Избранное. Аргонавты западной части Тихого океана Малиновский Бронислав

I

Постройка мореходной лодки (масава) неразрывно связано с общим процессом кула. Как уже было сказано ранее, во всех тех деревнях, где происходит обмен кула, лодки масава строятся и починяются лишь в тесной связи с ним. То есть как только принимается решение об экспедиции кула и назначается ее дата, все лодки деревни должны пройти осмотр, а те, которые уже слишком стары для ремонта, должны быть заменены новыми. Так как осмотр лодки только чуть-чуть отличается от строительства на последних, церемониальных стадиях процедуры, то приведенное в этой главе описание охватывает и то, и другое.

Для туземца постройка лодки является первым звеном в цепи действий кула. С того момента, как срубается дерево под лодку и вплоть до возвращения из заморского путешествия идет один непрерывный поток событий, следующих один за другим в правильной последовательности. Но дело этим не ограничивается: как мы увидим, технические действия, связанные с постройкой лодки, прерываются и отмечаются магическими обрядами. Некоторые из них относятся к лодке, другие – к кула. Так, постройка лодки и первая стадия кула тесно взаимосвязаны, а спуск лодки на воду, и в особенности кабигидойа (формальный визит показа), являются в одном отношении заключительными действиями постройки лодки, а в другом – они принадлежат кула. Поэтому описанием постройки лодки мы начинаем рассказ о длинной череде событий, составляющих экспедицию кула. Никакое описание кула не может считаться полным, если в нем опускается рассказ о постройке лодки.

В этой главе события будут описываться в той очередности, в какой они происходят при нормальном течении племенной жизни, идущей в согласии с требованиями обычая и предписаниями верований, причем последние действуют гораздо более строго и сурово, чем первые. При описании этой последовательности необходимо помнить о том строго определенном социологическом механизме, который лежит в основе этих действий, и о всей действующей системе понятий, регулирующих труд и магию. Социальная организация была описана в предыдущей главе. Напомним, что владелец, специалисты, небольшая группа помощников и все сообщество являются социальными факторами, каждый из которых выполняет особую функцию в организации и выполнении работы. Что же касается тех магических представлений, которые управляют различными обрядами, то они будут проанализированы позже – и в этой, и в некоторых последующих главах, а также в главе XVII. Здесь же мы ограничимся утверждением о том, что они относятся к нескольким различным системам представлений. Одна из идей основана на мифе о летающей лодке и непосредственно относится к лодке: она нацелена на то, чтобы наделить лодку общим превосходством, в особенности наделив ее скоростью. Обряды другого типа в реальности представляют собой вызов духов и нацелены на предотвращение злых чар (булубвалата), которых туземцы очень боятся. Третьей системой магии (совершаемой при постройке лодки) является магия кула, основанная на собственном мифологическом цикле. Хотя она и совершается над лодкой, однако ее целью является сделать толивага удачливым в сделках кула. И, наконец, в самом начале процедуры имеются некие магические обряды, направленные на токвай – злобного лесного духа.

Постройка лодки происходит в две главные стадии, которые различаются характером работы, сопутствующей им магией и общим социологическим контекстом. На первой стадии подготавливаются составные части лодки. Срубают большое дерево, вытесывают из него бревно, превращая в колоду, потом его выдалбливают и получают колоду для лодки. Приготавливаются планки, доски, шесты и жерди. Все это делается в ходе медленной, неторопливой работы, которую совершает кораблестроитель при содействии нескольких помощников, обычно его родственников или друзей (или же родственников или друзей толивага). Этот этап занимает, как правило, много времени – от двух до шести месяцев, – а работа происходит урывками или тогда, когда позволяют другие занятия, или когда придет настроение. Сопровождающие эту работу заклинания и обряды относятся к магии токвай и к циклу летающей лодки. На этом же первом этапе покрывается резьбой и нос лодки. Иногда это делает сам строитель, а иногда, если он не умеет, это делает другой специалист.

Вторая стадия осуществляется посредством интенсивного коллективного труда. Этот этап, как правило, продолжается недолго (возможно, неделю или две, включая перерывы в работе). Настоящая же работа, в которой энергично участвуют все жители деревни, длится всего три-пять дней. Она заключается в соединении планок и досок носа, а если они не вполне подходят друг к другу, то их приходится соответствующим образом обрабатывать, а потом связывать. Следующий день посвящен привязыванию поплавка и прикреплению помоста. Конопаченье и раскраска лодки осуществляются за один прием (или, может, за два), а вот парус изготавливается уже на следующий день. Эти сроки лишь приблизительны, поскольку и размеры лодки, и количество участвующих в совместной работе людей значительно варьируется. Второй стадии постройки лодки сопутствует магия кула и несколько заклинаний лодки, причем магические ритуалы совершает владелец лодки, а не строитель или специалист, который, однако, руководит технической стороной работы, в чем ему помогают (делом и советами) строители из других деревень, а также специалисты по мореходству, толивага и другие авторитеты. Стягивание лодки особо крепкой веревкой под названием вайуго сопровождается самыми, пожалуй, важными обрядами и заклинаниями, относящимися к магии летающей лодки.

II

III

IV

Теперь лодка полностью почти готова для спуска на воду. Однако прежде чем перейти к описанию церемонии спуска на воду и связанных с этим празднеств, следует сделать еще одно-два ретроспективных общих замечаний об уже описанных действиях.

Все действия первого этапа постройки лодки (то есть рубка дерева, выдалбливание колоды и изготовление других составных частей, а также связанные со всем этим магические обряды) совершаются только тогда, когда строится именно новая лодка.

А вот действия второго этапа должны совершаться над всеми лодками перед каждой большой заморской экспедицией кула. Для этого нужно все лодки заново перевязать, заново законопатить и перекрасить. Это, естественно, требует того, чтобы все они были разобраны на части, а затем снова перевязаны, законопачены и покрашены, точно так же, как это делается с новой лодкой. В этом случае над обновляемой лодкой совершаются, в соответствующем порядке, все магические обряды, сопутствующие этим трем процессам. Поэтому о втором этапе постройки лодки можно сказать, что он не только происходит в связи с кула, но что ни одна большая экспедиция никогда без него не происходит.

Мы уже описали магические обряды и отметили те идеи, которые стоят за каждым из них. Однако нужно упомянуть еще о нескольких общих характеристиках. Во-первых, о том, что можно назвать «церемониальным измерением» магических обрядов. Вопрос тут в том, в какой мере члены сообщества участвуют в совершении ритуала (если они участвуют вообще), активно ли они участвуют или просто живо следят за ним и ведут себя как заинтересованные зрители; или же они, хотя они при нем и присутствуют, обращают на него мало внимания или проявляют лишь незначительный интерес.

На первом этапе постройки лодки обряды совершаются самим магом, иногда всего лишь с несколькими помощниками-ассистентами. Деревенская публика в целом не испытывает особого интереса и не слишком увлечена, чтобы участвовать в этих церемониях; да к этому ее и не обязывает обычай. По своему общему характеру эти ритуалы больше похожи на демонстрацию технических действий, чем на церемонию. Например, приготовление трав для магии лигогу и чтение над ними заклинаний выполняются в сухой, деловой манере, а в поведении мага и тех, кто случайно собрались вокруг него, ничто не указывает на то, что в рутинной работе происходит что-то особенно интересное.

Магические обряды второго этапа самим фактом своего проведения привлекают всех тех, кто помогает собирать и связывать лодку, однако в целом при совершении этих ритуалов этим людям не поручается выполнять какую-то особую, только им порученную задачу. Что касается внимания и поведения во время совершения магии, то, конечно, многое зависит от того, является ли совершающий церемонию маг занимающим высокое положение вождем или каким-то человеком низкого ранга. Однако в любом случае будет соблюдаться определенный декорум и даже царить молчание. Но многие из присутствующих могут, если захотят, повернуться и уйти. Маг производит впечатление не верховного жреца, проводящего торжественную церемонию, но скорее специалиста-профессионала, выполняющего важную часть работы. При этом надо помнить, что сами обряды исключительно просты, а публичное произнесение заклинаний делается быстро, низким голосом без каких-то особенных голосовых эффектов. Более того, некоторые обряды (связанные, например, с конопаченьем или же обряды вайуго) совершаются (по крайней мере в некоторых разновидностях магии) в хижине мага без каких-либо помощников (это же относится и к раскраске черным цветом).

Вторым, имеющим общее значение, моментом можно назвать строгость исполнения магических ритуалов. В магии лодки, например, никогда нельзя опускать такие обряды, как изгнание токвай, ритуальное перерезание каната, на котором тянули лодки, магия топора (лигогу), магия связывания лодки бечевой (вайуго), магия конопаченья и магия раскраски черной краской. В это же время другие обряды не являются обязательными, хотя некоторые из них, как правило, совершаются. Но даже и те, которые считаются необходимыми, не имеют такого же значения в туземной мифологии и туземных представлениях, которое четко выражено в поведении туземцев и в их манере говорить об этих обрядах. Так, например, общим термином для магии лодки является вайуго или лигогу, из чего можно заключить, что эти два заклинания считаются важнейшими. Абориген скажет, что его вайуго лучше, чем вайуго кого-то другого, или что он научился своему лигогу у отца. И опять, как это мы увидим в мифе о лодке, оба этих обряда здесь упоминаются эксплицитно. И хотя изгнание токвай совершается всегда, туземцы определенно считают этот обряд менее важным. То же самое можно сказать о магии конопачения и о магии раскраски черным.

Очень интересный момент, хотя и не столь общераспространенный, относится к черной магии (булубвалата) и к нарушенным табу. Я уже упоминал о нескольких экзорцизмах, направленных против этих влияний, но здесь нужно сказать о них еще несколько слов. Словом булубвалата называют все виды черной магии или чародейства. Именно черная магия, направленная на свиней, заставляет их убегать от их владельцев в чащу. Существует булубвалата, ослабляющая привязанность жены или любовницы; известна черная магия против огородов и (наверное, самая страшная) черная магия против дождя, вызывающая засуху и голод. Большой страх вызывает также черная магия против лодок, делающая их медлительными, тяжелыми и непригодными для мореходства. Многие мужчины говорили, что знают эту магию, однако раздобыть ее формулу этнографу очень трудно, и мне удалось записать лишь одну из них. Предполагается, что эта магия всегда должна совершаться владельцами лодок против того судна, которое они считают особо опасным соперником собственного.

