется привилегией абсолютного первенства, когда речь идет об участии в экспедиции. Он всегда и во всех случаях получает самую большую часть драгоценностей кула и других вещей. Этим, однако, он обязан своему положению вождя или начальника, потому об этом, пожалуй, и не стоило бы упоминать в этом разделе.

Однако весьма определенным и строго индивидуальным преимуществом является возможность сдавать свою лодку напрокат и получать за это плату. Лодку можно (что зачастую и случается) брать напрокат у начальника, который в данном сезоне не намерен выходить в плавание; арендует ее, как правило, человек из другого района, собирающийся в экспедицию. Причиной этого является то, что тот вождь или начальник, который занимает лодку, в данное время может не иметь возможности починить свою лодку или построить новую. Плата за аренду называется тогуна и состоит из ваигу’а. Кроме того, лучшие из добытых во время экспедиции ваигу’а должны быть отданы тому, у кого бралась напрокат лодка[47].

3) Толивага имеет определенные социальные привилегии и осуществляет в управлении лодкой определенные функции. Так, он выбирает себе тех спутников, которые поплывут в его лодке. Он же обладает номинальным правом выбирать или отвергать тех, кто должен поехать с ним в экспедицию. Но и здесь привилегия оказывается во многом урезанной в силу тех ограничений, которые естественно накладываются на вождя. Так, с одной стороны, его вейола (родственники по материнской линии) могут в соответствии со всеми туземными представлениями о праве и законе, безусловно претендовать на лодку. И опять-таки человека, который обладает высоким рангом, лишить участия в экспедиции можно лишь с большим трудом в том случае, если он изъявил желание ехать и против него нет никаких особых возражений. Если же такие возражения есть, если этот человек обидел вождя и был с ним в плохих отношениях, то тогда он и сам не будет даже и пытаться стать участником экспедиции. И этому есть несколько реальных примеров. Другой категорией людей, имеющих de facto право на путешествие, являются специалисты по мореходству. В таких прибрежных деревнях, как Синакета, их много, но во внутренних деревнях, таких как Омаракана, их всего несколько. Так что в этих удаленных от берега местах есть такие люди, которые садятся в лодку всякий раз, когда бы она ни использовалась. Этим людям есть что рассказать обо всем, что связано с плаваниями, и тем не менее они никогда не осмеливаются назвать себя толивага, и даже будут решительно отказываться от этого титула, если его им дадут. Итак, подводя итоги, можно сказать, что привилегия вождя в выборе команды ограничена двумя обстоятельствами – социальным рангом и пригодностью к мореходству тех, кого он может выбрать. Как мы видели, он выполняет и определенные функции при постройке лодки. Впоследствии мы увидим, что он обладает и определенными функциями в самой экспедиции.

4) Особой обязанностью, подразумеваемой титулом толивага, является совершение им магических обрядов. Совершенно очевидно, что магия во время постройки лодки совершается специалистом, но магию, связанную с мореплаванием и с обменом кула, совершает толивага. Последний, по определению, должен знать магию лодки. Роль в этом магии, связанных с нею табу и особых церемониальных обычаев, будет прояснена в предстоящем рассказе об экспедиции кула.

V

С. Социальное разделение функций в подборе членов экипажа и в мореплавании

Сейчас, в этом разделе, мы лишь очень немногое можем сказать по этому поводу. Ведь для того, чтобы понять это, нам нужно больше знать о технических деталях плавания. Позднее мы еще вернемся к этому (глава IX, раздел II) и расскажем о реальной социальной организации экипажа. Здесь же можно сказать, что определенное число людей выполняют определенные, порученные им задачи, и строго их выполняют. Как правило, человек, который специализируется, скажем, как рулевой, всегда будет приставлен к рулю. Функции капитана, сопряженной с определенными обязанностями, полномочиями и ответственностью, не существует как положения, отличного от толивага. Владелец лодки всегда будет руководить плаванием и отдавать приказания (при условии, что он является хорошим мореходом). В противном случае лучший моряк команды скажет, что нужно делать, когда возникают конкретные трудности или опасности. Однако же, как правило, каждый знает свою задачу и при нормальном ходе событий ее выполняет.

Здесь нам следует вкратце рассказать о тех конкретных деталях, которые относятся к размещению лодок на Тробрианских островах. Взглянув на карту острова Бойова, мы легко поймем, что разные его районы не отличаются одинаковыми условиями для плавания и не все они имеют прямой выход к морю. Более того, рыбацкие деревни у Лагуны, где плавание на лодках и ловля рыбы происходят постоянно, имеют, естественно, больше возможностей для совершенствования в искусстве мореплавания и кораблестроения. Да мы и впрямь убеждаемся в том, что в деревнях двух расположенных в глубине острова районов – Тилаталу и Кубома – ничего не знают о строительстве лодок и мореходстве: там у них вообще нет лодок; в деревнях в районе Киривина и на восточном побережье Луба, имеющих опосредованный выход к морю, имеется только по одной лодке в каждой и всего несколько специалистов по постройке лодок; тогда как в деревнях около Лагуны живут хорошие моряки и прекрасные строители лодок. Лучшие центры строительства лодок находятся на островах Вакута и Каулеула; а в меньшей степени это ремесло процветает в деревне Синакета. Остров Китава – это традиционный центр строительства лодок, и в наше время самые красивые лодки и лучшие резные украшения лодок делаются именно там. Этот остров, хотя в действительности он относится скорее к восточной, нежели к западной ветви южных массим, мы должны были описать в данном исследовании, поскольку вся связанная с лодками мифология жителей Бойова и все производство лодок связаны с Китава.

В настоящее время на Тробрианах и на Китава имеется около шестидесяти четырех лодок масава. Из них примерно четыре относятся к северному району, где кула не совершается; все остальные строятся и используются для обмена кула. В предыдущих главах я говорил о «сообществах кула», то есть о таких группах деревень, которые совершают кула сообща: они вместе отправляются в заморские экспедиции и ведут внутренний обмен кула друг с другом. Мы распределим лодки по группам в зависимости от того сообщества кула, к которому они принадлежат:

Киривина 8 лодок

Луба 3 лодки

Синакета 8 лодок

Вакута 22 лодки

Каулеула около 20 лодок

Китава около 12 лодок

Общая сумма лодок в сообществах кула – 60 лодок.