Существует много табу, относящихся к уже построенной лодке, с которыми мы еще познакомимся позже, когда речь пойдет о плавании и управлении лодкой. Однако еще до начала этой стадии каждое загрязнение нечистым веществом той колоды, из которой выдалбливается лодка, может сделать ее медленной и плохой. К таким же плохим последствиям может привести ходьба по колоде для лодки или стояние на ней.

Здесь стоит упомянуть еще об одном пункте. Как мы видели, первый магический обряд второго этапа постройки лодки совершался над досками носа и кормы. Само собой, возникает вопрос, а не имеют ли рисунки на этих досках какого-либо магического смысла. Нужно ясно понять, что любые догадки или умозрения о происхождении какого-либо явления должны быть сурово устранены из предпринимаемого здесь типа этнографической полевой работы. Два типа фактов должен рассматривать этнограф ради получения социологически эмпирического ответа. Прежде всего он должен прямо спросить туземцев, изготавливаются ли для магических целей сами по себе доски носа или какие-либо из их декоративных украшений. Однако когда бы в Киривина такой вопрос ни задавался – или рядовому человеку или даже специалисту по магии лодки и резьбе, – на него всегда будет дан отрицательный ответ. Затем исследователь должен разузнать, нет ли в обрядах и формулах упоминаний о досках носа или о каких-нибудь декоративных мотивах на них. Но и в этом случае очевидность в целом будет негативной. Разве что в одном заклятии, да и то относящемся не к лодке, а к магии кула (ср. ниже главу XIII, раздел II, заклинание Кайикуна Табуйо), можно найти намек на доски носа, да и то лишь на такое название, которое описывает их вообще, без указания на какой-то особый декоративный мотив. Таким образом, единственная связь между декором лодки и ее магией заключается в том, что над ними совершается два магических обряда, об одном из которых мы уже упоминали, а о другом предстоит упомянуть в начале следующей главы.

На деле описание лодки, все приведенные в этой главе данные относятся только к одному из двух типов тех мореходных лодок, которые встречаются в сфере кула. Туземцы восточной половины кольца кула пользуются более крупными (а в некоторых отношениях и лучшими) лодками, нежели масава. Главное различие между восточной и западной разновидностями состоит в том, что у более крупных лодок имеются более высокие борта и, следовательно, их грузоподъемность больше, а погружаться они могут глубже. А более глубокое погружение повышает сопротивляемость при дрейфе, что позволяет лодкам плыть ближе к ветру. Следовательно, восточные лодки могут маневрировать, и потому плавающие на них туземцы более независимы от направления ветра. С этим связано также и положение мачты, которая на таких лодках ставится посередине и прикрепляется постоянно, а не снимается в конце каждого плавания. А потому, понятно, нет необходимости изменять ее положение всякий раз, когда лодка изменяет свой курс по отношению к ветру.

Я не видел, как строят нагега – так называются эти лодки, – но думаю, что в техническом отношении ее постройка гораздо более трудная, чем постройка масава. Мне говорили, что и магия, и церемониал, связанные с постройкой лодки, для обоих типов лодок почти одинаковы.

Нагега, то есть лодка более крупного и более пригодного для морских путешествий типа, используется в участке кольца кула начиная с Гава и до Тубетубе. Кроме того, такие лодки встречаются в некоторых частях региона Массим, лежащего вне кольца кула. Это, например, остров СадИст и окружающие его меньшие острова. А на континенте Новой Гвинеи встречаются они у южных массим. Но хотя их использование и весьма широко распространено, изготавливаются они только в нескольких местах. Важнейшими центрами постройки нагега являются Гава, несколько деревень на острове Вудларк, остров Панайати и еще, может быть, одно-два места на острове Мисима. Оттуда лодки торговым путем расходятся по всему региону, и фактически это одна из важнейших форм торговли в этой части мира. Лодки масава используются и изготавливаются в районах Добу, на островах Амфлетт, на Тробрианах, на Китава и Ива.

Заслуживающим внимания обстоятельством в связи с этими двумя типами лодок является то, что на протяжении последних двух поколений один из этих типов распространялся за счет другого. Согласно достоверной информации, собранной в разных местах на Тробрианских островах и островах Амфлетт, тип нагега (то есть более тяжелые, более ценные для мореходства и более пригодные для плавания лодки), некоторое время назад был вытеснен с островов Амфлетт и Тробриан: лодки масава – во многих отношениях уступающие нагега, но более быстрые и более легкие для постройки, заменили лодки более крупного типа. В давние времена (то есть два – три поколения назад) на островах Ива, Китава, Киривина, Вакута и Синакета использовались исключительно нагега, тогда как жители островов Амфлетт и Кайлеула обычно использовали нагега, хотя иногда плавали и в лодках масава. Настоящей родиной и главным центром масава был Добу. Когда начались эти перемены и когда они закончились, лично я сказать не могу. Но факт таков, что теперь даже и деревни Китава и Ива производят меньшие лодки масава. Таким образом, один из важнейших культурных элементов в этих районах распространяется с юга на север. Но есть и еще один вопрос, по которому мне не удалось найти достоверную информацию, а именно: привозились ли на Тробрианы в давние времена нагега с Китава или же они делались на месте руками приглашенных умельцев (как это бывает иногда в Киривина даже и сейчас), или, возможно, сами тробрианцы умели строить эти большие лодки. И всё-таки несомненно, что в былые времена туземцы с Китава и Ива сами делали лодки нагега. Миф Кудайури (см. главу XII) и связанная с ним магия относится к лодке этого типа. Таким образом, во всяком случае в этом районе (и, вероятно, также и на островах Тробриан и Амфлетт) не только использование, но и изготовление крупных лодок было вытеснено использованием и изготовлением меньших лодок масава, которые теперь распространены в этих местах повсюду.

I

Лодка, источник гордости ее владельцев и строителей, предмет восхищения большого числа зрителей, раскрашена и украшена. Теперь она готова к спуску на воду. Новое судно – это не просто очередной предмет хозяйства. Это нечто большее. Лодка – это вызванное к жизни новое существо, – нечто такое, с чем будут связаны грядущие судьбы мореходов, которые от нее будут зависеть. Нет сомнений, что именно такого рода чувства охватывают аборигенов, которые выражают их в обычаях и поведении. Лодке дают личное имя, и она становится предметом глубокого интереса всей округи. Ее качества, эстетические достоинства, предполагаемые преимущества или недостатки обсуждаются по вечерам у очагов. Владелец лодки, его родственники и близкие ему жители деревни будут говорить о ней с привычным бахвальством и преувеличениями, а все прочие будут выражать живое желание увидеть ее в действии. Таким образом институт церемониального спуска лодки на воду является не просто предписываемой обычаем формальностью, но отвечает психологическим потребностям общества, возбуждает большой интерес и собирает большое число людей даже и тогда, когда лодка принадлежит маленькому сообществу. А если спускается на воду лодка большого вождя, будь то Касана’и или Омаракана, Оливилеви или Синакета, то на побережье собирается до тысячи аборигенов.

Эта торжественная публичная демонстрация готовой лодки, полностью выкрашенной и украшенной, гармонирует не только с чувствами туземцев по отношению к новому судну; она согласуется с их общим отношением к результатам хозяйственной деятельности. В земледелии или рыболовстве, в строительстве жилищ или ремесленном производстве всегда наблюдается тенденция выставлять продукты своего труда напоказ, раскладывать их и даже украшать (по крайней мере, некоторые их типы), чтобы вызвать большой эстетический эффект. В рыболовстве мы встречаем всего лишь следы этой тенденции, но уже в земледелии она приобретает весьма большие размеры, а держание в руках, приведение в порядок и показывание земледельческой продукции является одной из характерных проявлений племенной жизни, отнимающей много времени и труда[53].

Вскоре после окончания раскраски и украшения лодки назначается дата церемониального спуска на воду и пробного рейса, или торжеств под названием тасасориа. Известие об этом передается вождям и начальникам соседних деревень. Те из них, кто имеет собственные лодки и принадлежит к одному и тому же сообществу кула, всегда должны приплывать на лодках и принимать участие в устроенной по этому случаю своего рода регате. Поскольку новая лодка всегда строится в связи с экспедицией кула, а другие лодки того же сообщества должны быть или отремонтированы, или заменены другими, то, как правило, в день тасасориа на побережье собирается целая флотилия новых или обновленных лодок. Все они сверкают свежими красками, украшениями из раковин каури и выбеленными лентами пандануса.

Сам спуск на воду начинается обрядом мвасила (магия кула) под названием Кайталула вадола вага («пачкание красным губ лодки»). Аборигены снимают сплетенные листья кокосовой пальмы, которые защищают лодку от солнца, и толивага произносит заклятье над куском красной охры и мажет ею нос и корму лодки. Мажут охрой и каждый конец специальной раковины каури, привязанной к носу (табуйо). Потом лодку спускают на воду. Жители деревни сталкивают ее в воду по поперечно уложенным кускам дерева, выполняющим роль катков (см. фото XXX). Это происходит под крики и гомон, которыми всегда сопровождается работа, которую предстоит выполнить в торжественной и церемониальной манере, – как, например, тогда, когда мужчина приносит и церемониально дарит урожай мужу своей сестры или когда земледелец складывает дары – ямс и таро – перед домом рыбака, или когда тот в свою очередь дарит ему в ответ рыбу.

Так после долгой сложной работы и церемониальных торжеств, после технических трудов и магических обрядов лодка наконец спущена на воду.

После спуска лодки на воду происходит пир или, точнее сказать, раздача продуктов (сагали) с соблюдением всех формальностей и ритуалов. Такая раздача совершается всегда, когда толивага строил лодку не сам и когда он, следовательно, должен заплатить строителю лодки и его помощникам. Раздача продуктов происходит также и тогда, когда спускается на воду судно большого вождя; делается это для того, чтобы отпраздновать это событие, продемонстрировать его богатство и щедрость и дать пищу тем многочисленным людям, которых приглашали помогать в постройке лодки.

После завершения сагали (церемониальной раздачи продуктов), которая происходит, как правило, в полдень, новая лодка оснащается, на ней поднимается мачта и прикрепляется парус. Затем вместе со всеми другими лодками она отправляется в пробный рейс. Но это не соревнования в строгом смысле слова. Лодка вождя, которая и впрямь бывает, как правило, самой лучшей и самой быстрой, в любом случае всегда выиграет это состязание. Даже если она и не плывет быстрее, другие наверняка будут плыть сзади. Пробный рейс – это скорее демонстрация новой лодки рядом с другими.

Чтобы конкретно проиллюстрировать церемониал, связанный с постройкой лодки и спуском ее на воду, я лучше расскажу один действительный случай. То есть я опишу тасасориа, который я видел на побережье Каулукуба в феврале 1916 г., когда в Касана’и спускали на воду новую лодку. В пробном рейсе участвовало восемь лодок, то есть все лодки из Киривина, составляющие то, что я назвал «сообществом кула», или социальную группу, которая предпринимает экспедиции кула совместно и совершает обмены ценными предметами.

Большим событием, которое послужило причиной постройки и обновления лодок, была экспедиция кула, намеченная То’улува и его сообществом кула. Они должны были плыть на восток – на Китава, Ива или Гава, возможно даже до Мурува (остров Вудларк), хотя с этим островом туземцы не имеют непосредственного обмена кула. Как обычно в таких случаях, за несколько месяцев до приблизительной даты плавания начали строиться планы и делаться прогнозы, заново рассказываться истории о прежних путешествиях. Старики погружались в воспоминания и рассказывали о том, что их родители рассказывали о тех временах, когда еще не было известно железо и когда приходилось плавать на восток за зеленым камнем, добываемым в Сулога, на острове Вудларк. И, как это всегда бывает, когда у деревенских очагов толкуют о будущих событиях, воображение выходит за все границы вероятного, а надежды и ожидания становятся все больше и больше. В конце концов каждый действительно начинает верить в то, что его экспедиция доплывет по крайней мере до самого восточного края архипелага Маршалла Бенетта (Гава), хотя в действительности она не смогла доплыть и до границ Китава.

По этому случаю в Касана’и пришлось строить новую лодку, что было сделано самим Ибена, вождем этой деревни, который по своему рангу равен высшему вождю (в действительности его родственнику), хотя власть его и меньше. Ибена был опытным строителем и хорошим резчиком по дереву, и не было той разновидности магии, в которой он, по его словам, не был бы силен. Лодку построили под его руководством; он сам вырезал доски и совершил магию, и, конечно, был толивага.

В Омаракана конструкцию лодки пришлось слегка изменить; она была заново перевязана и перекрашена. Для этого вождь То’улува вызвал мастера-строителя и резчика с острова Китава – того самого, который пару лет назад построил эту лодку. Для лодки Омаракана нужно было сделать и новый парус, так как старый был слишком мал. Церемония тасасориа (спуск на воду и регата) должна была по праву проходить на побережье Касана’и, но поскольку братская деревня Омаракана играла более важную роль в округе, торжество состоялось в Каулукуба на его морском берегу.

Близился назначенный срок, и вся округа жила подготовкой, поскольку прибрежные деревни должны были привести свои лодки в порядок, а жители внутриостровных сообществ должны были приготовить праздничные наряды и пищу. Пища была предназначена не для еды: ее собирались преподнести вождю для его сагали (церемониальная раздача). Только женщинам из Омаракана приходилось готовить праздничный пир, который должен был состояться после возвращения с тасасориа. Если все женщины вечером отправляются в чащу, чтобы набрать побольше дров, то на Тробрианах это всегда считается признаком того, что приближается какое-то торжественное событие. На следующее утро эти дрова будут использованы для кумкумули, выпекания пищи в земляной печи, что является одной из форм приготовления пищи во время торжественных событий. Вечером в канун церемонии тасасориа люди из Омаракана и Касана’и были все еще заняты многими другими приготовлениями, бегали на берег и назад, наполняли корзины ямсом для сагали, готовили праздничные наряды и украшения на следующий день. Праздничный наряд для женщины – это новая юбка из травы, блестящая свежими красной, белой и фиолетовой красками, а для мужчины – заново выбеленная, снежно-белая набедренная повязка, сделанная из стеблей листьев пальмы арека.

Ранним утром в назначенный день пища была разложена по корзинам из плетеных листьев, поверх нее лежала личная одежда, и все это, как обычно, было прикрыто сложенными циновками и вынесено на берег моря. Женщины несли на головах большие корзины в виде больших перевернутых колоколов, мужчины несли на плечах жерди, причем с каждого конца жерди свисало по две корзины в виде мешков. Другие мужчины несли весла, лопасти, снасти и парус, поскольку это все всегда хранится в деревне. Несколько мужчин из одной деревни принесли прямо на раибоаг (коралловый берег) сделанную из палочек одну из больших призматических емкостей для пищи: ее собирались подарить вождю Омаракана как долю в сагали. Вся деревня пришла в движение, и на ее окраине сквозь обступающие ее рощи можно было увидеть группы людей из внутренних районов, быстро идущих к побережью. Вместе с группой высокопоставленных лиц я покинул деревню около восьми утра. Пройдя через рощицу плодовых деревьев и пальм, которые вокруг деревни Омаракана растут особенно густо, мы вышли на заключенную между двумя стенами зелени обычно монотонную тробрианскую дорогу, которая тянулась среди низких кустов. Вскоре мы вышли к занятому огородами пространству и за легкой покатостью увидели поднимающиеся склоны раибоаг, покрытые буйной растительностью, среди которой тут и там вздымались монументальные валуны из серых кораллов. Через них вела тропинка, петляя среди небольших провалов и выступающих скал, между огромными, старыми деревьями фикуса, с широко разросшимися стволами и воздушными корнями. На вершине рифа перед нами вдруг блеснуло сияющее сквозь листву голубое море, а до наших ушей докатился рокот волн, плещущих о рифы. Вскоре мы очутились среди толпы, собравшейся на берегу около большого лодочного сарая в Омаракана.

Около девяти часов все уже собрались на побережье. Во всю силу светило восходящее солнце, хотя оно и не поднялось достаточно высоко для того, чтобы лить свой свет прямо сверху, оказывая мертвящее воздействие тропического полдня, когда тени вместо того, чтобы выделять детали, стирают всякую вертикальную поверхность, делая всё тусклым и бесформенным. Побережье так и сияло веселыми красками, а живые коричневые тела прекрасно смотрелись на фоне зеленой листвы и белого песка. Аборигены умастили себя кокосовым маслом, разукрасили себя цветами, раскрасили лица. В их волосы вплетены большие красные цветы гибискуса, а венки из белых, прекрасно пахнущих цветов бутиа венчают их густые черные волосы. То была отличная выставка резьбы по эбеновому дереву, палочек и ложек для извести. Были там и украшенные горшочки для извести, и такие предметы украшения, как пояса из красных раковинных дисков или из маленьких раковин каури, носовые палочки (теперь ими уже совсем редко пользуются) и множество других предметов, так хорошо знакомых каждому по этнографическим музейным коллекциям, где их обычно называют «церемониальными», хотя, как уже было сказано выше (глава III, разд. III), им больше подходило бы название «парадные предметы», поскольку это гораздо больше соответствовало бы их действительному назначению.

Такие народные празднества, которые подобны описанному здесь, являются теми случаями, когда парадные предметы, иногда отличающиеся изумительным художественным совершенством, появляются в туземной жизни. До того, как мне представилась возможность увидеть искусство аборигенов во время настоящего показа в их подлинных, «жизненных» декорациях, мне всегда казалось, что существует определенное несоответствие между их художественным исполнением и общей грубостью первобытной жизни – грубостью, которая особенно явно проступает в эстетической сфере. Часто в наших представлениях с понятием «дикаря» ассоциируются засаленные, грязные голые тела, кишащие вшами лохматые головы, и прочие реалистические черты, что во многих отношениях подтверждается и самой действительностью. Однако это несоответствие сразу же исчезает, стоит только увидеть туземное искусство в свойственном ему обрамлении. Празднично одетая толпа аборигенов, золотисто-бронзовый цвет их чистой и умащенной кожи, оттененной сияющей белизной, краснотой и чернотой перьев и украшений, искусно вырезанные и отполированные предметы из эбенового дерева, мастерски сделанные горшочки для извести – все это уже само по себе своеобразно и элегантно, и ни одна деталь художественного исполнения не выглядит гротескной или дисгармоничной. Существует очевидная гармония между праздничным настроением аборигенов, демонстрацией цветов и форм, и той манерой, в которой они надевают и носят свои украшения.

Прибывшие издалека и те, кто из-за долгого пути попортили раскраску и украшения, моются водой и умащаются маслом кокосового ореха непосредственно перед тем, как прибыть на место торжеств. Как правило, лучшая раскраска наносится позже, когда приближается кульминационный момент торжества. В этом же случае, после окончания подготовительных действий (распределение пищи, прибытие других лодок) и перед самым началом регаты, аристократия Омаракана – То’улува, его жены, дети и родственники – удаляются за навесы около сарая для лодки и начинают по полной программе раскрашивать лица красным, белым и черным. Для этого раскалывают молодой орех бетеля, смешивают его с известью и растирают пестиком в ступке; затем добавляют немного ароматической черной смолы (сайаку) и белой извести. Поскольку обычай пользоваться зеркалами еще не очень распространен на Тробрианах, один человек раскрашивает лицо другому, причем оба они проявляют большую заботу и терпение.

Многочисленная толпа проводит весь день, почти не подкрепляя себя пищей – черта, явно отличающая киривинские торжества от наших понятий о развлечениях или пикниках. Не готовится никакой еды, лишь кое-где кто-то подкрепляет себя несколькими бананами и ест зеленые кокосовые орехи. Но даже и эта скромная пища потребляется весьма умеренно.

Как всегда в таких случаях, люди собираются группами; посетители из каждой деревни отдельно. Местные аборигены держатся вблизи своих лодочных сараев, жители Омаракана и Курокаива по естественному обычаю собираются на побережье Каулукуба. Прибывшие из других мест также держатся вместе на берегу соответственно местным разделениям. Так, люди из северных деревень толпились на северной части берега, южане направлялись в сторону юга, и поэтому жители соседних деревень и здесь оказывались рядом. В толпе никто не смешивался, и люди не переходили из одной группы в другую. Никто не покидал своего места. Аристократы поступали так из чувства собственного достоинства, люди низкого звания – из предписанной обычаем скромности. То’улува в течение всего мероприятия просидел на специально воздвигнутом для этой цели помосте, с которого он сходил только для того, чтобы подойти к своей лодке и подготовить ее к рейсу.

Лодочный сарай Омаракана, вокруг которого собрались вождь, его близкие и другие жители деревни, был центром всех действий. Под одной из пальм был возведен довольно высокий помост для То’улува. Перед сараями и навесами стояли в ряд призматические емкости с провизией (пвата’и). Их тут поставили накануне жители Омаракана и Касана’и, частично наполнив их ямсом. Остальную пищу должны были принести люди из других деревень в день лодочных состязаний. Поскольку туземцы приходили сюда именно в этот день, деревня за деревней, то они приносили свою долю, а прежде чем разместиться на предназначенных им местах на побережье, они наносили визит вождю и оставляли ему подношения, которые клались в одно из пвата’и. Не каждая деревня приносила свою долю, однако большинство это делало, хотя из некоторых деревень приносили всего по несколько корзин. А вот одна деревня принесла наполненный ямсом целый пвата’и и преподнесла все это вождю.

Тем временем прибыли восемь лодок, включая лодку Касана’и, которая этим утром при совершении соответствующего магического обряда была церемониально спущена на воду на собственном берегу примерно за полмили отсюда. Лодка из Омаракана тоже была спущена на воду в это утро (снимок ХХХ) при совершении того же магического обряда. Его должен был совершить вождь То’улува, но поскольку он почти не умеет запоминать магических заклинаний (да он и впрямь никогда не совершил ни одного магического обряда из тех, которые ему положено совершать по рангу и по должности), то на этот раз ритуал был совершен одним из его родственников. Это типичный случай, когда правило, очень строго формулируемое аборигенами, когда вы их об этом спрашиваете, в действительности часто соблюдается с послаблениями. Если вы спросите их об этом прямо, то каждый из них ответит, что этот ритуал, как и все другие обряды мвасила (магия кула), должен совершаться толивага. Однако всякий раз, когда ему нужно было этот обряд совершить, То’улува находил какую-нибудь отговорку и поручал его исполнение другому.

Когда прибыли все лодки и собрались жители всех важнейших деревень (около одиннадцати часов пополудни), было проведено сагали (церемониальная раздача провизии). Пища раздавалась людям из разных деревень, а особенно тем, кто принимал участие в соревнованиях или помогал в постройке новой лодки. Таким образом, провизия, принесенная перед началом сагали всеми деревнями, была попросту перераспределена между ними, причем значительное ее количество добавил сначала сам вождь, что и является обычным для сагали. В этом случае, разумеется, львиная доля досталась жителям Китава, которые помогали при постройке лодки.

После завершения сагали лодки были собраны в одно место, и туземцы начали готовить их к рейсу. Были поставлены мачты, приведены в порядок крепления, приготовлены паруса (см. снимок XXXI). Потом все лодки отчалили и собрались в полумиле от берега за окаймляющим его рифом и по знаку кого-то из людей в одной из лодок все они тронулись с места. Как уже было сказано ранее, такие гонки не являются в полном смысле слова состязаниями, когда лодкам положено стартовать строго в один и тот же момент и пройти одно и то же расстояние, всегда, чтобы стало абсолютно ясно, которая из них оказалась самой быстрой. В этом случае, как всегда, был просто смотр лодок, плывущих с той скоростью, которая им привычна, – смотр, когда все они стартовали примерно в одно и то же время, плыли в одном и том же направлении и проплыли практически одно и то же расстояние.

В соответствии с расписанием событий, сагали закончилось перед полуднем. Потом наступил перерыв, а потом, около часа пополудни, туземцы принялись снаряжать лодки. Потом опять наступила передышка, так что регата началась не ранее трех часов пополудни. Все мероприятие закончилось около четырех, а полчаса спустя лодки из других деревень начали отплывать домой; люди с побережья разошлись, так что с заходом солнца (то есть около шести часов) берег уже почти опустел.

Такой была церемония тасасориа, которую я наблюдал в феврале 1916 г. С точки зрения зрелищности она была прекрасна. Поверхностный наблюдатель почти не уловил бы в ней никакого признака влияния или вмешательства белого человека. Я был единственным белым человеком, который там присутствовал, да, кроме меня, всего два-три туземных учителя-миссионера в белых хлопчатых одеждах. А среди всех остальных присутствующих редко-редко у кого был цветной лоскуток, повязанный наподобие шейного платка или головного убора. Все же остальное представляло собой только сборище голых коричневых тел, блестящих кокосовым маслом, украшенных новыми праздничными нарядами и мелькавшими то тут, то там трехцветными женскими юбками из травы (см. снимки XXX и XXXI).

Но, увы: тот, кто постарался бы вглядеться в то, что под этой поверхностью, заметил бы некоторые признаки упадка и те глубокие перемены, которые представляют собой нечто отличное от того, чем должно было бы быть это туземное собрание в его исконном виде. Да и впрямь: всего три поколения назад даже и внешняя форма торжеств была бы совершенно иной. Туземцы тогда были наверняка вооружены щитами и копьями, а некоторые имели украшенное оружие в виде больших мечей-палиц из твердого дерева, массивных эбеновых палиц или небольших метательных палок. Внимательному наблюдателю предстало бы гораздо больше украшений – таких как носовые палочки, изящно вырезанные ложки для извести, сосуды их тыквы с выполненным выжиганием орнаментом. Некоторые из них теперь или совсем вышли из употребления, или сделаны гораздо хуже и лишены украшений.

Однако другие, и гораздо более глубокие перемены произошли в социальных условиях. Три поколения назад и лодок на воде, и людей на берегу было бы значительно больше. Как уже отмечалось выше, в старину в Киривина было около двадцати лодок, против сегодняшних восьми. Кроме того, куда более сильное влияние вождя и большая, в сравнении с нынешней, важность события наверняка привлекли бы больше людей (численность которых тогда тоже была большей). Сегодня внимание туземцев поглощают иные интересы – такие как ныряние за жемчугом, работа на плантациях белого человека, а многочисленные события, связанные с работой миссий, чиновников или купцов, снижают значимость старых обычаев.

Кроме того, в старые времена люди на берегу были бы гораздо теснее привязаны к местным подразделениям: жители одной деревни держались бы вместе плотнее и недоверчиво, даже враждебно смотрели бы на другие группы – а особенно на те, с которыми их связывает наследственная вражда. Общая напряженность прерывалась бы перепалками и даже небольшими драками – особенно в момент расхождения по домам и на обратном пути.

Один из важнейших моментов зрелища, о котором туземцы, пожалуй, думают больше всего – показ провизии, – тоже выглядел бы совсем иначе. Вождь, которого я видел сидящим на помосте в окружении только нескольких жен и не вызывающим почти никакого внимания, в прежних обстоятельствах имел бы втрое больше жен и, следовательно, свойственников. А поскольку именно они служат для него источником большей части дохода, он тогда устроил бы куда больший сагали, чем ему это по силам теперь.

Три поколения назад все событие было бы для туземцев куда торжественней и драматичней. Да и само расстояние до соседнего острова Китава кажется теперь гораздо меньше. В прошлом его нельзя было, как теперь, преодолеть на паровом судне белого человека. Тогда лодки с побережья были единственным средством туда добраться и потому их ценность в глазах туземцев должна была быть еще выше, хотя и сегодня они их чрезвычайно ценят. Очертания далеких островов и маленькая флотилия лодок на берегу были для туземцев первым актом большой заморской экспедиции и куда более значительным, чем теперь, событием. Богатые трофеи браслетов, прибытие многих вожделенных вещей и привезенные из далеких стран новости – все это в давние времена значило гораздо больше, чем может значить теперь. Война, танцы и кула привносили в племенную жизнь романтический и героический элементы. Теперь, когда войны запрещены правительством, танцы под влиянием миссионеров дискредитированы, остается один только обмен кула, но даже и он лишен теперь части своего очарования.

II

Прежде чем перейти к следующему этапу, мы должны прервать описание очередных событий экспедиции кула и рассмотреть некоторые имеющие более общую важность вопросы. В ходе этого повествования я затронул, хотя и не останавливаясь на них подробно, некоторые проблемы социологии труда. В начале предыдущей главы было упомянуто, что постройка лодки требует определенной организации труда, и мы действительно могли убедиться в том, что в ходе постройки употребляются различные виды работ, а в особенности ближе к концу приходится много трудиться коллективно. Мы видели и то, что во время церемонии спуска на воду владелец лодки расплачивается со специалистом и его помощниками. Следовательно, эти два пункта – организация труда, и в частности, коллективный труд и система оплаты работы специалистов – должны быть рассмотрены шире.

Организация труда. Прежде всего важно понять, что киривинец способен работать хорошо, производительно и систематически. Однако он должен иметь эффективный стимул к работе – будь то та или иная обязанность, налагаемая правилами племенной жизни, будь то приманка в виде амбиций и ценностей, подсказанных обычаем и традицией. Перспектива прибыли, зачастую являющаяся стимулом работы в более цивилизованных обществах, в туземных условиях никогда не побуждает к работе. А потому оказываются неудачными попытки белого человека заставить туземца работать под влиянием этого стимула.

Именно поэтому традиционное мнение о ленивом и беспечном туземце не только стало обычной присказкой среднего белого поселенца, но попадается и в хороших книгах о путешествиях и даже в серьезных этнографических описаниях. Для нас труд является (или был до недавнего времени) товаром, который, как всякий прочий товар, продается на свободном рынке. Человек, привыкший мыслить категориями расхожей экономической теории, будет естественно оперировать понятием спроса и предложения и потому применять их к работе туземцев. Люди несведущие думают точно так же, хотя и не такими учеными терминами, и видя, что туземцы работают на белого человека плохо, даже и тогда, когда с ними достаточно хорошо обращаются, приходят к выводу, что они мало способны к труду. Эта ошибка объясняется той же причиной, которая лежит в основе всех наших ошибочных представлений о людях разных культур. Если вы вырвете человека из его социальной среды, то тем самым вы лишите его почти всех стимулов к моральной устойчивости, экономической производительности, лишив его даже и интереса к жизни. И если потом вы будете оценивать его по моральным, правовым или экономическим критериям, так же чуждым его сути, то в результате вы получите только карикатуру на него.

Однако туземцы способны не только к энергичной, систематической и умелой работе; их социальные условия создают еще и возможность применения организованного труда. В начале IV главы мы уже дали очерк социологии постройки лодки, и теперь, когда мы уже знаем подробности ее этапов, представляется возможность подтвердить вышесказанное и сделать некоторые выводы относительно организации труда. А поскольку мы так часто используем это выражение, я должен еще раз подчеркнуть, что туземцы способны к организованной работе и что это спорное утверждение не является трюизмом, что должны показать дальнейшие рассуждения. Уже упомянутое мнение о ленивом, индивидуалистическом и эгоистичном дикаре, который живет дарами природы, дожидаясь, пока они созреют и упадут ему в рот, имплицитно исключает возможность выполнения эффективной работы, интегрированной социальными факторами в организованное усилие. И опять-таки среди специалистов распространено повсеместно принятое мнение о том, что дикари низшего уровня развития находятся на доэкономическом этапе индивидуального поиска пропитания, тогда как дикари более развитые (такие, например, как тробрианцы) живут обособленным домашним хозяйством. И это мнение также игнорирует (если не исключает ее эксплицитно) саму возможность социально организованного труда.

Согласно общему мнению, в туземных обществах каждый работает для себя, или же члены каждой семьи работают так, чтобы добыть для нее все необходимое. Конечно, лодку (и даже масава) члены одной семьи сделать могут, хотя и не так успешно и с большими затратами времени. Так что заранее нельзя предсказать, что именно может потребоваться – организованная работа или труд одного человека либо малой группы без какой-либо поддержки со стороны. Да и впрямь: мы видели, что при постройке лодки действует определенное число людей, каждый из которых выполнял определенное и трудное задание, хотя их объединяла общая цель. Отдельные задания отличались различными социальными функциями: некоторым работникам предстояло стать настоящими владельцами лодки, другие, принадлежа к другому сообществу, выполняли эту работу только по долгу службы перед вождем. Для некоторых стимулом к работе была перспектива получить непосредственную выгоду от пользования лодкой, другие же получали плату. Мы также видели, что сруб дерева, его долбление и украшение в некоторых случаях выполнялись разными людьми, но их мог бы выполнять и один человек. Такие кропотливые работы, как связывание, конопаченье и раскраска, а также изготовление паруса, выполнялись коллективно, а не индивидуально. Все эти различные действия были направлены к одной цели – наградить вождя или главу деревни титулом владельца лодки, а всему сообществу предоставить право пользоваться ею.

Очевидно, что такая дифференциация действий, скоординированных в соответствии с общей целью, требует наличия хорошо развитой социальной системы, чтобы ее поддерживать, и что, с другой стороны, этот социальный механизм должен быть связан с пронизывающими его экономическими факторами. Должен быть вождь, расцениваемый как представитель группы; ему должны принадлежать определенные формальные права и привилегии, а также определенный авторитет; кроме того, он должен иметь в своем распоряжении часть богатств сообщества. Необходим также человек или люди, обладающие достаточным знанием для того, чтобы управлять техническими действиями и координировать их. Все это очевидно. Но нужно еще ясно сознавать, что той реальной силой, которая объединяет всех людей и привязывает их к той или иной работе, является подчинение обычаю, традиции.

Каждый человек знает, чего от него ждут в силу его положения, и делает это – значит ли это для него получение привилегии, выполнение какой-то задачи или же покорность своему status quo. Он знает, что так было всегда, так делается всюду вокруг него, так всегда и будет. Власть вождя, его привилегии, обрядовый обмен дарами между ним и обществом – все это образует, так сказать, просто механизм, посредством которого действует сила традиции. Ведь здесь нет организованных средств принуждения, которыми власть имущие могли бы навязывать свою волю – как, например, в данном случае. Порядок держится благодаря непосредственной силе приверженности каждого к обычаю, правилам и законам, благодаря тем же психологическим влияниям, которые в нашем обществе удерживают светского человека от совершения чего-то такого, что считается «неправильным». Выражение «сила – это закон» наверняка не может быть применено к Тробрианскому обществу. «Традиция – это закон, а то, что законно, обладает силой» – скорее так звучало бы правило, которым подчиняются социальные силы на Бойова, и я даже сказал бы, что и во всех туземных обществах на этом уровне культуры.

Все детали обычая, все магические формулы, все обрамление церемониала и ритуала, сопутствующее постройке лодки, – все это добавляет веса социальной схеме обязанностей. На важность магических представлений и ритуалов магии как составляющих сил уже было указано в начале этого описания. Легко заметить, что все принадлежности церемонии, то есть магия, украшения и публичное участие составляет одно целое с самой работой, служит поддержанию ее порядка и организации.

Следовало бы подробнее остановиться еще на одном вопросе. Я говорил об организованной и коллективной работе. Эти два понятия не синонимичны, и лучше воспринимать их отдельно. Как уже подчеркивалось, организованная работа предполагает кооперацию нескольких социально и экономически отличных элементов. Однако же когда некоторое число людей работает бок о бок, выполняя одну и ту же работу без какого-либо технического разделения труда или без социальной дифференциации функций, то это уже совсем другая вещь. Следовательно, вся постройка лодки в Киривина является результатом организованной работы. Но работа двадцати-тридцати человек, одновременно занятых связыванием или конопаченьем лодки, является совместной работой. Эта форма работы имеет большое преимущество с психологической точки зрения. Она в большей степени стимулирует и гораздо интересней; она допускает соревнование, что повышает качество работы. То, что один или два человека могли бы сделать за месяц работы, двадцать или тридцать человек могут сделать за день. В некоторых случаях (как, например, при перетаскивании тяжелой колоды из джунглей в деревню) объединение сил почти обязательно. На самом деле лодка могла бы быть выдолблена на месте, на раибоаг, а затем всего несколько мужчин при некоторой сноровке могли бы вытащить ее на берег, но это повлекло бы за собой многочисленные трудности. Таким образом, в некоторых случаях совместная работа имеет необыкновенное значение, а во всех – значительно ускоряет дело. С социологической точки зрения это важно, поскольку подразумевает взаимопомощь, обмен услугами и разного рода солидарность в работе.

Совместная работа является важным фактором в племенном хозяйстве тробрианских туземцев. Они прибегают к ней при строительстве жилых хижин и хранилищ, в некоторых ремеслах, при перевозке грузов – особенно в период уборки урожая, когда из деревни в деревню приходится переносить большие количества продуктов – часто на очень большие расстояния. Во время ловли рыбы, когда в море выходит несколько лодок, но каждая ловит для себя, о совместной работе не скажешь. Но, с другой стороны, когда они рыбачат бригадой и каждая лодка выполняет условленную задачу (как это иногда бывает), то здесь мы уже имеем дело с организованной работой. Совместная работа основана также и на обязанностях уригубу, или свойственников. Это значит, что свойственники должны помогать человеку всякий раз, когда он нуждается в их сотрудничестве. В случае вождя эта помощь осуществляется широкомасштабно, так что на него работают целые деревни. Если речь идет об обычном члене племени, то ему будут помогать всего несколько человек. После выполнения работы всегда проводится распределение провизии, что, однако, вряд ли можно считать платой, поскольку оно не пропорционально выполненной каждым работе.

Однако более значительную роль совместная работа играет в земледелии. Здесь существуют по меньшей мере пять различных форм коллективной работы, причем каждая из них имеет отдельное название и отличается своей социальной природой. Когда вождь или начальник зовет членов деревенского сообщества и они соглашаются совместно обрабатывать свои огороды, это называется тамгогула. Если это уже решено и приближается время корчевать заросли под новые огороды, то на центральной площади происходит праздничный пир, после чего все мужчины идут срезать (такайва) заросли на участке вождя. Затем они приступают к корчеванию зарослей на участке каждого: все работают на одной делянке в течение дня, получая в этот день пищу от владельца огорода. Эта процедура повторяется на каждом последующем этапе земледельческой работы, то есть при огораживании, посадке ямса, подноске подпор и, наконец, при прополке, которой занимаются женщины. Некоторые работы часто каждый выполняет в одиночку сам для себя: это, например, приведение огорода в порядок после сжигания зарослей, очищение корней ямса, когда на них начинают образовываться клубни, и некоторые этапы уборки урожая.

Во время всей работы проводится, как правило, несколько общих пиров, а один из них происходит в конце периода тамгогула. Такой порядок во время обработки огородов устанавливается в те годы, когда происходят большие церемониальные танцы или другие племенные празднества. Обычно это очень задерживает ход работы, которую потом делают быстро и энергично, а для этого, судя по всему, очень подходит коллективный труд.

Когда несколько деревень договариваются обрабатывать огороды совместно, это называется лубалабиса. Две эти формы коллективной работы не особенно отличаются одна от другой – скорее своими названиями, а еще тем, что в случае лубалабиса управляет всей процедурой не один, а несколько вождей или начальников. Лубалабиса происходит только в том случае, когда имеется несколько маленьких деревень по соседству друг с другом – например, в случае группы деревень Синакета, Каватариа, Кабваку или Йалака.

Когда вождь, глава деревни, или богатый и влиятельный человек созывает зависимых от него людей или свойственников для работы на него, это называется кабуту. Владелец должен кормить всех совместно работающих. Кабуту обычно организуется для выполнения какого-либо вида земледельческих работ: например, глава деревни может позвать жителей этой деревни вырубить для него заросли, или произвести посадки, или соорудить изгородь. Очевидно, что всякий раз, когда требуется коллективный труд для помощи одному человеку (речь может идти о строительстве его дома или хранилища для ямса), то совершается работа типа кабуту. Так ее и называют туземцы.

Четвертая форма коллективной работы называется та’ула и совершается всякий раз, когда несколько деревень договариваются, что на каком-то этапе земледельческой работы они будут трудиться вместе на основе взаимности. Никаких больших или специальных оплат не производится. Этот же вид совместной работы, распространяющийся на все этапы земледельческих работ, называется кари’ула: его можно считать пятой формой коллективной работы в огородах. И, наконец, специальное слово тавиле’и употребляют тогда, когда хотят сказать, что огороды были обработаны индивидуально и что каждый работал на собственном участке. Однако, как правило, участки вождя (а особенно влиятельного вождя высокого ранга) всегда обрабатываются коллективно, что касается также и некоторых привилегированных участков земли, на которых в данный год магия совершается в первую очередь – совершается необыкновенно зрелищно.

Таким образом, существует несколько различных форм коллективной работы, и они имеют гораздо больше интересных черт, которые мы не можем упомянуть в этом коротком очерке. Совместная работа при постройке лодки, очевидно, принадлежит к типу кабуту. На постройку лодки вождь может собрать большое количество жителей всего района; начальник значительной деревни получает помощь от всего своего сообщества, тогда как человек незначительный (такой, например, как меньшего ранга начальник из Синакета или Вакута) вынужден полагаться на своих друзей из деревни и на своих свойственников. Во всех этих случаях людей побуждает к работе зов долга, поддерживаемый обычаем. Плата имеет второстепенное значение, хотя в некоторых случаях она может быть и существенной. Как мы видели в I разделе этой главы, раздача продуктов во время спуска лодки на воду является именно такой формой оплаты. В прежние времена свинина, большое количество орехов бетеля и кокосов, а также сахарного тростника составляли для туземцев настоящий пир.

Другим важным с экономической точки зрения моментом является плата, какую вождь дает строителю лодки. Лодку Омаракана, как мы видели, сделал для То’улува специалист из Китава, которому за это заплачено продуктами, свиньями и ваигу’а (туземными драгоценностями). В наши дни, когда власти вождей пришел конец, у них для поддержания своего положения гораздо меньше богатства, чем раньше, и они даже не могут применить ни малейшей силы. Общий упадок старинных обычаев подорвал традиционную почтительность и преданность их подданных, и потому строительство специалистом для вождя лодок и других предметов богатства является только бледным подобием того, что было раньше. В прежние времена это считалось одной из важнейших черт тробрианской племенной жизни в ее экономическом аспекте. Примером этому является постройка лодки, которую в старину вождь никогда не строил своими руками.

Здесь достаточно сказать, что всякий раз, когда лодка для вождя или начальника делается мастером, то ему следует заплатить предварительным подношением пищи. В течение всей работы строителя он получает временные дары провизией. Если он живет вдали от своего дома, как строитель из Китава, работающий на побережье Омаракана, то толивага его кормит и дает ему лакомства в виде кокосовых орехов, орехов бетеля, свиного мяса, рыбы и фруктов. Если же он работает в собственном доме, то толивага будет ему через короткие промежутки времени приносить отборную пищу, поглядывая за тем, как продвигается работа. Это кормление работника или доставка ему отборной пищи называются вакапула. После окончания строительства лодки главный строитель во время церемониального разделения продуктов получает существенный подарок. Размер этого дара таков: несколько сотен корзин, полных ямса, одна или две свиньи, связки орехов бетеля и множество кокосовых орехов. Кроме того, ему дают большой каменный топор или свинью, или же пояс из дисков красных раковин и несколько меньших ваигу’а, не относящихся к типу ценностей кула.

В Вакута, где институт вождей не слишком отличен от Синакета и разница в богатстве вождя не так велика, толивага также должен кормить работников во время долбления, изготовления деталей и сборки лодки. Затем, когда лодка уже будет законопачена, строитель получит около пятидесяти полных корзин продуктов. После спуска лодки на воду и пробного рейса строитель передает жене бечеву – символ лодки, а жена, дуя в раковину, дарит ее толивага. Он тут же дает ей охапку бетеля или бананов. На следующий день опять он дает строителю существенный продуктовый дар, известный как йомелу, а затем после ближайшей уборки урожая дает еще пятьдесят-шестьдесят полных корзин ямса в качестве карибудабода, или завершающего дара.

Я взял данные двух конкретных примеров, один из которых я наблюдал в Киривина, а другой – в Вакута, то есть как в том районе, где власть вождя наибольшая, так и там, где дистанция в ранге и богатстве между вождем и обычным членом племени всегда была не больше, чем рудиментарной. В обоих случаях плата дается, но в Киривина она больше. В Вакута она, понятно, является скорее обменом услугами, тогда как в Киривина вождь и содержит строителя, и награждает его. В обоих случаях мы имеем дело с обменом профессиональных услуг на продукты, которые даются строителю во время работы как содержание.

III

Теперь перейдем к следующему церемониальному и являющемуся обычным эпизоду в последовательности событий кула, то есть к показу новой лодки друзьям и родственникам толивага. Этот обычай называется кабигидойа. Тасасориа (спуск лодки и пробный рейс) является, конечно, в то же время и последним актом строительства лодки, а по сопутствующему магическому ритуалу и предварительному испытанию плаванием он является и одной из начальных стадий кула. Кабигидойа, будучи показом новой лодки, относится к ряду строительных церемониалов, но, будучи экспедицией за продовольствием, относится к кула.

Лодкой управляет обычная команда, она оснащена и снабжена всем необходимым, то есть веслами, черпаком и сигнальной раковиной. И вот она отправляется в короткий рейс к берегам соседних деревень. Если лодка принадлежит такому составному поселению, как Синакета, то она останавливается у берега каждой относящейся к ней деревни. Раздается звук сигнальной раковины, и жители деревни понимают: «Прибыли люди кабигидойа». Экипаж остается в лодке, и только толивага выходит на берег, захватив с собой одно весло. Он направляется в дом своего приятеля – главы деревни, и, вставляя весло в дверной проем, произносит следующие слова: «Дарю тебе бисила (лента пандануса); возьми ваигу’а (драгоценности), поймай свинью и сломай нос моей новой лодки». На это местный начальник, преподнося дар, отвечает: «Это катувисала дабала (ломание носа) новой лодки». Это пример удивительного соответствующего обычаю словоупотребления, которое сопровождает обмен дарами и другие церемониальные сделки. Слово бисила (лента пандануса) зачастую употребляется как символ лодки в магических заклинаниях, в связанных с обычаями выражениях и в идиоматических терминах речи. Выбеленные ленты из листьев пандануса привязываются к мачте, снастям и парусу, а специально заколдованный побег пандануса часто прикрепляют к носу лодки для придания ей скорости, и еще одна магия бисила, которая служит тому, чтобы склонить партнера из этой местности к кула.

Приносимые дары не всегда соответствуют стандартам тех, о которых упоминалось в приведенной выше обрядовой фразе. Людям кабигидойа, в особенности из соседних деревень, часто приносят только несколько циновок, несколько дюжин кокосовых орехов, немного бетеля, пару весел и тому подобные малоценные предметы. Но и эти пустяки, полученные во время короткого рейса кабигидойа, не считаются большой прибылью. Ведь мы знаем, что перед экспедицией кула все лодки, скажем в Синакета или Киривина, перестраиваются или обновляются. И потому все то, что лодка получает от всех других во время рейса кабигидойа, должно быть в большем или меньшем объеме возвращено тогда, когда и те, в свою очередь, будут становиться один за другим кабигидойа. Однако вскоре после этого, в назначенный день все лодки поплывут вместе посещать другие районы, и во время этого кабигидойа получают, как правило, более существенные подарки, хотя и их им придется вернуть гораздо позже, спустя год или два, когда люди из района, который они посещали, приплывут к ним назад на свои собственные кабигидойа. Итак, когда лодки Киривина будут выстроены и обновлены для большой экспедиции, они поплывут вдоль берега к югу и сначала остановятся в Оливилеви, где получат подарки от тамошнего вождя, а потом члены команды отправятся посещать внутренние деревни Луба. Потом они достигнут следующей приморской деревни Вавела, откуда, оставив там свои лодки, пойдут в Синакета. Оттуда они отправятся еще дальше на юг к Вакута. Деревни около Лагуны, такие как Синакета и Вакута, нанесут им ответные визиты, когда поплывут на север вдоль западного побережья в сторону Лагуны. Затем они остановятся в Туквауква или Каватариа, а оттуда пройдут по внутренним землям к Киривина, где получат подарки (см. карту IV).

Путешествия кабигидойа, совершаемые жителями Вакута и Синакета, гораздо значительнее тех, которые совершаются из северных или восточных районов, поскольку они сочетаются с предварительной торговлей, в процессе которой путешественники пополняют свои запасы товаров, которые вскоре и потребуются в их поездке к югу – на Добу. Читатели, наверное, помнят, что Кубома – это ремесленный район Тробриан, где производят большую часть тех товаров, которыми эти острова славятся во всей восточной Новой Гвинее. Он расположен в северной части острова и всего лишь в нескольких милях ходьбы от Киривина, но чтобы добраться до него из Синакета или Вакута, нужно плыть к северу. Поэтому жители южных деревень плывут в Каватариа, а оттуда идут островом в деревни Бвойталу, Луйа, Йалака и Кадукваукела, где делают закупки. Обитатели же этих деревень, как только они услышат, что люди из Синакета пристали к берегу в Каватариа, приносят свои товары к лодкам.

В течение одного-двух дней пребывания жителей Синакета в Каватариа там идет оживленная торговля. Туземцы Кубома всегда хотят покупать ямс, поскольку они живут в неплодородном районе и больше занимаются ремесленным производством, чем земледелием. Еще с большей охотой они приобретали бы кокосовые орехи и бетель, которых у них очень мало. Кроме того, они желают в обмен за свои изделия получить изготовленные на Синакета и Вакута диски из красных раковин и перстни из черепахового панциря. За предметы большой ценности жители Синакета готовы заплатить большими глиняными горшками, которые они получают прямо с островов Амфлетт: ведь они получают разнообразные товары в зависимости от того, с какими именно деревнями они совершают обмен. Из Бвойталу они получают прекрасно исполненные и украшенные деревянные блюда разных размеров, глубины и отделки, выполненные из твердой или мягкой древесины; из Бвайтелу, Вабутума и Будувайлака – браслеты из переплетенных волокон папоротника и деревянные гребни; из Будувайлака, Йалака и Кадуквайкела – горшки для извести разных размеров и качества. Из деревень Тилатаула (северо-западный район Кубома) в прежние времена привозились полированные лезвия топориков.

Я не буду входить в технические детали этого обмена и не стану приводить существующего примерного прейскуранта. Нам нужно проследить путь полученных по обмену товаров, следуя дальше на Добу, где мы увидим, как и на каких условиях они опять меняют хозяев. Это позволит нам сравнить цены и тем самым оценить природу сделок в целом. А потому будет лучше отложить рассказ о деталях на потом.

IV

Однако здесь нам представляется необходимым сделать еще одно отступление от непосредственного рассказа о кула и дать очерк различных форм торговли и обмена в том виде, в каком мы их видим на Тробрианах. Ведь главной темой этой книги является кула, то есть форма обмена, и потому я изменил бы главному принципу моего метода, если бы я дал описание только форме обмена, вырванной из ее глубинного контекста, то есть если бы я рассказал о кула, не дав хотя бы общего очерка форм киривинских платежей, даров и обмена.

В главе II, говоря о некоторых чертах тробрианской племенной жизни, я подверг критике расхожие взгляды на экономику первобытного человека. Сторонники этих воззрений рисуют его существом ленивым, независимым и беспечным, хотя в то же время руководимым исключительно строго рациональными и утилитарными мотивами и ведущим себя логично и последовательно. Во втором разделе этой главы я опять вернулся к этой теме, указав на другие ложные положения этой концепции, показав, что неверно считать, будто дикарь способен только к очень простым, неорганизованным и несистематическим формам работы. Другой ошибкой, более или менее явно выражаемой во всех работах о первобытной экономике, является мнение, будто туземцы обладают лишь рудиментарными формами торговли и обмена и что эти формы не играют существенной роли в племенной жизни и осуществляются только спорадически, редко под давлением необходимости.

Идет ли речь о широко распространенной ложной концепции первобытного «золотого века», для которого прежде всего характерно отсутствие какого бы то ни было различия между «мое» и «твое»; идет ли речь о более изощренной концепции, согласно которой существовали этапы индивидуального поиска пропитания и обособленного домашнего хозяйства; или же если мы примем во внимание те многочисленные теории, которые в первобытной экономике не видят ничего, кроме простого поиска еды для существования – ни в одной из этих концепций мы не найдем даже и намека на то реальное положение вещей, которое мы встречаем на Тробрианах, – то есть на то, что вся племенная жизнь пронизана постоянным процессом отдавания и получения и что всякая церемония, всякий правовой и установленный обычаем акт сопровождается материальным даром и ответным даром и что богатство, отдаваемое и принимаемое, является одним из основных инструментов социальной организации, власти вождя и связей родства и свойства[54].

Эти взгляды на первобытную торговлю, – преобладающие, хотя и ошибочные, – кажутся, несомненно, довольно последовательными, то есть при наличии некоторых предпосылок. Теперь эти предпосылки кажутся правдоподобными, хотя и являются ложными, так что было бы неплохо внимательнее их рассмотреть, с тем чтобы иметь возможность отбросить их раз и навсегда. Они основаны на особой разновидности рассуждения, то есть: если в условиях тропиков существует такое обилие всякого рода благ, то зачем хлопотать об обмене этими благами? Зачем, далее, приписывать им какую-либо стоимость? Существует ли какой-либо повод стремиться к богатству там, где каждый без больших усилий может получить столько, сколько захочет? Существуют ли вообще основания для системы ценностей, если они являются результатом как дефицита, так и полезности, если речь идет о таком обществе, где полезные вещи имеются в изобилии? Но, с другой стороны, в тех диких обществах, где так мало предметов жизненной необходимости, очевидно, нет возможности их накапливать и тем самым создавать богатство.

И опять-таки если в диких сообществах, щедро или скудно обеспеченных природой, каждый имеет в равной степени свободный доступ ко всем необходимым для жизни благам, то существует ли при этом какая-либо потребность обменивать их? Для чего дарить полную корзину плодов или овощей, если каждый имеет практически такое же их количество и средства для их добычи? Зачем делать из этого подарок, если он не может быть возвращен иначе, как в той же самой форме[55]?

В основании этого ложного рассуждения лежат две ошибочные предпосылки. Первая состоит в том, что отношение дикаря к материальным благам является чисто рациональным и что, следовательно, в его условиях нет оснований для возникновения понятия богатства или стоимости. Вторая ошибочная предпосылка заключается в том, что нет необходимости в обмене в том случае, если каждый, при определенном трудолюбии и умении, может произвести все, что представляет какую-либо ценность по своему качеству или количеству.

Что касается первого утверждения, то оно неверно ни в отношении того, что может быть названо первичным богатством (то есть пищи), ни в отношении предметов роскоши, которые, безусловно, имеются в тробрианском обществе. Что касается провизии, то аборигены не рассматривают ее просто как пропитание и не считают ее ценной просто потому, что она полезна. Они накапливают провизию не столько потому, что знают, что ямс можно сохранить и употребить в будущем, сколько потому, что им нравится выставлять напоказ свое имущество в виде продуктов питания. Хранилища ямса строятся у них таким образом, чтобы можно было оценить количество продуктов, чему способствуют широкие щели между балками (см. снимки XXXII и XXXIII). Ямс укладывается так, чтобы лучшие его клубни лежали с внешней стороны и были хорошо видны. Специальные сорта ямса, вырастающие до двух метров в длину и весящие по несколько килограммов каждый клубень, оправляются в дерево, украшаются рисунками и вывешиваются на внешней стороне хранилища. То, что право демонстрировать продукты ценится так высоко, можно определить по тому факту, что в деревнях, где проживают вожди высокого ранга, хранилища обычных членов племени должны заслоняться пальмовыми листьями для того, чтобы не конкурировать с хранилищами знати.

Все это свидетельствует о том, что накопление провизии является результатом не только хозяйственной предусмотрительности: нет, оно подстегивается еще желанием показывать ее и повышать свой социальный престиж через владение богатством.

Говоря об идеях, лежащих в основе обычая накопления продуктов на Тробрианах, я имею в виду нынешнюю, действительно существующую психологию туземцев, и я должен настойчиво подчеркнуть, что не предлагаю здесь никаких гипотез относительно «происхождения» или «истории» обычаев и их психологии, оставляя это теоретическим и сравнительным исследованиям.

Другим институтом, проливающим свет на туземные представления о сохранении продуктов, является магия под названием виламалиа, совершаемая после уборки урожая над собранными плодами и во время одной или двух других стадий земледельческих работ. Эта магия должна обеспечить долгую сохранность провизии. Прежде чем наполнить хранилище ямсом, чародей кладет на пол особого рода тяжелый камень и произносит длинное магическое заклинание. Вечером того же дня, после того, как хранилища уже заполнены, он опрыскивает их заколдованным корнем имбиря и совершает обряд над всеми ведущими к деревне дорогами и над центральной площадью. Все это приведет к обилию пищи в этой деревне и будет способствовать длительному хранению продуктов. Но, что здесь для нас важно понять, что эта магия, по представлениям туземцев, должна воздействовать не на пищу, но на жителей деревни. Она приводит к уменьшению аппетита людей и склоняет их, как это представляют туземцы, к употреблению диких плодов с кустарников, плодов манго и хлебного дерева, растущих в деревенской роще, и сдерживает их от поедания ямса (или, по крайней мере, вынуждает их есть в очень малом количестве). Они будут хвастаться тем, что если эта магия совершена хорошо, то половина ямса сгниет в хранилищах и его нужно будет выбросить на вава, мусорные кучи на задворках домов, чтобы очистить место для нового урожая. Здесь мы опять встречаемся с типичным мнением о том, что главной целью собирания продуктов является их выставление напоказ в хранилищах ямса, где он лежит до тех пор, пока не сгниет, чтобы потом быть замещенным новой «выставкой».

Наполнение хранилищ включает в себя двукратный показ продуктов и ряд иных церемониальных действий. Первый показ клубней происходит в огородах сразу же после их выкапывания. Для этого воздвигается шалаш из жердей, крыша которого покрывается толстым слоем побегов таиту. В таких шалашах на земле колышками обозначается круг, и в него бережно, в виде конусообразной кучи, складывается таиту, то есть те обычно маленькие клубни тробрианского ямса, составляющего основу урожая. Занимаются этим очень прилежно, выбирают самые большие корнеплоды, тщательно их очищают и укладывают с внешней стороны кучи. Через две или больше недели хранения ямса в огороде, где им очень восхищаются посетители, владелец огорода созывает группу приятелей или свойственников, которые переносят урожай в деревню. Как уже мы знаем из главы II, этот ямс будет поднесен мужу сестры владельца. Именно в его деревню их и приносят, где их опять раскладывают для показа в конусообразные кучи перед хранилищами. Лишь после того, как клубни полежат здесь несколько дней (иногда даже до двух недель), они складываются в хранилище (см. снимок XXXIII).

И действительно, достаточно увидеть, как туземцы обращаются с ямсом, как они радуются большим клубням, как они выбирают необычные и диковинные экземпляры и выставляют их напоказ, чтобы понять, что существует глубокое, социально стандартизированное чувство, сосредоточенное вокруг основного продукта их огородов. Большие показы продуктов становятся центральной чертой многих фаз их церемониальной жизни. Широкомасштабные поминальные раздачи продуктов, называемые сагали, являются в одном из своих аспектов огромными выставками провизии, связанными с ее перераспределением (см. снимок XXXIV). Во время сбора раннего ямса (куви) первые плоды посвящаются памяти недавно умершего. Во время более поздней, основной уборки таиту (малого ямса) первые выкопанные клубни церемониально приносят в деревню, где ими восхищается все общество. Состязания по добыче провизии, проводившееся между двумя деревнями в период уборки урожая (в старину они зачастую перерастали в настоящую драку), – это еще одна из тех характерных черт, которые проливают свет на отношения туземцев к представленному пищей богатству. По сути, можно даже говорить о настоящем «культе еды» среди туземцев в той мере, в какой пища является центральным объектом большинства их публичных церемоний.

Если речь идет о приготовлении еды, то надо заметить, что с ним связаны многочисленные табу (особенно это касается горшков для готовки). Деревянные блюда, на которых туземцы подают пищу, называются кабома, что означает «табуированное дерево». Сам акт еды, как правило, имеет строго индивидуальный характер. Люди едят в кругу семьи, и даже тогда, когда совершается публичная церемония приготовления пудинга из таро (мона) в больших глиняных горшках, особо табуированных с этой целью (см. снимок XXXV), едят его не все вместе, но в маленьких группах. Глиняный горшок с пудингом проносят по деревне, и сначала, сидя на корточках, из него едят мужчины, а потом женщины. Иногда же пудинг выкладывается из горшка на деревянные тарелки и съедается в кругу семьи.

Я не могу тут входить в многочисленные детали того, что можно было бы назвать социологией еды, но необходимо заметить, что центром тяжести пира является не сама еда, но ее показ и церемониальное приготовление (см. снимок XXXV). Перед тем как заколоть свинью, что всегда является большим кулинарным и торжественным событием, ее сначала приносят и показывают в одной или двух деревнях; потом ее жарят живьем в присутствии жителей этой и соседних деревень, которые наслаждаются зрелищем и визгом истязаемого животного. Потом свинью церемониально и по определенному ритуалу разрезают на куски и делят. Однако само поедание мяса уже не определено ритуальным обычаем: или его едят в хижине, или варят кусок мяса и съедают его по дороге или прогуливаясь вокруг деревни. Однако остатки пира (такие как свиные челюсти или рыбьи хвосты) часто собираются и выставляются в домах или хранилищах ямса[56].

Наибольшее значение туземцы придают количеству съеденной пищи – или съеденной в прошлом или той, что они предполагают съесть в будущем. «Будем есть и есть, пока не стошнит» – такова часто слышащаяся на пирах готовая фраза, целью которой является выразить радость, радость по случаю, причем радость эта аналогична тому удовольствию, которое туземец чувствует при мысли о запасах продуктов, гниющих в хранилище для ямса. Все это показывает, что социальный акт вкушения пищи и связанное с ним гостеприимство чужды сознанию или обычаям тробрианцев, тогда как в обществе принято восхищаться вкусной и обильной пищей и сознанием ее обилия. Естественно, что и тробрианцы, как все живые существа (и люди, и животные, и цивилизованные, и дикие) наслаждаются едой как одной из главных радостей жизни, но она остается индивидуальным актом, и ни сам процесс принятия пищи, ни чувства, с ним связанные, не были социализованы.

Это именно опосредованное чувство, коренящееся, конечно, в реальности удовольствия от еды, которое и придает в глазах туземцев такую ценность еде. Именно эта ценность и делает собранную провизию символом и инструментом власти. Отсюда же проистекает потребность в накоплении и демонстрации. Ценность не является результатом интеллектуально осмысленной полезности или редкости продукта, но результатом ощущений, вызываемых теми вещами, которые, удовлетворяя человеческие потребности, способны вызывать эмоции.

Ценность изготовленных предметов может быть также объяснена через эмоциональную природу человека, а не посредством логического умозрения утилитаристского типа. Однако я думаю, что при объяснении нужно принимать во внимание не столько потребителя этих предметов, сколько того, кто их производит. Туземцы трудолюбивы и умелые ремесленники. Стимулом их работы является не необходимость или потребность заработать на жизнь, но импульс таланта и фантазии в сочетании с развитым эстетическим чувством и тем удовольствием, которое доставляет им их искусство, которое они зачастую считают результатом магического вдохновения. Это особенно относится к тем, кто изготавливает имеющие высокую ценность объекты и всегда является хорошим и любящим свою работу умельцем. В наше время эти туземные мастера проницательно оценивают хороший материал и умеют оценить совершенство работы. Когда им попадает в руки особенно хороший материал, им так и хочется приложить к нему творческие усилия и создавать вещи слишком хорошие для повседневного употребления, но оттого возбуждающие еще большее желание обладать ими как собственностью.

Старательность в работе, совершенство мастерства, разборчивость в материале, неиссякаемое терпение, с которым мастер добивается последнего штриха – все это зачастую бросалось в глаза тем, кто наблюдал туземцев за работой. Это было замечено и некоторыми экономистами-теоретиками, но нам необходимо рассмотреть эти факты с точки зрения их влияния на теорию ценности. Имеется в виду то, что отношение любовного восхищения материалом и самим трудом должно вызвать чувство привязанности к редким материалам и к хорошо сделанным вещам, что должно сказаться на их ценности. Таким образом ценность будет приписана редким формам тех материалов, которые обычно используют ремесленники, – то есть некоторым разновидностям редко встречающихся раковин, особенно пригодных для обработки и полировки, некоторым тоже редким видам древесины (таким, например, как эбен) и, в частности, особым разновидностям того камня, из которого изготавливаются инструменты[57].

Теперь мы можем сравнить наши результаты с теми ошибочными концепциями «первобытного экономического человека», которые были вкратце представлены в начале этого раздела. Мы видим, что ценность и богатство существуют несмотря на обилие вещей и что на самом деле это обилие ценится само по себе. Большие количества продукции производятся независимо от той любой возможной полезности, которую они могли бы иметь – производятся просто из любви к их накоплению ради накопления; пище позволяют портиться и, хотя туземцы имеют все необходимое, что они только могут пожелать, они, однако, всегда хотят иметь больше потому, что это считается признаком богатства. И опять-таки среди производимых предметов (а особенно среди предметов типа ваигу’а, ср. главу III, раздел III) создает ценность вовсе не редкость в отношении их полезности, но и редкость в отношении человеческого мастерства, приложенного к обработке материала. Другими словами, ценятся не те вещи, которые, будучи полезными и даже необходимыми, трудно добываются, поскольку все необходимое для жизни легко доступно тробрианскому островитянину. Нет, ценится такая вещь, в которую ремесленник, нашедший особенно красивый или необычный материал, вынужден был вложить огромное количество труда. Тем самым он создает такой предмет, который является своего рода экономическим монстром: он слишком хорош, слишком велик, слишком хрупок или слишком перегружен украшениями для того, чтобы им можно было пользоваться, но именно поэтому высоко ценимый.

V

Таким образом, мы показали несостоятельность первого утверждения о том, что «в туземных обществах нет оснований для возникновения понятий богатства и ценности». Что же можно сказать о втором утверждении, что «не существует потребности в обмене, в том случае, если каждый своим трудолюбием и умением может произвести все, что представляет ценность в количественном или в качественном отношении»? Но и это утверждение может быть опровергнуто, если осмыслить основополагающий факт туземных обычаев и психологии. Это – любовь к дарению и получению ради них самих, активная радость от обладания богатством, хотя бы и передаваемым из рук в руки.

Изучая любые вопросы тробрианской социологии, описывая церемониальную сторону племенной жизни или религию и магию, мы постоянно встречаемся с отдаванием и получением, с обменом дарами и платежами. Я уже не раз имел возможность упомянуть об этой общей черте, и в главе II, в кратком очерке тробрианской социологии я привел несколько примеров этого. Даже и прогулка по острову (такая, какой мы ее вообразили в этой главе) открыла бы наблюдательному этнографу глаза на эту экономическую истину. Он увидел бы направляющиеся в гости группы людей – женщин, несущих на головах большие корзины с продуктами, мужчин с грузами на плечах – и, разузнав, в чем дело, он узнал бы, что это дары, которые собираются преподнести во исполнение одной из общественных обязанностей. Когда созревают манго, хлебное дерево или сахарный тростник, то приношения из первых плодов вручаются вождю или свойственникам. Доставляемые вождю огромные количества сахарного тростника, переносимые бегущими вдоль дороги двадцатью-тридцатью мужчинами, создают впечатление тропического Бирнамского леса, двигающегося сквозь джунгли. Во время уборки урожая все дороги полны большими группами мужчин, несущих пищу или возвращающихся с пустыми корзинами. С далекого севера Киривина людям приходится бежать около двенадцати миль к заливу Туква’уква, садиться в лодку, плыть несколько миль по мелководной лагуне, а потом еще довольно долго идти внутрь острова из Синакета; и все это затем, чтобы наполнить ямсом хранилище того, кто прекрасно мог бы сделать это сам, если бы он не был обязан отдать весь урожай мужу своей сестры! Демонстрации даров в связи с заключением браков, с торжествами сагали (раздачами продуктов), с платой за магию – все они являются одной из самых живописных характеристик тробрианского огорода, дороги и деревни и должны производить впечатление даже и на поверхностного наблюдателя.

Поэтому должно быть опровергнуто и второе заблуждение, что первобытный человек оставляет у себя все, что ему необходимо, и никогда спонтанно это не отдает. Это не значит, что туземцам не присуща сильная склонность удерживать имущество при себе. Вообразить, будто в этом отношении они отличаются от других человеческих существ, значило бы из одной ошибки впасть в другую, противоположную, также упоминавшуюся, ошибку, будто бы среди туземцев существует своего рода первобытный коммунизм. Совсем наоборот: именно потому, что они так много думают об отдавании, различие между «моим» и «твоим» не только не стирается, но даже усиливается: ведь подарки ни в коем случае не даются случайно, но практически всегда – во исполнение определенных обязательств и с невероятной формальной щепетильностью. Самый основной мотив дарения – тщеславие в демонстрации имущества и власти – сразу же исключает всякое предположение о коммунистических тенденциях или институтах. Не во всех случаях, но во многих передача богатств является выражением превосходства дающего над приемлющим. В других случаях это выражает подчинение вождю, родственнику или свойственнику. И здесь важно понять, что почти во всех формах обмена на Тробрианских островах нет даже и следа стяжательства; как нет и ни малейшей причины смотреть на обмен с чисто утилитарной и экономической точки зрения, поскольку посредством обмена ни одна сторона не приобретает никаких новых благ.

Таким образом, совершенно естественной на Тробрианах можно считать такой вид сделки, при которой А дает Б двадцать корзин ямса, получая взамен маленький отполированный острый камень только для того, чтобы вся эта сделка повторилась за несколько недель в обратном направлении. Опять-таки и на определенной стадии траурного ритуала отдается ценный подарок, а в тот же самый день, но позже точно такие же вещи возвращаются дарителю. Случаи, подобные описанным на примере обычая кабигидойа (раздел III этой главы), когда каждый владелец новой лодки объезжает всех остальных, причем каждый из них отдает назад то, что он получил ранее, – типичны. В случае васи (обмена рыбы на ямс, о котором мы скоро расскажем) через принятие практически бесполезного дара на человека налагается нелегкая обязанность, так что можно говорить скорее о дополнительных хлопотах, чем об увеличении числа предметов потребления.

Мнение о том, будто туземцы могут жить в состоянии индивидуального поиска пропитания или добывания его только для своего хозяйства, в отрыве от какого-либо обмена благами, подразумевает расчетливость, холодный эгоизм и возможность испытывать удовольствие от самого факта обладания предметами потребления. Это мнение, равно как и все опровергнутые выше предположения, не принимает в расчет основное человеческое побуждение показывать свои вещи, делиться ими с другими и дарить. Игнорируется глубоко укорененная склонность к созданию социальных связей путем обмена подарками. Абстрагируясь от всех соображений относительно того, необходимы ли или хотя бы полезны даримые вещи, можно сказать, что отдавание ради самого отдавания является одной из существеннейших черт тробрианской социологии, а, если учитывать очень общую и основополагающую природу этого явления, я склонен утверждать, что это – универсальная черта всех первобытных обществ.

Я подробно остановился на тех экономических фактах, которые на поверхностный взгляд не связаны с кула непосредственно. Но если осознать, что на основании этих фактов мы можем понять отношение туземца к богатству и ценности, то их важность для главной темы наших рассуждений становится очевидной. кула – это высшее и наиболее драматическое выражение туземного понимания ценности, и если мы хотим уяснить все обычаи и действия кула в их подлинном смысле, то мы прежде всего и в первую очередь должны понять ту психологию, на которой они основаны.

VI